Взглянуть одним глазком на своё уродство

      Кельвин не сразу узнаёт эту девушку. Блондинка с фарфоровой кожей, одетая на удивление стильно, но без уклона в потреблядский хайпбизм — никаких крикливых марок, вроде Gucci и Supreme, зато есть анимешно-фетишистский оттенок: вычурное платье, пышное, как маршмэлло; чёрные чулки с кружевами и подвязками; лакированные туфельки; чокер, кресты, фальшивые камни, значки и подвески. Это не вписывается в рамки понимания Кельвина. Сам он носит оригинальный чёрный адидас с полосками, от воротника до щиколоток, футболку «Спутник 1985» и кроссовки Nike Jordan Retro High — ироничный модник с уклоном в брендированным славянизм, «Гоша Рубчинский — мой бест френд», выжженное на коре мозга. И для него подобный аниме-косплей на ровном месте, для условного похода в магазин за сигаретами, — это нечто экстравагантное и загадочное, проще говоря, конченое и глупое.       Анимешница, потерявшая свой 2D-мир, находит в холодной серой России хайпового гопника. Звучит как ущербная завязка ущербного порно-фанфика.       Oh, wait...       Кельвин заглядывает в глаза девушки — и считывает с них блядский вайб, очерняющий милушный «Hello Kitty» образ.       Такой разврат не скрыть даже Gucci-линзами.       Кельвин осматривает черты лица, замечает кадык — и...       — Глеб? — спрашивает он.       — Значит, не забыл старую подругу, да? — улыбается девушка шлюшьей улыбкой величайшего политика современности, готового отобрать пенсию твоей бабки раньше тебя, дорогой читатель.       Голос милый, по-девичьи нежный, чувствуются нотки натянутости и фальши, но слух особо не режет.       — Ничего себе. Глебас... Ты теперь «она»?       Глеб внезапно пропал из жизни Кельвина после выпускного девятого класса. Шли слухи, что он пошёл на сварщика. Почётная профессия, как-никак. Кельвин был так рад за друга, что ему было абсолютно похуй — и поебать.       — Да, — кивает Глеб и присаживается на скамейку, поближе к Кельвину. — А ты совсем не изменился. Такой же мерзкий.       От него... неё... да, наверное, всё-таки неё... сладко пахнет.       — Держу планку, бра... сестра.       Кельвин критически осматривает старого друга. Подругу, если быть точным...       — Что делаешь? — спрашивает Глеб.       — Жду Асмодея, — отвечает Кельвин. — Ты помнишь его? Паук. Вайт Трэш. У него постоянно меняются погоняла, творческая натура. Труп. Гниль. Ещё он пытался переименоваться в Хаоса, в честь «Мэйхэм», но его послали нахуй, потому что это не прикольное погоняло. Бледный. Дохляк. Как Антоша Чехов, в общем. Или Гнойный. Сто имён, одно лицо. Причём не самое красивое... в отличие от твоего.       Глеб хихикает.       — Да, я помню его. Андрей, да? Обзываете его нехорошими словами... Он Андрюша, а не Труп. И не Гниль.       — Андрей-Асмодей. Грязный гей.       — Ну я сомневаюсь, что он гей, — хитро улыбается Глеб. — Хотя некоторые из нашей компашки всё-таки были похожи...       И смотрит на Кельвина так. Проникновенно. Со значением.       — И скорее не на геев, а на агрессивных бисексуалов — секс-террористов.       Кельвин ухмыляется и качает головой, как Патрик Бейтман:       — А ты шаришь.       Глеб кладёт руку на колено Кельвина и подобострастным голосом заявляет:       — Ну а как иначе? Рыбак рыбака... — Она театрально порхает ресницами. — Пх. Рыбачок ты мой, Кельвин.       — Можно нескромный вопрос? Как к рыбаку.       — Давай. Только не спрашивай про наживку, я в этом не сильна, рыбу ловлю на бычий цепень.       — Ты транс? — спрашивает он. — В смысле. Прям пол сменила? Или только планируешь? На гормонах там, операции пластические. Обезоруживание сделала уже? Теперь без ствола и только сидя?       — Тебя послушаешь — уши завянут, какое отвратительное чувство юмора, — цокает языком Глеб. — Во-первых, вернее говорить «коррекция пола». Во-вторых, нет, ничего такого. Просто хорошая от природы фигура, небольшие занятия и серьёзное отношение ко стилю.       Она осматривает Кельвина и замечает:       — Ты, похоже, тоже стараешься быть стильным.       — Но у меня чувство стиля несколько отличается от твоего. Не обессудь, подруга. Хайповая мода уже не хайповая, надо быть индивидуальностью и личностью, поэтому я выгляжу как пидарок, но ношу спортивки адидас.       — Можно я продолжу, Кельвин?       — Валяй.       — В-третьих...       Глеб смотрит куда-то мимо собеседника и говорит:       — Да, у меня член.       Кельвин оборачивается и видит Асмодея — нефора с длинными сальными волосами по плечи, пропитым лицом и неаккуратной щетиной. Модей выглядит уставшим. Он идёт с пакетом покупок из магазина, где боролся за право забрать последнюю бутылку «Пяти озёр» по акции. Кажется, патлы на месте — везёт пацану, а то сорвали бы вместе со скальпом.       — Короче, — говорит Асмодей, — водки мало, так что буду мешать с апельсиновым соком. «Отвёртку» делать. Должно хватить. — Он фокусирует внимание на Глебе и спрашивает у Кельвина: — Это что за прошмандовка Азербайджана?       — Помнишь Глеба? Это она. Малая повзрослела.       — Приветики, Андрюш. — Глеб улыбается и шевелит пальцами в приветствии. — У тебя всё же получилось отрастить хаер? Выглядишь очень стильно! Как настоящий неформал.       — Как настоящий инцел, — язвит Кельвин.       — Нихуя. — Асмодей роняет пакет. — Глеб, ты? Ничего себе... транс...формация. Жертва «Модного приговора».       — Люди меняются, — уклончиво отвечает Глеб.       — Ты, надеюсь, так меняться не планируешь? — спрашивает Модей у Кельвина.       — Нет, чел, отнюдь нет, — смеётся тот. — Но знаешь. Я как-то думал на досуге — и, блин, если бы я родился девушкой, то был бы ещё более конченым, чем сейчас. Аж страшно становится. Сто проц маньячка-яндере какая-нибудь вышла.       — Обычно нести херню — моя прерогатива, — фыркает Асмодей и обращается к Глебу. — А ты это... с нами идёшь?       — Брат, — говорит Кельвин. — Брателло. Асмодей. Инцел. Чёртов говнарь. Послушай сюда. Ты поставил неправильно вопрос. — Он поворачивается к Глебу. — Как к тебе можно обратиться? По имени.       — Ну вообще вы всё ещё можете называть меня Глебом.       — Я слышал, у энтих ваших «пидарков», — говорит Кельвин с акцентом на «а», — есть какие-то загоны насчёт имени, данного при рождении. Вот мы тебя, такую красивую девушку, Глебом материм, а вдруг тебе обидно. Несправедливо.       — Не знаю, — пожимает плечами Глеб. — От вас это воспринимается как-то иначе. Как прозвище. Вроде твоего. А не как имя.       Кельвин на деле не Кельвин, но кого это волнует.       — А как тебя другие называют? — спрашивает он.       — Лиза.       — Хуевое бабское имя, у тебя всегда отсутствовал в этом вкус, я это понял, когда ты сказала, что мою бывшую красиво зовут. А её-то звали Настя. Анастасия. Настюха. Фе. Ладно, похуй. Вернёмся к теме.       Кельвин прочищает горло, поправляет невидимый галстук, показушно выпрямляется и спрашивает:       — Глеб, можно тебя по-братски выебать?       Глеб прикрывает рот рукой и тихо хихикает. Асмодей стоит на месте и чувствует тоску, усталость, нехватку спиртного и голод: видимо, если для Кельвина жизнь — шутка, то для Модея — тупой сетап без панчлайна. Или анекдот про «сел медведь в машину и сгорел».       Жизнь — как шляпа, которую купил мужик, а она ему не как раз.       Короче: жизнь — шляпа.       Хороший тост. Под водку с апельсиновым соком зайдёт по самое ого-го.       — А я и не против, — наконец, отвечает Глеб и кокетливо опирается рукой о скамейку. — С радостью, Кельвин.       — Дружба — это чудо, — шепчет Асмодей онемевшими губами и подбирает пакет.       Водка приветливо бряцает.       Сегодня его лучший друг будет ебать другого лучшего друга, нарядившегося в женские шмотки. А потом вопрос — откуда алкоголизм и депрессия в 0 лет?

***

      Два off-white трека на крышке туалета.       Глеб убивает одну дорогу, прижимается спиной к стене, запрокидывает голову и растирает нос ребром ладони. Кельвин, играючи и покусывая чью-то украденную кредитку, добивает вторую (не)чистую линию и говорит:       — Кайфарики словил.       — Я рада за тебя, милый, — еле собирая буквы в слова, мямлит Глеб. — Стафф грязный.       — Согласен. Стоило этим пидарасам перестать бодяжить кокс стиральным порошком, как его стало невозможно нюхать. Ублюдки. Чтоб мать их сдохла, рожая антихриста.       Кельвин залезает на унитаз и вытягивает ноги. Полоски. Адидас. Обувь Найк Джордан. Кредитка PayPal — чужая. Проскальзывает между пальцев и падает на кафель. Глеб растирает нос и чувствует, как по руке струится кровь. Передоз? О мой Бог, только не сейчас. Боже. Нет. Она такая мокрая. Стекает с подбородка на шею, капает на нулевую грудь с топорщимся лифом. Блядство. Опять стирать. Стиральный порошок... да, лучше бы разбодяжили каким-нибудь «Тайдом» для приличия, а то сомнительная смесь выходит, гибрид пива, спермы и мазута.       — У них одна мать на всех, что ли? — внезапно спрашивает Глеб.       — Э-э-э. Какая мать? Ты о чём.       — Ну... ты сказал, «чтоб мать их сдохла, рожая анти... Христа». Мать у-у... ублюдков.       — Что? Да, я белый тощий ублюдок. Как Bones. Если ты понимаешь, о чём я.       — Забей, — отмахивается Глеб.       Аниме-девочка ловит кайф вместе с рубчинским модником в задрипанном туалете. Пахнет мочой, алкоголем и сладким парфюмом. Кафель холодный. Тесно. Глеб сжимается, как маленькая мышка, забившись в угол, трясётся и скрипит зубами: вероятно, кокаин смешан с экстази. Ощупывает языком зубы. Прямые, здоровые зубки. Лишь бы не испортить их во время трипа. Бруксинг — это не шутки.       Кельвин проверяет карманы в поисках чего-то, не находит, замечает Глеба и замирает.       — Зай, — шепчет он хриплым голосом. — Подойди ко мне.       Кельвин раздвигает ноги и тянет Глеба к себе. Та не сопротивляется. Приспускает штаны и трусы: «Кельвин Кляйн», кто бы мог подумать.       — У тебя точно встанет? — спрашивает Глеб.       — Главное, чтобы у тебя не встал, а за меня не волнуйся, зай.       Глеб начинает сосать. Её (?) член топорщится под юбкой, несмотря на трип. Руки дрожат. Пидорасит не по-детски. Кельвин надавливает на голову, и Глеб заглатывает почти целиком, а челюсти предательски сводит от драгов: блядский экстази, какой урод придумал добавить его к коксу. Кельвин сдавленно пищит и выдаёт что-то вроде: «Надеюсь, ты его не откусила», — а Глеб давится хуём, кровью и собственной слюной, плюс стафф давит на мозг. Кажется, это не кокаин, а ешка, смешанная с какими-то спидами или синтетической дрянью, созданной предприимчивыми троечниками по химии для отличников, учащихся в МГУ.       Кельвин кончает.       Проглотив все физиологические жидкости, Глеб вытирает рот и оборачивается. В проходе — Асмодей. Опирается о косяк и нависает над парочкой. Волосы зловеще полускрывают лицо. В руке — бутылка водки. Почти пустая.       — Можешь дотрахать её, чел, — скалится Кельвин. — Инцел.       — Чел, — низким басом цедит Модей. — Я, пожалуй, малолетку выебу пойду, чем старого друга. Понятия у меня такие. Не еби друзей, еби подруг. Не дрочи себе без рук.       — Все вы на словах такие, — тихо замечает Глеб и беззлобно улыбается.       Слишком мило для минета в туалете.       — Заткнись. — Асмодей отвешивает ей затрещину. — Твоё мнение спрашивали, м? Кого ебёт мнение ебучего фетишиста? Даже та чушь, которую несёт Кляйн, стоит дороже, чем твой трэш-ток, сука. Заткнись. Заткнись нахуй, блядина. Пиздец. Ты думаешь, я инцел? Да я ебался больше тебя. Я ёбырь-террорист нахуй. Я, бля, основал ИГИЛ. Шариш-ш-шь?       — Шарю, — улыбается Кельвин. — Да, инцел переебался больше, чем ты, зая. Это однозначно. В этом моя заслуга, я профессиональный сутер: и себе, и другу, шаришь?       — Андрей, ты можешь говорить обо мне в женском роде? — жалостливо просит Глеб. — Андрей? Что с тобой?       — Ты меня уважаешь? — Асмодей хватает Глеба за волосы и смотрит прямо в глаза, стараясь не свалиться.       — Я тебя определённо уважаю.       Взгляд Модея цепляется за торчащий член из-под юбки. Глеб кокетливо проводит рукой по паху, еле касаясь ткани подушечками пальцев, и смотрит проникновенно. Со значением. Асмодей брезгливо отпускает волосы и отшатывается назад.       — Если честно, Андрюш, я тебя хочу, — лопочет Глеб — Начиная с шестого класса. Это была самая тупая безответная любовь, что могла только быть в рамках нашей школы. Ты такой классный. Я бы хотела, чтобы ты затрахал меня до смерти. Я так возбуждена.       Она вцепляется в собственный член и болезненно сжимает его в порыве сладострастия, прикрыв глаза и прикусив губу. Правая нога пару раз вздрагивает. С губ срывается анимешно-высокое «ах» и кружится под потолком. Эхо? Асмодей брезгливо морщит нос, говорит:       — Кринж, — и отпивает из бутылки.       — О, я, кстати, тоже! — вспоминает о своём существовании Кельвин. — Блин! Бутер с колбасой! Это звучит хайпово.       — У тебя крыша поехала? Какой бутер, дебил?       — С колбасой, — с глуповатой улыбкой отвечает Кельвин.       Асмодей фыркает, пару раз шмыгает ноздрями и уходит, отбрасывая грозную горбатую тень на стену.       Глеб осознаёт, что ему нравится презрение Модея в её адрес.

***

      — Андрей, — нежно обращается к Асмодею Глеб. — Андрюш.       Асмодей пытается как-то сопротивляться, выскользнуть из объятий, но он слишком слаб, а к тому же пьян: одно накладывается на другое, и получается жёсткий дебаф. Рыбка в сети. Карасик. Мёртвый, нажравшийся токсинов карасик, что бьётся об дно лодки в ритм блэк-метала. Глеб берёт эту рыбку в руки и сжимает, не давая ускользнуть.       — Отпусти меня, пидорасина, — рычит Модей. — Кельвин, где моя водка? Я заебался ждать! — рявкает он. — И этого трапа с меня с ними, с-с-с...       — Тш-ш-ш. — Глеб прикладывает к губам Асмодея острый наманикюренный пальчик и гладит металхэда по голове, взъерошивая сальные волосы. — Тише. Всё в порядке. Я тебя не обижу, я просто хочу поговорить.       Они сидят вдвоём на диване, вокруг происходит вакханалия, укрытая полумраком, все орут, бегают, Кельвин заливается хохотом и мешает вино с синтетическими наркотиками, какая-то девушка извивается на полу в судорогах, какой-то пацан лежит у стены, как застрелившийся Дэд, только вместо выбитых мозгов — ярко-пурпурная блевотина, даже цвет похожий, и голова похожа на месиво.       Хаос.       Глеб ласково касается небритых щёк Асмодея и шепчет в шею:       — Ты ведь знаешь, что нравишься мне?       Из носа у неё течёт кровь и остаётся на коже Модея.       — Отъебись, — шипит тот. — Пацан, ляг, поспи.       — Почему ты не говоришь обо мне в женском роде? Мне неприятно.       — Мне похуй, я говорю правду, я, бля, рок-мессия в этом болоте попсы.       — Дурашка.       — З-з-зат... ткн... умф... Глеб, ты...       — Можешь называть меня Лизой? Мне важно, чтобы ты... принял меня. Это Кельвин — приколист. Ему все можно. А к тебе у меня особенное отношение, к сожалению. Пожалуйста.       — Блять, чел, ты такую драму разводишь, а я набуханный. Ты пытаешься на жалость надавить? Да мне...       — Пожалуйста!       Она так эмоционально выкрикивает, что из носа брызгает кровь и попадает Модею на щеку — «кокаиновый» bloodshot, если вы понимаете, о чём я.       — Ой, прости! — прижав ребро ладони к носу, просит Глеб.       — Да пох. — Асмодей вытирает с щеки кровь и берёт с пола початый глазированный сырок.       — Я как-то некрасиво сделала...       — Ну сделала и сделала, чё бубнить-то.       Девушка внезапно замолкает. Асмодей косит взгляд и замечает на лице Гле... Лизы?.. на лице, короче, глуповатую улыбку, выхваченную из общего полумрака светом телевизора.       — «Сделала»? — хихикает.       Видимо, Модей неосознанно всё-таки прислушивается к просьбам. Это была чистой воды оговорка, но раз начал — то надо продолжать. Какая разница? Он же мёртвый молодой ублюдок, ты его хоть попроси к тебе обращаться как к хозяину, так он согласится, лишь бы отстали.       Асмодей жуёт глазированный сырок в глубокой задумчивости.       Лиза обнимает его. Он слегка сдвигается в сторону, чтобы соприкосновение было менее пидорским, и в мыслях приговаривает: «Ноу хомо, ноу хомо, я не собираюсь его... её... ебать это, ведь это мой друг, да-да...»       — Андрей, — шепчет Лиза, — я могу тебе доверять?       «Нет, мне никто не может доверять», — думает Модей, но вслух:       — Конечно, Лиз.       Она тепло улыбается и говорит:       — Давай спрячемся в каком-то менее людном месте, ты не против?       Асмодей не против, и они с Лизой сваливают в пустую спальню. Модей собирается уже сказать что-то вроде «я с тобой спать не собираюсь», но подруга будто читает его мысли и первая произносит: «Нет, если ты не хочешь, мы не будем заниматься сексом, я не хочу давить на тебя». Они садятся у изголовья кровати, Лиза обнимает Асмодея, Асмодей обнимает почти пустую бутылку и переваривает в желудке глазированный сырок, разбавленный алкоголем. Светло. Просторно. Пахнет чистым постельным бельём.       Лиза говорит:       — Ты задумывался, как я живу?       — Припеваючи. С шортами выше колена. У меня вот ниже.       — А?       — «Если выше, то пидор, если ниже, то гнида».       — А. Понятно. Можно я продолжу?       — Извини, что перебиваю, у меня привычка такая — шутеечки тупые выдавать.       — Ничего страшного. Так вот. Ты думал, кем я там работаю, как зарабатываю на жизнь?       — Вебкам?       — Пх... Ты меня не... — Лиза замолкает. — Хотя ты почти угадал. Мне помогает с финансами одним крупный чиновник, ты его знаешь.       — То есть ты его сучка. Содержанка. Он тебя ебёт и кормит.       — Ты слишком груб, — дует губы Лиза, но потом вздыхает и понуряет голову, — но можно и так сказать. В общем, я его ненавижу.       «Правда, что ли?» — усмехается в уме Асмодей, но вслух молчит. Когда волк молчит — его лучше не перебивать. Даже если он делает это вслух. Имейте уважение.       Чинуша — лысеющий мужлан среднего возраста, выглядящий старше своего возраста. С пивным пузом. Как он пришёл к власти и деньгам, Лиза не знает, она не интересовалась — но очевидно, что не через рэп...       Асмодей чуть ли не воет от скуки.       ...Так вот. Чиновник обеспечивает Лизу небольшой квартирой между центром и окраинами и даёт денег — суммы хватает на бесславную жизнь виабу-трутня. Иногда делает небольшие презенты в виде шмотья, ювелирки и прочего дерьма. По ресторанам и людным местам почти не водит...       Асмодей думает, нахуя, а главное зачем, ему эта информация, которая отдаёт дешевыми сериалами с «России-1», и запивает остатки сырка водкой. «Панки, хуй», — думает Модей. Он задумчивый.       ...Чиновник наматывает волосы Лизы на кулак, не прекращая фрикции, и напряжённо пыхтит. Девушка путается в пышном платье, никак не займёт устойчивую позицию, потому что руки уже болят и в локтях, и в косточке на запястье, спина затекла, секс уже не приносит никакого удовольствия, хотя член болезненно стоит, задирая подол юбки. Чинуша, картавя, рычит: «Громче стенай, грязная сучка, стенай, пидораска». Лиза слушается и стенает сильнее. Чинуша, картавя и по-пидорски придыхая, шепчет: «Бедный мальчик, равзратили тебя педерасты, развратили. Ты глубоко несчастен. Скажи, пожалуйста, когда в последний раз ты ходил в церковь?»       «Я не помню», — сипит Лиза сквозь слёзы.       «Вот ты не помнишь, когда был в последний раз в церкви, — поэтому ты не помнишь себя, строптивый юнец, — говорит чиновник, — ты забыл себя. И стал лёгкой мишенью для свирепых гомосеков. Но в этом нет твоей вины, мальчик, нет. Вот твои родители ходили в церковь? Стонай громче, шлюха».       Лиза издаёт парочку эмоциональных, театральных стонов и говорит: «Нет, папочка, мои родители были атеистами и советистами, ах, они не верили в Бога».       «Во-о-от, — пыхтит чиновник, — а потом возникает вопрос, почему молодёжи сплошняком гомосеки и рэперы. Сначала ты жрёшь бургер своего лучшего друга, а потом роняешь запад на свою Родину, мальчик мой... Проблема в институте семьи, он разрушен, как Помпея, он погребен под этой левачьей западной гомосятиной... Твои родители были бездуховными животными. Поэтому ты тоже бездуховное животное. И твои дети — их наличие весьма сомнительно, учитывая, что ты гомосек, но мало ли, вдруг ты излечишься — тоже будут бездуховными животными».       «Даже если я излечусь?»       «Эм... да. Ты уже порочен, мальчик мой. На деле у тебя всё-таки не будет детей. Ты вырожденец. Дегенерат. Да... — чиновник на время замолкает. — Хуйню какую-то сморозил, забудь, бля. Стонай громче. И спой какую-нибудь молодёжную пидорскую песенку. От этого во мне пробуждается православная ярость».       Лиза напрягает память и выуживает из уголков сознания один текст: «Я курю — и мне похуй, ах, я бухаю — и мне похуй, умффф, жру таблетки — и мне похуй, ах, а-ах, трахнул с-суку без гандона — и мне п-похуй... Д-двадцать тысяч...»       «Господи, какая же хуйня, какая же поганая молодёжь, нам пиздец, стране пиздец, и мне это нравится, ох, кажется, я уже всё, — сдавленным голосом говорит чиновник и кончает. — Грязная пидорская шлюха».       «С-спасибо», — отвечает Лиза.       Ей нравится, когда её унижают...       — Стоп-стоп-стоп! — обрывает подругу Асмодей и с перепугу даже трезвеет. — Какого хуя? Что это было?       — Я описываю тебе, почему я его ненавижу, — плачет Лиза.       — Это какой-то хуевый порно-фанфик, а не... бля, я даже не знаю, чем это должно быть, кроме как хуевым порно-фанфиком. Дьявол, да у тебя же стоит!       Лиза поправляет юбки так, чтобы член не сильно выпирал, и с обидой в голосе замечает:       — У тебя, кстати, тоже.       — Дьявол. Замолчи, пожалуйста. Просто у тебя эротичный женский шёпот, в слова я не вслушивался. Нет, я тебя слушал не внимательнее, чем треки Фараона. И только понял, что кого-то там ебут. В частности тебя. И вообще — я панк. То есть металлист. Короче, неформал. Мне похуй.       — А ты бы хотел трахнуть Фараона?       — Смотря какого года. В пятнадцатом он был ещё ниче... бля! Пошла на хуй.       — Ты меня презираешь?       — Да! — в сердцах восклицает Асмодей и вскакивает. — Уебал бы тебя. Со всей силы.       Лиза ахает и отводит взгляд. Модей чувствует угрызения совести: что-то он перегнул, как бы он сам далеко не нормальный человек, а такой же фрик и маргинал, просто вместо женских шмоток наряжается в косуху, доктор мартинс и кресты-анхки-лезвия. Впрочем, результат один и тот же — внешность как у тёлки.       — Лиз, — говорит Асмодей, — прости, если я тебя задел. Я не со зла. Просто сегодня столько всего навалилось.       — Да ничего страшного, — всхлипывает Лиза. — На деле мне даже нравится, когда меня унижают. Только от тебя я это воспринимаю как-то иначе, несколько болезненно, но всё равно приятно. Я не знаю, что я чувствую, если честно.       — Бывает. — Асмодей рассматривает бутылку и бросает её в угол. — Пошли отсюда. Давай заберём Кельвина и свалим нахуй отсюда. Эта вечеринка отстой. Я, бля, ненавижу этих людей. Я даже не знаю имени того, чью мы тут хату разносим.       — Хорошо! — бодро отвечает Лиза.       Они находят Кельвина в тёмной кухне.       Дом подозрительно тих. Все весельчаки, которые ещё полчаса назад дёргались в конвульсиях на полу (горизонтально) и на «танцполе» (вертикально), куда-то пропали. Слышен только стук шагов Асмодея и Лизы.       Они находят Кельвина в тёмной кухне.       Он высовывает член изо рта девушки и с зашуганным взглядом зверя, загнанного даже не в угол, а в чёртов ад, смотрит на друзей. Это теперь не тот же циник-аморал, потерявший все моральные ориентиры между дорожкой мефедрона и очередной серией хента с тентаклями и еблей в глазницу. Одной рукой Кляйн держит плечо партнёрши, а другой — голову, за волосы на затылке.       — Пикантная ситуация, — серо говорит Асмодей и включает свет на кухне.       У девушки нет половины тела. Левой.       Огрызок руки, разорванный бок, из которого вываливаются кишки и торчат обломки рёбер, нога, оторванная под «ноль». До этого девушка, видимо, была одета в чёрную пышную юбку с бирюзовым ремешком и топ Palace, но сейчас от одежды — одни ошмётки и клочья. Блондинка. Черты лица чем-то напоминают Кляйна, такой же отпечаток декаданса, гнилья и разрушительного гедонизма, который выражается даже в безжизненном взгляде. Она стоит на одном колене и рукой держится за кофту Кельвина.       Лиза ахает и прикрывает рот.       Асмодей пытается прикинуть в уме, где можно раздобыть водки, а ещё лучше, какого-то забористого грязного стаффа.       — Помогите мне, — шепчет Кельвин.       Девушка, которая по всем законам биологии должна уже откинуться, внезапно шевелится и касается языком члена Кляйна, а потом берёт его в рот и... закатывает глаза от трепета?.. что?..       — Брат... — говорит Асмодей.       — В-вы мне не поверите, но я не долбоёб, — лопочет Кельвин. — В смысле я-я... я долбоёб, да, это правда, но п-просто... эта девушка — моя женская версия. Буквально. Это я в виде женщины. Она напала на меня. Она хотела съесть мой позвоночник. Мой. Позвоночник.       Кельвин стискивает зубы в злобе и начинает насаживать девушку на свой член, та безвольно двигает головой, не издавая никаких звуков и не выражая никаких эмоций.       Чуть выше ремешка на юбке девушки — резинка трусов «Victoria's Secret».       Кельвин Кляйн. Виктория Сикрет.       Асмодей слышит, как Лизу рвёт.       — Ты не врёшь? — спрашивает он.       — Даже если это выдумка моего воспалённого разума, я ей верю, — говорит Кельвин. — Мне самому страшно, Асмос. Я такое только в кошмарах видел.       — Так почему ты ебёшь её? Сверни ей шею. Просто. Сверни. Шею.       Внезапно слезливое выражение стекает с лица Кельвина, как краска после растворителя. Кляйн скалит зубы и нервозно хихикает: «Ну уж нет, я так легко не дам отделаться этой сучке». Он смотрит на Викторию и говорит:       — Она сказала, что мы персонажи тупого рассказа.       — А я скажу, что мы просто тупые, — парирует Асмодей.       — Она была слишком убедительна, в отличие от тебя. К тому же она с легкостью позволила сделать с собой такое. Она сказала, что готова принять подобное, ведь планировала провернуть со мной вещи в разы хуже. Она описала их мне. И, если вы понимаете, о чём я, это привело меня в ужас, зайки. Ай-ай, она слегка покусывает меня, ох уж эта шалунишка!       — Я никак не пойму, ты страдаешь или смакуешь, — говорит Асмодей.       — Я сам не знаю. Я ебанутый, но кого это ебёт? Мне кажется, у меня тоже шизофрения, как и у тебя. Просто более острая форма. А у тебя вялотекущая, дрищеватая. Фу, лох.       — Нашёл чем флексить.       Кельвин скалит зубы и придурочно хихикает, взяв неестественно-высокую ноту для смеха:       — Наркотики окончательно деформировали моё сознание. Я — это мозг, сгнивший изнутри и кишащий паразитами, я — предсмертная конвульсия ума, которая перед окончательным угасанием генерирует воспалённый бред, яркий, как всполохи, выжигающие сетчатки глаз случайных зрителей. Я — патология, в этом моя суть. Я мерзок и отвратителен. Я — зияющая рана, за которую цепляется человеческий взгляд в мазохистском влечении. Я — короста, которую человек вскрывает в иррациональном порыве. Я — болезненное эго и болезненное либидо. Я — выблядок современной поп-культуры, дерзкий хлыщ, озабоченный блатным именем на резинке трусов. Я — тощий молодой ублюдок, начинённый гельминтами и синтетическими наркотиками. Я — гламурный подонок с выжженным мозгом. Я — абсолютная пустота, полный nihil, что возвышается над серой, безликой массой, ведь лучше совершенное ничто, чем посредственное наполнение. Я — трэп-мессия. Я вечен, как кроссовки Air Force 1, и буду свеж даже в гробу.       — Ты ебёшь полутруп.       — Я ебу полутруп.       — И ты потратил две тысячи часов на доту.       — И я потратил две тысячи часов на доту.       — Дьявол... Как ты можешь серьёзно говорить весь этот бред, пока являешься собой и делаешь то, что делаешь?       — Потому что я, в отличие от тебя, не чмо и не инцел.       Кельвин задумчиво разглядывает изуродованную девушку. Он говорит:       — Бесполезная шваль.       Теперь это вновь тот самый Кельвин Кляйн. Чтобы реабилитироваться из нытика в циника-люмпена, ему хватило публики из двух человек и пафосно-ироничного монолога.       — Это акт самоненависти, селфхарм и суицид, — цедит сквозь зубы Кляйн и прикрывает глаза в оргазмическом экстазе. — Суи. Цид. Суи. Цид. Косвенная реализация убийства себя-выродка. Скреплённое болезненным нарциссизмом, потому что только чсвшный выблядок хотел бы трахнуть самого себя, более того, затрахать досмерти.       Виктория роняет голову, и загривок окропляют белые капли спермы — растаявший пломбир, запутавшийся в локонах. Девушка, похожая на куклу, пару раз хрипло хихикает и впервые подаёт голос, нежный и певучий:       — Кляйн, ты тако-о-ой дегенерат, хи-хи. Мы точно один и тот же человек, один и тот же огрызок сердца. Хотя человек — громкое слово. Подобие человеческого существа. Дохлое.       — Шлюхе слово не давали, — скалится Кляйн.       — Тогда ты тоже шлюха.       — Но мне-то слово дали.       — Кто?       — Я.       Кельвин сжимает её, фарфор сыпется в руках. Окровавленные осколки. Кукла разваливается на части, и сейчас напоминает фетишизированное переосмысление Венеры tumblr-художником. Ситуация сочится болезненным эротизмом. Кукла задыхается — или делает вид, что задыхается, потому что вряд ли умеет дышать. Она мертва. Изначально. Как и сам ублюдок Кляйн. Внутри неё нет органов, нет лёгких, чтобы дышать, а кишки, вываливающиеся из разорванного бока, — вата или синтетическая набивка, фикция или галлюцинация, что угодно, только не внутренности живого создания, это же просто невозможно. Оно не может быть живым. Это — фарфоровая кукла. Секс-кукла. Игрушка.       Подобие человеческого существа. Жалкое и нереалистичное.       — Ты кидаешь понты, — говорит Асмодей. — Ты настолько мерзкий понторез.       — Мерзкий — значит модный, брат.       Лиза падает у ног Модея и обвивает их. Плачет.       — Андрюш, — хнычет она, — когда кончится этот кошмар?       Асмодей закрывает глаза и отвечает:       — Когда мы проснёмся следующим утром. Пошли отсюда. Съёбываем домой. Пускай этот ублюдок сам ебётся с собой.       Лиза осторожно касается кончиками пальцев его кисти; Модей не сопротивляется и принимает чужую ладонь, холодную и неживую, в точности как у него. Он срывается и бежит, утягивая за собой. Лиза, спотыкаясь, еле поспевает за ним и параноидально оглядывается. Кляйн улыбается.       На нём футболка «Спутник 1985».       Он модный.