Взглянуть одним глазком на своё уродство

      Инга остановилась у зеркала.       — Уродина, — процедила сквозь зубы она.       На неё смотрела тощая голая девушка. Водянистые голубые глаза потускнели, потеряли былую насыщенность, стали цвета выгоревшей на солнце краски. Мокрые русые волосы прилипали к угловатым плечам. Рука, покрытая старыми и свежими порезами, с разводами крови, прикрывала маленькую грудь. Дуги рёбер слегка выпирали из-под бледной кожи. Это образовывало контур. Косточки на запястьях и лодыжках такие острые, что ими можно выбивать глаза.       Худышка. Анорексичка. Дохлячка.       — Блять, ненавижу, — произнесла Инга и подняла с белого кафеля полотенце.       В приступе самоненависти она пробыла под душем полчаса, усердно шинкуя свою руку.       Инга вытерла канцелярский нож о полотенце.       — Не хочу это видеть, — дрожащим голосом сказала она и отвернулась от зеркала.       Кровь ярко выделялась на белоснежном полотенце. Лезвие бокскаттера маняще блестело. В голове Инги мелькнула мысль вырезать себе глаза. Вонзить клинок в глаз, поелозить в глазнице, истерично хихикая и плача, впиться ногтями в ручку ножа и вытащить окровавленное лезвие, от которого будет исходить кровавая паутинка, соединять кончик металла и глазницу.       Почувствовать боль.       Отыграться на себе.       Испытать истинный экстаз.       Экстаз.       Экстаз.       Экстаз.       — Всё равно я такая уродина, что меня больше ничто не испортит, — прошептала Инга. — Этим я только подтвержу свою правоту. Ха-ха.       Она стиснула зубы и посмотрелась в зеркало.       — Меня уже ничто не испортит, — убедилась Инга.       И рухнула на колени, обронив полотенце и бокскаттер.       Заорала.       Слабость духа не позволила доделать экзекуцию.       Когда на крик примчался брат, младше Инги на год, — субтильный, тоже бледный и измотанный, — то на пол накапала маленькая красная лужица.       — Что случилось, сестрёнка? — спросил он.       Инга, заикаясь, заговорила: «Я, я, я...»       Брат устало вздохнул.       Он подошёл к ней, зажал лицо между ладоней и заглянул во влажный глаз, на глубине которого плескалось отчаяние. Чуть сместил взгляд — и нырнул в кровавый провал глазницы.       — Я ненавижу себя, — наконец прошептала Инга. — Я мерзкая и противная уродина.       — Нет.       — Да! — всхлипнула она. — Дурак. Я ничтожество, не хочу себя видеть, не хочу, чтобы остальные меня видели. Не хочу жить. Не хочу, не хочу, не хочу, не хочу!!!       — А что ты хочешь? — сказал брат с холодным спокойствием.       — А хочу умереть. Хочу сдохнуть и гни-и-ить. Всё равно хуже уже некуда. Хочу убить себя! Н-но... не могу.       Зарывшись тонкопалой рукой в её волосы, он сказал: «Не хочешь». Другая кисть расстегнула чёрный ремень на джинсах. Заскрипела молния. Инга наблюдала за действиями брата с трепетом и интересом, слегка приоткрыв губы и осторожно дыша.       — Нет, ты не уродина и ничтожество. Не накручивай себя.       — А кто я тогда? — еле слышно спросила, выдохнула Инга.       — Глупышка.       Джинсы с металлическим звоном пряжки упали на кафель, и этот звук эхом отразился о стены. Брат приспустил трусы-боксёры и достал неэрегированный член. Сглотнув и покраснев, Инга коснулась его кончиками пальцев у основания, слегка погладила, нежно поцеловала. Взяла в рот.       — Ты маленькая глупышка, — ласково повторил брат. — Ты не права.       Инга не могла поспорить по логичным причинам. Слёзы прекратились. Дорожки от них высыхали на щеках. Только капли крови стекали, огибали аккуратный нос и уголок тоненьких бледных губ, спадали с подбородка на белый кафель.       Кап. Кап. Кап.       — Ты не уродина.       Брат легким движением остановил её и вытащил изо рта член. На затвердевшем органе с паутинкой вен блестела слюна.       — Ты симпатичная.       Он взял сестру за голову и медленно проник членом в окровавленную глазницу с хлюпаньем. С его губ слетел стон. Из глотки Инги вырвалось обрывочное, болезненное «ах!». Она зажмурилась уцелевшим глазом и с нервным придыханием слушала преувеличенно-спокойные слова брата.       — Ты милая.       Член входил всё глубже в глазницу, и в голове Инги отзывалось эхо боли и конвульсивно билось о стенки черепа.       — Ты красивая.       Стиснув зубы, Инга терпела, лишь бы дальше слышать комплименты от брата и делать ему приятно. Губы растянулись в широкой кривой улыбке. Грудь часто вздымалась.       — Ты сексуальная.       Кровь из глазницы текла, почти брызгала, быстрее и больше.       — Ты неповторимая.       Брат гладил её по голове и продолжал набирать темп. Слова теперь потеряли былое спокойствие, стали рваными и дрожащими, как клочки бумаги на ветру.       Чавк, хлюп. Хлюп, чавк.       — Ты обаятельная.       Инга плакала то ли от боли, то ли от счастья. Она сама не понимала причину своих слёз.       — Ты худенькая.       Хлюп.       — У тебя такая белоснежная кожа.       Чавк, чавк, чавк.       — Мягкие душистые волосы.       Хлюп-чавк, хлюп-чавк, хлюп-чавк.       — Манящие губы.       ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа       — У тебя такие... аргх... т-такой красивый глаз. И т-тёплая глазница.       Он кончил. Кровь смешалась со спермой и слюной и вытекала наружу. Когда член вышел из глазницы, Инга открыла глаз и посмотрела на брата. Тот одевался и, перехватив взгляд сестры, устало ей улыбнулся.       — Что случилось, сестрёнка? Почему ты опять плачешь?       Брат встал на колени и поцеловал Ингу во влажный целый глаз. Приблизил лицо к глазнице и провел по ней языком. Инга смутилась. Он начал вылизывать, проглатывая, оттуда кровь со слюной сестры и свою сперму. Было слегка щекотно и очень мерзко мило.       — П-правда? — наконец, подала голос Инга. — П-правда, что я... такая, как ты сказал?       — Да. Ты не мерзкая и противная уродина, а чуть ли не Идеал. И даже эта травма не портит тебя.       Инга крепко обняла своего брата и положила голову на его плечо. На белой рубашке остался кровавый полукруг.       — Люблю тебя, — прошептала Инга.       — Знаю, — ответил брат. — А теперь тебе лучше одеться, нам скоро на спектакль Ванитаса, ты же хочешь расстроить нашего артиста?       — Он нам бы это не простил, — улыбнулась Инга. — Взорвал бы дом вместе с нами во имя искусства из-за мести.       — Во-о-о-от, правильно мыслишь, сестрёнка. Всё-таки ты не такая уж и глупышка, а лишь притворяешься.       Она отпустила его. Он встал на ноги, одёрнул рубашку навыпуск и посмотрел на Ингу.       — И да... — сказал брат. — Продезинфецируй ранку и надень какую-нибудь повязку, что ли, не надо лишний раз напрягать людей.       — Хорошо, — кивнула Инга.       Братско-сестринские любовь и забота прекрасны.