Любовь моя, цвет зелёный

Л ю б о в ь      м о я,       ц в е т      з е л ё н ы й. З е л ё н о г о      в е т р а       в с п л е с к и. «Сомнабулический романс» Федерико Гарсиа Лорка в переводе Анатолия М. Гелескула

Грозовое небо бросается в лицо, недостижимое становится реальным, обледенелая рукоять метлы единственное, что удерживает границы возможного. Самому Гарри хочется петь, но ветер забирает у него смех и тоже поёт, кружа под ногами оглохшую землю. Мшистую и даже белёсую, — Гарри не шепчет признания в любви к этой родной зелёной земле и благодарности небу за хорошую игру, потому что давится ими. Видит глаза Малфоя. Здесь, над всем их миром, вне земной славы или человеческих убеждений. На этой высоте не принадлежишь никому, не должен ничего, можешь забыть о мелочной повседневной жизни внизу, быть собой — возьми и бери, возьми из воздуха, схвати золотой снитч. Здесь нет проигравших в квиддич, как нет Пожирателей Смерти и Национальных Героев. Можно было бы расслышать за гулом промозглого воздуха рёв трибун — ещё бы, Золотой Мальчик и золочёный снитч это красиво — но только Гарри сейчас готов совершенно по-малфоевски смеяться над людьми. И впервые он замечает, как чисты и красивы лишённые зависти глаза того, кто сумел подняться в ледяные облака вслед за ним. На это Драко потребовалось семь лет глупой ужасной войны. Глаза чужие. Но ощущается это по-другому, как если бы предстояло давать новые имена старым дурным истинам. Глаза плещут зелёной волной, всего на мгновение в них появляется непонятный Гарри тёплый блеск, прежде чем те меняют цвет. Сероглазый Малфой вообще был переменчив, как вода, и Гарри до сих пор не представлял, есть ли где-то после войны настоящий. Не испорченный мальчишка. Не баловень семьи. Не высокомерный идиот, отчасти напоминающий Дадли. Не проказливый подлец, не трус, не враг. Какой он? Не зарёванный, не размазанный по стенке перед всем тем ужасом, с которым пришлось смириться и согласиться, чтобы уберечь семью. И чтобы проиграть не свою войну, оставшись заклеймённым и разочарованным в собственной жизни. А в объятиях ветра есть вот такой — достойный, борец — где метла стиснута до ломоты, до побеления ладоней в перчатках без пальцев. Где светлые волосы треплет ветер. Где упрямство сверлит тяжёлым взглядом самого Гарри, не давая отвести глаз. Щёки у Драко пошли морозными пятнами, тень наложила отпечаток на повзрослевшее лицо, у рта залегли горькие складки. И ухмылка отрадно по-старому дёргает всё ещё капризную губу вверх в таком знакомом оскале. Глаза ненавидят. Всё как всегда. Но что изменилось? Ах да, молчание больше не давит, чего нет с мая этого года даже с вернейшими друзьями. И, кажется, напряжение ушло из осанки Малфоя даже прежде, чем Гарри не выдержал и мигнул. При спуске метла мотыляется из стороны в сторону, как безумная или заговорённая, так что Гарри в ностальгии по первой победе прижимается губами к холодной ребристой поверхности снитча, исподтишка бросая осторожный взгляд на плавно фланирующего слева слизеринца. Живая, ядовитая молния ответного взгляда бросает в дрожь. Которая, конечно же, является всего лишь предвестником грядущих нежданно жестоких столкновений с Малфоем у мадам Помфри, насильно утирающей носы парням с себя ростом и рассовывающей по рукам склянки с бодроперцовым зельем. А то, что победитель в мандраже всей следующей недели видит перед собой зелень квиддичной мантии и кожаные оплечья с гравировкой дракона — это уже, разумеется, остаточные явления.