о маленьких мальчиках, их больших крашах и к чему это может привести

      Сынмин любил розовый. Он понял это уже очень давно, казалось, еще до того, как пошел в школу. Сначала ему просто нравились розовые платьица на маленьких девочках, которых он иногда встречал на улице, дурацкие розовые банты, прикрепленные на косы все тех же девочек. Потом у него появился красный, и все же ближе к розовому, свитер. Его связала бабушка и подарила в канун рождества. А еще несколькими годами позже Сынмин начал замечать, что розовый ему идет. Ему нравилось, как сидели на нем толстовки этого цвета, как он тонул в них и той мягкости, какую они дарили, словно в сладкой вате.       Розовых вещей у него было немного, и не то чтобы это было плохо, но заставляло грустить холодными зимними вечерами, когда от завывающего ветра за окном приходилось прятаться под коричневыми покрывалами. Когда Сынмин переезжал, то почему-то подумал, что искать комнату будет по цвету ее стен, чтобы обязательно розовый или что-то вроде того. Нашел по итогу с крашеными в голубой, потому что на те деньги, что были в его распоряжении тогда, особенно не повыбираешь, пришлось брать то, что давали.       Сынмин, впрочем, был не против, хотя в его детских мечтах всплывали иногда образы большой-большой кровати с розовыми простынями, огромного окна во всю стену и, пожалуй, мягкого ковра, в который было бы приятно зарываться пальцами.       Поэтому когда Сынмин просыпается и видит розовое в цветочек постельное белье, то первым делом думает, что однажды что-то явно пошло не так, и Вселенная слегка намудрила. Спросонья была ясна как день одна вещь: кровать, на которой он спал, не прилегала к любимой голубой стенке с десятками фотоснимков. Она, казалось, не прилегала вообще ни к какой стенке.       Сынмин, поддаваясь дурацкому порыву, прильнул к чистым, при каждом движении приятно хрустящим, простыням, втянул ноздрями запах кондиционера для белья и тут же отпрянул. Уши залила краска, и это совершенно точно не было хорошим началом дня.       Комнату, в которой он спал, залил дружелюбный солнечный свет, шедший из небольшого окна чуть левее от кровати. Впрочем, кроватью это назвать было сложно, даже матрас, взваленный на деревянные блоки, в квартире друзей Сынмина больше на нее походил. Это же был обыкновенный спальник, лежащий на полу, с виду покрытом ковром. Однако спал Сынмин почему-то сверху, пользуясь этим как матрасом, а сверху уже были постелены розовые простыни, лежала пуховая подушка с вмятиной от сынминовой головы, а накрывало это все теплое одеяло.       Сынмин наконец вспомнил, как попал в квартиру к Хван Хёнджину, а это, очевидно, была она. Вчерашним вечером Судьба круто повернулась, Сынмин пока не понял, чем именно, но курс она свой изменила очень основательно. Как-то так вышло, что дождь, застигнувший его в процессе угасающей работы, продолжался до полуночи и, наверное, прекратился только после рассвета, такого раннего в это время года. Хван Хёнджин, кому пришлось стать для Сынмина тем оплотом сухой одежды и теплого чая, любезно пригласил его в свою квартиру, добираться до которой было отнюдь не так скоро, как он об этом говорил. Хван Хёнджин, впрочем, намекнул, что возражений не принимает. Сынмин мальчик неглупый, ему дважды повторять обычно не приходится.       Но, несмотря на все его упрямые старания, остаться пришлось на ночь, потому что хлюпать в кроссовках по лужам пришлось бы не менее получаса, а потом еще час трястись в электричке и прибыть домой только к двум ночи. Такая перспектива Сынмина, откровенно говоря, не прельщала. А вот возможность остаться наедине очень радовала, по видимому, сынминово глупое сердце, которое отказывалось обманываться и делать вид, как будто не было никаких двух лет, наполненных постыдными снами, фото на стене, портретов под обложкой молескина и, в конце концов, привкуса клубники на кончике языка.       Сынмин встал во весь рост, наконец-то разогнув затекшую спину и пошевелив как следует шеей, которую мгновением позже пронзила острая боль. Спать почти на полу было не лучшей идеей. Ковер, постеленный на пол, был вовсе не такой мягкий, какой Сынмин видел в своих детских грезах, за время ворс его стал жестким и потерял свой цвет. Всяко лучше, чем голый ламинат в сынминовой комнатушке, одно лишь прикосновение ноги к которому бодрило с утра получше прохладного душа.       Комната была не намного больше той, в которой третий год ютился Сынмин. Рядом с его спальником стояла одноместная кровать, еще не застеленная, с белыми в синий цветочек простынями. Сынмин присел, зарыв пятки в чужих простынях, и уже оттуда рассматривал маленькую комнатку. Напротив кровати стоял письменный стол, покрытый ворохом бумаг, среди которых Сынмин удивленно углядел свой блокнот, заменявший ему скетчбук, который он имел привычку таскать с собой даже сейчас, когда пальцы болезненно ныли.       — Не слышал, что ты проснулся, — Хван Хёнджин протиснулся в небольшую щель между дверным косяком и белоснежной дверью. Он почесывал голову, глядя в сынминовы глаза. Сынмину все это казалось проекцией подсознания, за которую становилось стыдно уже сейчас. Щеки его наверняка зарделись, что угадывалось по легкой улыбке чужих губ. — Из меня плохой кулинар, так что я заказал пиццу.       Сынмин поймал себя на мысли, что Хван Хёнджин выглядит чертовски привлекательно прямо сейчас, в спортивных штанах с растянутыми завязками, в белой футболке, несколько свисавшей и открывавшей соблазнительные точеные ключицы. Губы пересохли, и Сынмин судорожно их облизнул.       — Я думаю, ты уже опоздал на свои пары, — Хван Хёнджин кинул беглый взгляд на часы, которые высились над всей той вакханалией, происходившей на деревянной крышке стола. — Прости.       Брошенное вскользь слово виртуально откинуло Сынмина на спину крепкой пощечиной. Он вспомнил, как сам просил прощения у Хван Хёнджина, пока они по лужам пробирались к его дому. Хван Хёнджин тогда не остановился, продолжил идти, и Сынмин еще долго не мог понять, неловкая тишина между ними или нет.       — Я не злюсь на тебя, — уже дома, протягивая коробку с пирожными, сказал он. Сынмин никак не мог подумать, что Хван Хёнджин из инстаграма, со всеми его суровыми фотками, тусовками по ночам и тысячами фолловеров, любит шоколадные пирожные, а еще слизывать со своих пухлых губ оставшийся шоколад.       Хван Хёнджин смотрел на него пристально, как будто пытаясь что-то разглядеть. Сынмину от этого становилось страшно, потели ладошки и немели пальцы ног. Было ли ему что скрывать? Конечно.       — Не знал, что у тебя мания к розовым вещам, — Сынмин прикусил язык сразу, как только закончил фразу. Жалко, что не успел раньше. Хван Хёнджин еще минуту испытывал его гляделками, на его лице не отразилась ни одна скудная эмоция. Сынмин съежился и почувствовал, как начинают отчего-то слезиться глаза. — Я не это имел в виду, — что еще можно было иметь в виду, Сынмин пока не придумал. Но сказать нужно было что-то ужасно срочно, иначе обязательно случилось бы что-то настолько непоправимое, что Сынмину было страшно представлять. Иногда он все-таки задумывался о последствиях.       — Мне нравится розовый, — Хван Хёнджин не отрывал взгляда своих карих глаз от сынминового лица. Он не смотрел в одну точку, не прожигал, а исследовал, сканировал. Запоминал. — Тебе ведь тоже?       Сынмин ощутил, как из его легких выбило весь воздух, земля под ногами перестала прощупываться. Он чувствовал себя ужасно, его разрывало на две части. И если первая ликовала, потому что мечты, за которые было по-настоящему стыдно, начали сбываться, то вторая вкрадчиво нашептывала в самое ухо, что это все глупости. От плохих мальчиков одни проблемы.       — Да.       Однако Сынмин умный мальчик. Он понял все еще очень давно, в тот момент, когда Хван Хёнджин робко помахал ему, неловко переводя взгляд на своего друга в то мгновение, когда их взгляды на секунду заметили друг друга.       — Но, знаешь, что мне нравится даже больше, чем розовый? Сынмин понимал все, лишь отказывался принимать. Прощаться всегда было тяжело. Отказываться от идеалов — тем более. Сынмин никогда бы не подумал, что сможет. Но Джисон, помнится, любил его за упрямство.       — Ты.       Говоря это, Сынмин не имел в виду Хван Хёнджина, какого он узнал одним печальным вечером, пролистывая ленту. Перед ним стоял мальчик, который обладал лучшей улыбкой на планете Земля, и Сынмин таял от этой улыбки. Если Хван Хёнджин хочет казаться плохим, пусть кажется. Сынмину все равно известно чуть-чуть больше.