Shipping Oneshot

Наполеон замер, внимательно вслушиваясь в тишину. Когда стало понятно, что он один, он осторожно продолжил путь – всё дальше и дальше. Наконец, почувствовав, как дерево под его ногами превратилось в холодную плитку, он понял, что дошёл до кухни. Не желая рисковать, он решил не включать свет – так меньше вероятность, что его обнаружат. Но оказалось легче сказать, чем сделать. В темноте он, не заметив край стойки, больно приложился о него бедром. Он только поморщился и молча стиснул зубы. Банка с сахаром хранится где-то рядом с прилавком – Наполеон знал это. Сейчас же, как можно было понять, он был где-то рядом с его началом. И Наполеон действительно надеялся, что плита уже остыла. Вскоре его рука наткнулась на что-то, что по ощущениям было сделано из стекла. Почувствовав это, он потянул к себе прекрасно знакомую ему банку. Чеширская ухмылка растянулась на его лице, и ладонь уже сжала крышку в готовности открыть её, как вдруг в комнате внезапно посветлело, и Наполеон оказался лицом к лицу с Ната. Merde. Он и забыл, что Ната часто просыпается поздней ночью. – Снова воруешь сахар? – Ната окинул его усталым взглядом, и голос его звучал так же. – ...Может быть. Ната только вздохнул, прежде чем подойти ближе и вырвать из рук Наполеона банку. – Я вынужден отступить! – пробормотал Наполеон с широко раскрытыми глазами. – Наполеон, нет, – произнёс Ната. – Неужели настолько всё плохо, что ты прибегаешь к воровству? – Очевидно же! – тот надулся. – Мы сражались без перерыва весь день! У меня даже не было времени для перекуса! Он поднял руки в драматической позе и продолжил театральный рассказ о своём горе. – А к тому времени, как мы вернулись, Мастер сказал нам идти спать, потому что было уже поздно! И теперь это – та судьба, что предназначена мне. Он вытер поддельную слезу. – Моё единственное желание – это чтобы меня оставили наедине с моим позором. И сахаром. Ната только стукнул его в лоб и отвернулся. Похоже, такие приёмы с ним не проходили. Наполеон должен был попробовать разобраться, почему он чувствует стыд, хотя наклонился и начал рыться в шкафах Ната, а не он сам. Подождите, что Ната делал? Вытащив мешок с мукой, он бросил его на стол. – Что ты делаешь? – нахмурившись, спросил Наполеон. – Готовлю, – тот ответил так, будто это было совершенно обычным занятием в этой ситуации. И если бы на этом месте был кто-то другой, Наполеон бы радостно похлопал в ладоши, уселся и принялся ждать вкусностей. Но Ната – не кто-то другой. И этот самый "не кто-то другой" то и дело растирал свои тёмные глаза и сонно ворчал, расставляя на столе кастрюли и мерные чашки. – Ната, ты не устал? – Наполеон обеспокоенно его разглядывал. – Да, – резко отозвался тот. – Тогда... – он сделал паузу. Ната словно был олицетворением совершенно невообразимого упрямства. – Ната, ты не должен вести себя так, будто ты в прямом смысле мой сахарный папочка. – М, сначала ты просишь сахара, и чего ожидаешь потом? – Ната пристально посмотрел на него. – Но, пожалуйста, не вгоняй себя в могилу из-за меня, – возразил Наполеон. Ната скрестил руки на груди, на время перестав заниматься готовкой. – Наполеон, я просто сделаю что-нибудь простое для тебя. И если бы на моём месте был кто-то другой, ты бы не так реагировал. Ната знал его слишком хорошо. Наполеон только вздохнул. – Да, ты прав, но... Ната. Я не хочу, чтобы ты ставил мои капризы вперёд твоих потребностей. Он взял его за рукав. – Я никогда этого не хотел. Выражение лица Ната смягчилось. – Я... Ценю это. Его губы изогнулись в мягкой улыбке, и Наполеон почувствовал, как в его груди расцветает тепло. – К Вашим услугам. Означает ли это, что я могу вернуть банку... Он был прерван Ната, который наклонился и поцеловал его в губы. – Мой парень не будет есть простой сахар, если я могу что-то сделать для него, – прошептал он сквозь поцелуй. – И это не обсуждается. Губы Ната никогда не были сладкими. Они были мягкими, неотразимыми, хотя и всегда по вкусу напоминали больше муку и гвоздику, чем сахар. И, как ни странно, они оставались любимым деликатесом Наполеона.