Английская Роза, Стальной кулак II

Уильям собирался пустить свою жизнь на произвол судьбы, на какое-то время не беспокоиться о завтрашнем дне, не думать о будущем, не строить планы. С отстраненным любопытством он словно смотрел со стороны за течением времени, ничего не ожидая. Но судьба, на этот раз в лице Джо Рида, не оставила ему на это много времени. Разве что несколько дней отсрочки, неожиданной и сладкой, хоть и оправданной его ранением. Основная опасность миновала, рана на шее почти не беспокоила, хотя после первой встречи с капитаном Уильям обнаружил повязку испачканной просочившейся кровью. Было несколько странным и непривычным использовать индейские лекарственные средства, к которым он привык, на себе, словно он не был уверен до конца, что они подействуют. Еще непривычнее было мириться с неловкостью, которая преследовала его в виде двух ревностных поклонников, донимавших его своей преданностью. Первым был Сантьяго, который старался всегда быть рядом и предусмотреть любые пожелания Уильяма. Можно было лишь гадать, каким образом ему удалось убедить капитана в своей незаменимости, и как он попал на корабль вместе с Уильямом. Теперь он ходил за ним немой тенью, лишь изредка показывая свое беспокойство и тревогу, как тогда, когда помогал менять повязку на открывшейся ране. Сантьяго побледнел, когда решил, что после общения с Джо Ридом Уильяму стало хуже, явно надумав себе пытки или издевательства жестокого пирата. И с тех пор либо караулил под дверью, либо пытался проникнуть в кабинет любой ценой, не желая оставлять своего господина с Ридом наедине ни на минуту. Другим настойчивым и старательным слугой была «пороховая макака». Если раньше Анхель был предан исключительно капитану, то узнав, кто был индейским лекарем на самом деле, разделил свое обожание на обоих. Не сразу, конечно, сперва он пришел в ужас, когда вспомнил, как доверился переодетому англичанину, как тот искусно притворялся, чтобы найти способ пробраться к смертельно раненому капитану вместо него. Но дальнейшие события расставили все по местам, Анхеля не интересовали мотивы Кроуфорда, он помнил искреннее беспокойство и тревогу и знал, что поступил правильно. А сейчас он, в отличие от испанца, хорошо понимал своего господина и с завидной проницательностью быстро догадался о природе чувств и заботы капитана Рида к бывшему шпиону. Он был рад отплатить Уильяму уходом и, привыкший к службе на корабле и зная много путей пробраться ради этой службы в кабинет капитана, делал это незаметно и тихо. И именно этот факт больше всего раздражал и смущал Уильяма. Анхель даже не поднимал глаз, когда прислуживал, но мог появиться из ниоткуда в любой момент и так же незаметно исчезнуть, если момент был неподходящим. И если Сантьяго можно было убедить ждать на палубе, как объяснить неуловимой мартышке, что его присутствие необязательно, Уильям не знал. Вечером за ужином и редким вином из запасов капитана, когда розовые лучи заходящего солнца наполняли кабинет Рида теплым сиянием, а его взгляд темнел, и все вместе наполняло кровь огнем предвкушения… в этот самый момент перед тем, как ощутить дурманящий и терпкий вкус губ Джо Рида, Уильям вздрагивал от легкого звона, когда появившийся то ли из сундука или из тени за дорогой шкурой Анхель подливал вино в опустевший кубок. - Какое счастье, что больше никто из экипажа не смеет зайти в твой кабинет, - сказал тогда Уильям, не сдержав разочарования. – Даже, чтобы спасти тебя от смерти. Ты действительно снес несколько любопытных голов ради покоя? Оно того стоило. - О, Уильям, ты наконец оценил преимущества наших простых разбойных нравов. - Слишком простых. - Зато никому нет дела, когда сквозь шум моря слышен твой голос и сладостные крики. Уильям, чувствуя, как тотчас опалило огнем щеки, в несколько крупных глотков выпил вино и откинулся на спинку кресла, глядя в смеющиеся глаза. - И впрямь, весьма удобно. Впрочем, я постараюсь больше не выдавать себя столь досадным образом. - Ты же не виноват, просто здесь слишком тихие волны. Не стоит сдерживаться, - отмахнулся Рид. – Успеешь снова надеть свою любимую маску. Но, возможно, тебе пора объяснить своему набожному другу, что я не измываюсь над тобой по ночам. Думаю, он уже почти решился героически погибнуть, чтобы тебя спасти. - Боюсь, Сантьяго не поймет… наших… моих чувств. – Заметил Уильям, задумавшись. - Тогда я теряюсь в догадках, чем он заслужил столько снисхождения, а ты -столько его обожания при такой строгости нравов. - О, тут все просто, - усмехнулся Уильям, чувствуя, как славно и тяжело вино ударило в голову. – Пытал, пожалел, едва не убил, спас и жестоко обманул доверие… - У бедняги не было шансов, - согласился Рид с непонятным выражением. - Да, как и у меня точно в таком случае, - легко рассмеялся Уильям. - Но в отличие от твоего юного друга скромности в тебе стало гораздо меньше. Я даже не уверен, осталось ли что-то от прежнего наивного офицера… Уильям вскинул взгляд и перестал улыбаться. Он понял, что интересует Джо Рида, и знал, что не сможет солгать, если тот спросит, но надеялся этого избежать. - Не обманывайся невинностью Сантьяго, но я не виноват в его искушениях. Как и ты – в моих. Или виноват… Дьявол! – Уильям спрятал лицо ладонью, потом резко убрал ее. – Пожалуй, я недооценил крепость твоего вина. Взгляд Рида был пристальным и обжигал холодом, хотя Уильяма бросало в жар от его тона. - Продолжай. - Я считал Эндрю Мэдифорда другом, и ошибся. Он обманом использовал Сантьяго против меня, не гнушаясь… никакими методами. - Ты спал с ним, - заключил Рид. - Но это не важно. Важно, что ты не стал делать этого снова, даже чтобы отменить мою казнь. Большее меня не интересует. - Нет, это неправда, все не так! - Горечью предательства снова затопило сердце. Уильям только сейчас ощутил в полной мере бессилие что либо исправить, и грязь, в которую его бросил Эндрю. – Я не был с ним по своей воле. Никогда! Это вряд ли оправдает то, каким я стал от его ласк, и удовольствие, которое научился испытывать, но я не помню ничего. Ни единого раза. Он признался, что давал мне снотворное. Не знаю, сколько это продолжалось… и не хочу знать. Отвращение к себе стало почти невыносимым и удушающим. Уильям не испытывал его прежде: ни тогда, в камере, ни после. Не хотел об этом думать, занятый более тревожными мыслями, не хотел осознавать и примерять на себя, успешно окружив воспоминание иллюзией, словно ничего не было. Если бы Эндрю не выдал этой постыдной правды, и Уильям остался в неведении, он бы не чувствовал себя измазанным в этой мерзости… Уильям вдруг вспомнил, что ничего не знает о судьбе Мэдифортов после разрушения города, и если Эндрю не удалось спастись, то эту грязную тайну он мог бы унести ко дну вместе с затонувшим «Вавилоном». Если бы, если бы… Нет, Уильям остался навсегда со своим позором, он не смог бы скрыть его от Джо Рида. И сейчас отвращение нахлынуло в полной мере, как и боль от того, что именно эти чувства должен был испытывать Рид от его признания. Горячее объятие не дало захлебнуться мутной липкой грязью воспоминаний: Рид силой прижал его к себе. Стальные пальцы впивались под лопатками, и чудилось, что металл раскален, как и кожа шеи Рида в развязанном ворохе кружев, в которую он уткнулся губами. Жаркая, соленая, дурманящая не слабее лауданума, и захвативший Уильяма огонь обращал в прах все его сомнения. Это все в прошлом, это давно истлело и не имеет власти над ним, это и не могло быть с ним, потому что все мысли и желания Уильяма уже давно принадлежали только одному человеку. И его страсть, которой Эндрю был тайным свидетелем, была обращена к другому… Рид что-то говорил ему, но в ушах шумело от тока разгоряченной крови, и низкий голос вплетался в затуманенные мысли, а прикосновения звучали гораздо ярче слов и не оставляли больше сомнений. Уильям впервые почувствовал себя настолько свободным, словно сбросил последнюю сковывающую его шкуру, освободившись от вины, грязи, страха и тревог, полностью отдавшись своему чувству и наслаждаясь взаимностью. Единственное, от чего он не мог бы избавиться никогда, пока носил свое имя, был долг. И менее всего Уильям ожидал, что напомнит ему о нем именно адмирал пиратов. И очертания знакомого корабля на горизонте, которые сперва показались Уильяму призрачным видением, настолько невероятным было появление «Лебедя». Его собственного корабля, захваченного капитаном Немуром, корабля, который он предал, защищаясь от нападения на «Падшей розе». - Тебе удалось восстановить его так скоро? – Спросил Уильям, опустив подзорную трубу, в которую смотрел довольно долго. – Насколько я помню, Лебедь был сильно разрушен. Неужели он стоил таких хлопот? - Я порой бываю излишне сентиментальным, ты же знаешь. Особенно невыносима скука одолевает тихими вечерами в море... Жаль было бы потерять первый корабль коммодора Кроуфорда. Уильям промолчал, отстраненно кивнув кланяющемуся издалека Берти. Когда он вышел из смежной с кабинетом капитана каюты первый раз, команда обступила его, желая поприветствовать и выразить каждый то, что желал. Уильям был растроган до глубины души благодарностью пиратов – кто-то помнил, как он поднял на ноги раненых индейским чудо-средством, другой – его невероятную артиллерию, а чернокожий Луиджи никак не мог понять, как индейцу удалось сбежать с корабля на Агуаду – ведь мимо него не могла бы проскочить даже крыса! Это уж не упоминая мастерства в притворстве, которое ему удалось проявить. Сейчас восторги команды поутихли, и Уильям не чувствовал себя чужим, словно давно был частью экипажа, или, как Рид говорил на его «поминках» частью семьи. Когда он почувствовал себя достаточно хорошо, Уильям находил себе занятия, чтобы не сидеть без дела. Он договорился с квартирмейстером Стоуном о тренировках канониров, и иной раз не гнушался работой попроще. - Черт, Джо отправил тебя драить палубы? – Воскликнул отец Серхио, когда впервые увидел его за работой. - Что за глупость ты уж успел натворить, сынок? - Я просто хочу размяться! Мне надоело сидеть в каюте без дела! Привыкшие к тяжелому труду мышцы требовали нагрузки, и ему нравилось чувствовать, как возвращается сила после болезни. Нравилось снова быть с этими простыми людьми, понимать их, чувствовать их признание и уважение. К тому же, Уильям уже выяснил, что никаких звуков услышать из капитанской спальни невозможно даже в штиль, поэтому не испытывал неловкости. Он еще раз бросил взгляд на горизонт, не решаясь спрашивать о дальнейших планах на восстановленный Лебедь. Но Рид сказал сам: - К сожалению, большая часть команды погибла при захвате, кроме нескольких офицеров, но твои солдаты, которые спаслись в Порт-Рояле, готовы вернуться к службе под командованием коммодора Кроуфорда. Уильям резко отвернулся от фальшборта. - «Мои» солдаты!.. Я не достоин этого корабля, я предал своих солдат! – Он тяжело вздохнул и вложил подзорную трубу Риду в ладонь. – Я не могу принять «Лебедь». Рид не стал его останавливать, и острая вспышка возмущения Уильяма довольно скоро превратилась в странное чувство досады. Словно он отказывается от чего-то важного и полезного только из-за детского упрямства. Зато какой изящный способ напомнить об окончании «каникул»! И Уильям не мог разобраться, что задело его сильнее – красивое, в духе Джо Рида, напоминание о долге перед Короной, или собственное нежелание следовать этому долгу. Уильям вдруг всерьез задумался о том, что ему незачем возвращаться. Настолько потрясло его лицемерие и лживость, с которым он столкнулся, хоть и пытался избежать этого изо всех сил, что пошатнулось не только доверие Британскому правосудию. А нечто более глубокое, личное, составляющее его собственные ценности. Он не мог понять, как снова сможет стать офицером, как снова сможет воевать, за что и против кого? Какую пользу принесет он в качестве коммодора Британского флота, оставшись в сообщниках Джо Рида? Или придется отказаться от чего-то одного в пользу другого, потому что двойная игра противоестественна для него? От чего же – от чувств, которые его изменили, с которыми бессмысленно бороться, или от принципов чести, которые составляли его природу и были его сутью, которую ценил в нем Джо Рид? Или адмиралу пиратов будет достаточно иных качеств?.. Уильям быстро привык к своей сладкой роли, самой приятной и полной удовольствий из всех ролей, которые ему доставались на кораблях Рида. Сейчас, когда он еще не принял решение, можно ли притвориться, что эти мгновения застынут в вечности? Или его время прошло? Рано утром Уильям стоял у окна, прямо на сверкающих волнах он видел «Лебедя», и силуэт брига в очередной раз показался ему далеким и недоступным. Он не заберет свои слова обратно, и никогда не примет его в качестве подарка. Уильяма все же оскорбляла мысль быть обязанным пиратам, даже Джо Риду… Он мог бы отвоевать корабль, но было поздно. Лучше бы не было этого искушения вовсе, - вдруг кольнула мысль! Не стоило и восстанавливать его, долгими «скучными вечерами»… Внезапная идея заставила Уильяма резко обернуться. Он поднял брошенную сорочку и бриджи и, умывшись, вышел на палубу. Рида, к своему изумлению, он нашел в обществе Сантьяго на полуюте у сигнального фонаря, который казался явно взволнованным беседой, но при приближении Уильяма, испанец с почтением поклонился и ушел, оставив их наедине. - Надеюсь, ты не требовал от бедного юноши повлиять на меня и мое решение? – Поинтересовался Уильям. - Конечно, нет. Я нашел ему занятие поинтереснее. - И он согласился? - Не переживай, без твоего благословения испанец никуда не поедет. – Поддел Рид и не сдержал улыбки. – А что с твоим решением, ты не передумал? - Принять от тебя столь дорогой подарок? Нет. Но я знаю бескровный способ вернуть корабль, захваченный Стальным кулаком. Рид улыбнулся шире, но потом задумался, и Уильям добавил: - Тот, которым воспользовался дон Гарсия Кантос когда-то. Я выиграю его в шахматы! - Я был бы рад проиграть, Уильям, но из уважения к тебе уже не смогу поддаться. - Отлично! - Ты не понимаешь: у тебя нет шансов. - Но… мы ведь уже играли на спор? - Именно, - согласился Рид. – Поэтому я и говорю, что затея бессмысленна. - Но я выиграл одну партию из трех, - уже с сомнением сказал Уильям, и Рид подтвердил его худшие подозрения: - Иначе было бы совсем скучно. У тебя нет шансов, Уильям. Рид подошел ближе и взял его за плечи: - Ты спас мне жизнь! И не один раз, черт возьми! Разве она не стоит этого корабля? Ты готов был умереть, ты готов был пожертвовать всем!.. - Не всем. – Вдруг вспомнил Уильям и упрямо сжал губы. – Откуда ты узнал о предложении Эндрю отложить казнь? И о том, что я его не принял? На мгновение на лице Уильяма промелькнула тень тех чувств, которые он пережил после отказа. Большего отчаяния он не испытывал даже когда рисковал собственной жизнью, и в этом жестоком искушении снова была чужая прихоть! Рид усмехнулся, признавая поражение: - Мы заключили пари. Я выиграл. - Рад, что оправдал твои ожидания, - сухо ответил Уильям. - Тогда не откажи в сделке и мне. Я либо отыграю этот корабль, либо нет. Раз уж вечера по-прежнему невыносимо длинны, против ты не будешь. Рид едва не до боли сжал его плечи, прежде, чем отпустить: - Порой твое упрямство крайне невыносимо. Он отошел на шаг, явно сдерживаясь от других проявлений чувств на палубе на виду у команды. И довольно быстро усмехнулся в своей привычной манере. - Будь по-твоему. Но должен предупредить – это коммодору Кроуфорду можно простить нарушения субординации, которой ты развращаешь мой экипаж. Но став его частью, от чего-то придется отказаться. Как ты верно заметил, нравы у нас простые, зато на них стоит дисциплина моей армии. Матрос не может без приглашения войти в каюту капитана, не боясь отведать дроби на вкус, и я не смогу отменить это правило. Из безопасности самого матроса, в первую очередь, ибо сложно ночевать в моей спальне, не вызывая подозрений и возможных насмешек. Если ты отказываешься быть коммодором, тебе предложат должность на этом корабле или на другом судне моей эскадры. Свое место ты заслужил по праву и достоин его. Уильям не ожидал подобного выговора и сперва хотел было оправдаться, что он еще не отказался быть коммодором Кроуфордом. Речь шла только о Лебеде! Но Рид, как обычно, смотрел дальше на несколько ходов, и глупо было считать, что решение Уильяма касалось только корабля. - На этом корабле сейчас нет вакансий, - продолжил Рид. - Но на Черной Чайке нужны люди. - Я ведь еще не проиграл, - заметил Уильям, впрочем, мысль об игре уже не воодушевляла его, как раньше. - Конечно. Тебе даже играть не обязательно. Чайка будет здесь через несколько дней, если Лебедь не вернется коммодору, он найдет нового хозяина. Вызов, хоть и брошенный таким равнодушным спокойным голосом, скрывающим ледяную ярость от внезапного его непослушания, вызвал в Уильяме веселье. Чувство было похоже на ужас перед мощью стихии у скалистого обрыва над океаном. Страх, словно стоишь на краю мыса Бичи-Хед в Сассексе, притяжение, будоражащее желание ощутить полет, стоит сделать только шаг. Уильям сдержал отчаянную улыбку и отступил от края «пропасти»: - Как тебе удается следовать этим правилам и при этом нарушать все остальные законы в свою пользу?! - В этом-то и дело, - Рид усмехнулся. - Если ты чтишь законы, которым люди следуют непроизвольно, ты можешь творить новые, которым они подчинятся уже сознательно. Люди верят тем, кто предсказуем в принципах и готовы следовать дальше, даже не понимая цели. Потому что цель им указываешь ты сам. Уильям выдохнул с облегчением, когда остался один, выдержав эту схватку. Если раньше он сомневался и почти решил, что несправедлив, что не имеет право отказывать, теперь понял, что будет стоять на своем. Да, Рид был прав, он ведь готов был заплатить за его жизнь любую цену, он даже стрелял в этот корабль, потому что воевал за него, а на предложение Эндрю отказал вовсе не потому, что считал удовлетворение его похоти настолько великой жертвой со своей стороны. Но он не был офицером, когда рисковал своей жизнью ради Рида. И принять корабль обратно, если уж Уильям выберет остаться коммодором, он не сможет. Раз уж коммодор Кроуфорд до последнего следовал своим принципам, он не откажется ни от одного. Лучше отправиться в Лондон вплавь, чем договариваться с пиратами о взятках! Пожалуй, совместные ночи со Стальным кулаком могли причинить меньше вреда репутации британского офицера, чем слух об одном принятом подарке. Не говоря уж о масштабе дара. Свет может простить любовную слабость самого странного свойства и списать ее на пикантный слух, но выгодный договор с пиратами навсегда лишит его доверия общества. Осталось только выиграть корабль, но Уильям не чувствовал тревоги по этому поводу, потому что на самом деле не рассчитывал на победу. Рид был вполне убедителен, ему никогда его не обыграть… Но стоит хотя бы попытаться! В любом случае на этом корабле для него нет вакансий, Рид опять прав. Сладкая сказка не могла бы длиться вечно. *** Сантьяго стал проводить меньше времени, докучая своим вниманием, и Уильям даже отправил за ним Анхеля, когда, наконец, решился на разговор. Испанец неплохо освоился на корабле, возможно, не без помощи пороховой макаки, и проводил время у отца Серхио. Хоть они принадлежали к разным орденам, не говоря уж о пастве, с которой приходилось служить монаху на пиратском корабле, Сантьяго нашел, чему у него поучиться. И Уильям заметил перемены, пожалуй, даже большие, чем после пагубного общения Сантьяго с Эндрю. Юноша стал гораздо задумчивее и спокойнее, то высокомерие, с которым столкнулся Уильям при самой первой их встрече, изменилось и превратилось в спокойную уверенность в том, в чем Сантьяго считал себя правым благодаря своему опыту, а не внушенным извне убеждениям. К тому же, он вполне убедился, что его господину на корабле пиратов ничего не грозит, и теперь мог позволить себе проводить время не только ожидая под дверью капитанской каюты или следуя за ним по пятам. Уильям был этому только рад – объяснять Сантьяго природу своих отношений с капитаном он бы не хотел, одна только мысль заставляла щеки гореть от стыда. - Я хотел поговорить с вами, господин, но не хотел нарушать ваш покой. Сколько Уильям не просил, обращаться к нему иначе испанец отказывался. Поэтому он уже не стал повторять просьбы, только кивнул, ожидая продолжения. - Я хотел просить разрешения оставить вас, ибо у меня появилось дело. - Ты свободный человек, Сантьяго, и вправе поступать, как считаешь нужным. Я только надеюсь, задание капитана Рида не потребует уступок от твоей совести. Уильяму хоть и было любопытно, но знать о причине отъезда он на самом деле не хотел и сказал это только из беспокойства о Сантьяго, за судьбу которого продолжал нести ответственность. - Разве это возможно? – Удивился тот. – Мне казалось, вы сами вполне доверяете капитану, чтобы не сомневаться в его решениях. Искреннее сомнение испанца задело Уильяма, он рассмеялся, чтобы скрыть неловкость. - Конечно, доверяю, хотя признаться себе в этом было нелегко. Как же вы нашли общий язык? В конце концов орден, в который ты входишь, может не одобрить путь, проложенный Джо Ридом. - Это мой собственный путь, и мой выбор. И я убежден, что если совесть останется чистой, то и перед верой моей вины не будет. Я вполне убедился, что капитан Рид желает вам только блага, поэтому и совести моей тоже ничего не угрожает. - Вот как! - О, да! – Сантьяго взволнованно взял Уильяма за руку, не сдержав чувств. - Надо быть слепым, чтобы отрицать очевидное! И тем непонятнее, почему вы отказываетесь от своего корабля! - Я не… Я не отказываюсь, я собираюсь отыграть его в шахматы. По крайнее мере такой способ получить корабль от адмирала пиратов не будет для меня компрометирующим. - Это будет непросто, капитан неплохо играет. – Сантьяго успокоился, но продолжал сомневаться. - Неплохо? Хотел бы я так легко высказаться о его игре! - Я имел удовольствие с ним играть еще во время вашего беспамятства, - объяснил Сантьяго. - Партию предложил отец Серхио после того, как убедился, что я достойный противник для игры с капитаном. - Ты выиграл? - Нет. – Сантьяго улыбнулся. – Я поддался, чтобы лучше понять технику и слабые места его стратегий. И тогда я не был уверен, что поражение не разочарует капитана и не повлияет на его отношение ко мне или к вам, поэтому решил, что проиграть будет безопаснее. Больше возможностей пока не было. Уильям не мог поверить услышанному, хотя не сомневался, что Сантьяго говорит правду. - Если ты оценил игру Джо Рида как «неплохо», мои умения тебя бы вовсе разочаровали. - Дело не в умениях: у меня был хороший учитель и много практики – игра была в почете в аббатстве, как и другие упражнения для ума. Уверен, проведи вы столько вечеров за игрой, как я, вы бы играли не хуже. Если я могу быть полезен, я был бы счастлив помочь, Уильям. Вечером, после первой крайне неудачной партии с испанцем, Уильям с досадой думал, сколько времени потратил зря, пока проводил дни в блаженной праздности или труде матроса, отбросив любые тревоги о будущем. Он до сих пор не знал о том, куда направлялся корабль, и не интересовался, отрекшись от привычного мира и сбежав от суетных мыслей, но теперь боялся, что упустил слишком многое. И дело было не в ранении, его выбило из колеи все вместе: предательство Эндрю, ужас казни, позор, мерзости, потеря цели и вместе с этим захватившие его чувства совсем другой природы. Нежность, страсть, томление и жаркое предвкушение, смесь азарта, словно перед схваткой и сладкого чувства поражения, которым она могла закончиться. Теперь же он не хотел спрашивать капитана о дальнейших планах до того, как выиграет. Теперь он жаждал победы, и должен был вернуть свой корабль! Конечно, Уильям легко бы узнал цели путешествия, если бы просто спросил, но уже не хотел спрашивать и довольствовался случайными сведениями. Уильям выяснил, что только чудом людям Рида во время землетрясения удалось спасти один из кораблей, бывших в Кингстонской бухте, другой корабль эскадры Стального кулака подошел чуть позже, все остальные суда были уничтожены стихией. Как и весь город. Порт-Рояла больше не существовало, из воды торчал только шпиль ратуши и покосившийся крест церквушки, но волны подмывали здания, и остовам суждено было неминуемо опуститься под воду. Людей, которых удалось спасти, доставили на Барбадос, но многие погибли, и по всем западным морям пошел новый слух о гневе богов, обрушившимся на Порт-Роял во время казни Джо Рида. Того самого, который еще и спасал после своей неудавшейся казни горожан! Слух смешивался с другими – о немыслимом грабеже испанских колоний, и об успешных осадах сразу нескольких городов, совершенных почти одновременно. Но об этом Уильям узнал гораздо позже, а пока по солнцу и звездам он видел, что они направляются на север, но о времени, которое еще займет путешествие, он не имел ни малейшего представления. Жизнь на корабле шла своим чередом – сигнальный фонарь работал, несколько раз они вставали на якорь у необитаемых островов, где Рида ожидали другие корабли, с капитанами которых он встречался лично, видимо, не доверяя даже зашифрованной азбуке. Капитан был занят делами сверх меры, и у Уильяма было достаточно времени и возможностей играть с Сантьяго, не афишируя практику. Лебедь на какое-то время отстал, но через несколько дней снова появился на горизонте вместе с другим кораблем. К тому времени Уильям окончательно разочаровался в себе – выиграть у Сантьяго было совершенно невозможно. Хоть он и объяснял каждый маневр, рассказывал о комбинациях, учил Уильяма видеть поле на несколько ходов вперед, самое большее, чего добился Уильям – это ничья, и то, виной тому был поздний час и усталость обоих. Сантьяго, напротив, почему-то обрадовался такому исходу, признав, что упустил одну фигуру и эта ошибка стоила ему победы. - Вряд ли такой фокус удастся повторить с Джонатаном, - устало заметил Уильям. Потом заметил пристальный взгляд испанца и опомнился: - Вниманию капитана можно только позавидовать. - Если только его ничто не отвлечет, - пожал плечами Сантьяго, продолжая смущать излишней проницательностью. Но юноша тут же добавил: - Прямо перед ужином я услышал, что к эскадре Рида скоро присоединится Черная Чайка. Возможно, момент окажется удачным. Я уверен, шанс у вас есть, господин Уильям. Уильям стал медленно складывать фигуры в бархатные ложа футляра, скрывая за простым действием внезапное волнение. Только сейчас он понял, что еще и Джулия станет свидетельницей его позора! Впрочем, Джо Рид не просто так предложил ему место под предводительством взбалмошной пиратки, бывшей когда-то его кузиной; таким образом он увеличил ставки, и Уильям уже принял вызов, поздно переживать о будущем падении. О нет, он не отступит, и очередной урок Джо Рида станет уроком не для него одного. Он сдержит слово и примет решение капитана, если проиграет партию. Злое предвкушение подстегивало Уильяма отчаянным весельем. После ужина с матросами на гандеке он поднялся в каюту капитана, в которой не был с тех пор, как они договорились о игре за Лебедь. Он не готовился к встрече с Ридом, даже не переоделся после работы на палубе, влажная сорочка липла к телу, и только войдя в каюту, Уильям опомнился. Тот месяц в роли простолюдина, даже хуже, чем простолюдина – индейца, оставил слишком яркий след в его представлениях о комфорте. И неудобства морской жизни казались теперь вполне привычными, а привилегии, доступные офицеру или гостю капитанской спальни, которым он был совсем недавно, были приятными, но не необходимыми. Раньше Уильям наслаждался ритуалами капитанской ванной комнаты – десятки изящных сосудов с пахучими драгоценными маслами, надежно закрепленными в деревянных полочках от качки, шарики венецианского мыла, порошки для зубов… Он легко пользовался всем этим великолепием в свое удовольствие, но так же легко отказался. Но теперь вдруг почувствовал себя неуютно, словно своим неуместным присутствием, ароматом моря и дыма, разгоряченной влажной кожей в распахнутой сорочке, спутанными прядями в хвосте, пыльными неглажеными кюлотами оскорбляет эстетический образ кабинета. О, как далек он был сейчас от того чопорного коммодора, которым пытался казаться! И которым все-таки решил снова непременно стать. С кораблем или без. А вот Джонатан Рид был точно таким, как при самой первой их встрече. Его вальяжная поза и ботфорты на полированном столике красного дерева внушали некоторую робость гостям, особенно если их вид безнадежно уступал нормам приличий. Уильям шутливо поклонился, не сдержав улыбки. Больше из паясничества, или чтобы не поддаться силе, исходящей от этого человека. Одного его темного взгляда было достаточно, чтобы загоралось желание большего. Чтобы его сила была обращена не на разрушение, а на страсть, такую же оглушительную и неизбежную, как его победы. Отчаянную улыбку только и мог позволить себе Уильям рядом с ним, он чувствовал себя безумным воином, бросившим вызов стихии, но отступить не мог, потому что шаг вперед мог дать шанс на победу, а отступить – значило потерять себя навсегда. Впрочем, справившись с первым впечатлением, которое неизменно производил капитан даже после того, как стал для него не столько легендарным Стальным кулаком, но и любовником, Уильям почувствовал себя свободнее именно в том виде, в каком был. В конце концов труд оправдывал его вид, и добровольной работой простым моряком трудно было пристыдить. Раз уж выбор стоял между праздностью в капитанской спальне и работой среди команды, Уильям его отстоял. Если он и испытывал сейчас томление и желание плюнуть на все, и вернуться в объятия удовольствий, то судя по взгляду Рида, желание было взаимным. Уильям ведь провел достаточно времени рядом с Джо Ридом, чтобы понять, как можно подчинить волю даже такого опасного преступника. Хоть и ненадолго, но можно. Он уже знал, как вызвать в его взгляде темный огонь, сжигающий все на своем пути. И наслаждался этим, отбросив все стеснения. Он успел познать в себе свободу предаваться любым грехам, не боясь адского пламени. Ибо не могло быть грешным нечто столь прекрасное. Воздух был горячим и влажным, тонкая батистовая сорочка липла к телу, кожа блестела в свече свечей, томное предвкушение и одновременно предчувствие опасности дурманило сильнее сладкого дыма или пилюль «бессмертия». Уильям с комфортом расположился в глубоком хоть и по-зимнему обитым роскошным бархатом кресле, когда Рид небрежным жестом предложил мундштук от наргиле. Он не боялся туманить голову лауданумом, будучи в излишне возбужденных чувствах. Ему было почти все равно. Ему даже хотелось проиграть, сдаться чужой милости, отдать свою судьбу на волю Джонатана Рида… Пусть он решает за него, пусть берет его душу, тело, корабль, весь мир… Но он все же сопротивлялся соблазну потонуть в жутком черном взгляде, барахтался в трясине изо всех сил. Он сыграет эту партию до конца, а потом решит. Нельзя сдаваться, Рид не простит ему слабости, не смотря на все свое великодушие. Этого Уильям всегда боялся больше всего – оказаться недостойным противником, разочароваться в себе и в глазах Рида. И эта мысль снова спасла его от заманчивой сладостной трясины, хотя внешне он оставался обезоруживающе расслаблен. Рид расставил фигуры. - Три партии? – Спросил он, внезапно показавшимся Уильяму слишком серьезным тоном. В его глазах на дне темного болота искрилась опасность, но она же и притягивала и заставляла делать неосмотрительные глупости. - К чему тратить столько времени, нам хватит и одной. Ведь ты не будешь подыгрывать? Все будет ясно с первого раза. - Как скажешь, - остро усмехнулся Рид. Уильям запрокинул голову, срывая с виноградной кисти кисло-сладкие ягоды. В таком виде – с гроздью дикой лабруски, пачкающей губы винным соком, с испариной на груди в распахнутой сорочке, он чувствовал себя на грани перед падением в бездну. И в то же время он отчетливо осознавал, что вид его выдает отчаяние, почти свершенное поражение, которое он признает заранее и заранее уже расслаблен, раз позволяет себе почти не смотреть на доску. И это было именно то, что ему нужно. Небольшая фора в дебюте, всего несколько удачно поставленных фигур, как учил Сантьяго, сильная пешечная цепь и позиция, которая обеспечит ему больше маневров в миттельшпиле. Уильям мог бы удивиться, что Рид все еще не раскрыл его стратегию, но горячий жадный взгляд отвлекал слишком сильно. Ему становилось жарко, хотелось одним движением перевернуть доску и отправить светящиеся при свечах фигуры слоновой кости на будто уплывающий из под ног, не смотря на штиль, пол. Платок, которым он прятал заживающую рану, давил на шею, и Уильям глотал вино, не чувствуя вкуса, чтобы смягчить его давление движением кадыка. С каждым вздохом чувствуя, что огонь, с которым он играет, все ближе. С каждым ходом теряя фигуры. От вариантов, которые он видел на доске через полуприкрытые веки, кружилась голова. Это было чертовски сложно, это было невозможно, он не может предусмотреть все, капли сока стекают по груди и пачкают тончайший батист, впрочем, в этой сорочке он отработал несколько вахт на палубе и она давно выполняла роль, далекую от приличий. - Шах… и мат. Слова прозвучали хрипло, словно на последнем выдохе, и неожиданно для обоих. Они прозвучали избавлением – от невыносимой пытки, в которую превратилась игра. Рид сделал то, о чем Уильям мечтал с самого начала партии – толкнул ненавистный столик в сторону, царапая гладкое дерево стальными пальцами. Ферзь, несколько выживших пешек и поверженный король пали к ногам Уильяма. Рид избавил его грудь от несчастной, утомленной сорочки, и припал губами к месту под соском, затем до боли прихватив кожу выше, отчего она мгновенно покрылась мурашками, а второй сосок и без ласки окаменел до зуда. Накопленное за несколько дней нетерпение, яростное, почти жестокое, подчиняло волю и лишало рассудка. Ткань одежды трещала под стальными пальцами, на коже наверняка останутся синяки, но боль и раньше меньше всего пугала Уильяма. Он боялся другого – что не сможет обходиться без нее, будет жаждать этой ласки, потому что сейчас казалось, что никакие принципы не стоили этих дней лишения общества капитана. И одновременно оставался прежний страх – потерять себя, раствориться в темном омуте без следа, превратиться в жалкого раба похоти, посмешище не только света, но и самых простых матросов. И Уильям сделал свой выбор, решил судьбу партией, теперь поздно сожалеть или бояться. Любой исход игры вел к расставанию, - либо в качестве коммодора Кроуфорда, либо простого матроса, которым он предпочел бы стать из принципа. И прежде, чем ступить на новый путь, он ощутит все, чего суждено будет лишиться. Уильям был откровенен в своей страсти, бесстыж, он позволял Риду то, о чем когда-то стыдился даже думать, сам ласкал его, чего стеснялся делать прежде, хотел испробовать на вкус его соки, почти задыхаясь от нехватки опыта и избытка достоинств любовника. Словно стараясь насытиться наперед, Уильям удивлял и Рида, и самого себя. Отдаваясь в позах, которые раньше выглядели бы крайне унизительными. Сейчас же, упираясь лбом в шелковый ковер, на коленях с широко расставленными ногами, во всей полноте ощущая силу, которую Рид не сдерживал, обращаясь с ним без нежного трепета, а с желанной обоими сладостной жестокостью. После утоления первой жажды, на ватных ногах, пьяный от тягучей слабости, захватившей тело, от горячего семени на коже и тем, что наполнило его, Уильям спустился в ванную. Ненадолго, ибо даже несколько минут казались теперь расточительством. Объятия Джо Рида ждали его в кровати, на этот раз непривычно нежные, и от этой ласки щемило сердце. Он позволил Уильяму сесть сверху, удерживая и направляя, притянув к себе на грудь для поцелуя. И от сочетания плавных движений и вкуса рома, специй и опия Уильям чувствовал, как становится мягче и словно беззащитнее, и ему нравилось быть уязвимым хоть ненадолго… Возможно, особую сладость близости придавало расставание, но даже если так, оно того стоило. И восхищенный, с примесью капли удивления или почти растерянности взгляд любовника тоже стоил будущих томлений. Правда, к восхищению Рида примешивалась ревность, острая и неизбежная. - Жаль, что ты стал таким не со мной, - сказал Рид позже, когда предвещая рассвет, над морской гладью взошла звезда Афродиты. - Именно с тобой. Ни с кем, даже с самим собой, я бы не позволил себе и сотой части испытанного. - Но кто бы мог представить тогда, на Тортуге, что скромного британского офицера можно так развратить, - продолжил Рид. В его голосе звучал оттенок горечи, хотя слова были несправедливыми. Пальцами же он перебирал волосы Уильяма, чья голова лежала у Рида на плече, и эта неосознанная ласка не давала возмутиться на поддевку. Да и смущение Уильяма все же уступило место слабости. Утомленный донельзя, он не нашел сил подняться с постели и, не желая обсуждать то ли похвалу Рида, то ли его досаду, ответил, уже проваливаясь в сон: - Тогда благодари… Эндрю… но не напоминай об этом мне. Рид смотрел в его лицо, пока свет медленно наполнял каюту. Когда дыхание стало бесшумным и долгим, он проговорил с тихой и опасной улыбкой: - Будь уверен, я отблагодарю его как следует. Если он не отправился на дно вместе с Порт-Роялом, он пожалеет о той милосердной смерти, которую избежал. *** Поднялся Уильям после полудня, потому что впервые хорошо выспался за последние дни. Ему не хотелось покидать пропитанную терпким ароматом мускуса постель, но шум суматохи с палуб внезапно ворвался в соседствующий со спальней кабинет. Уильям вскочил и, найдя на стуле приготовленную ему свежую одежду, поспешно привел себя в порядок. Затем, прислушался у двери, сомневаясь, стоит ли обнаруживать себя гостям капитана. Его собственная каюта, со всеми необходимыми вещами, находилась на другой стороне, смежной с кабинетом. Последние несколько дней он не ночевал там, упрямо предпочитая гамак в общей спальне, чем лишал себя полноценного сна. Теперь, видимо, не обошлось без помощи проныры Анхеля, и Уильям с благодарностью подумал о предусмотрительности мальчишки. Но не успел он решить, какой момент окажется подходящим для выхода, знакомый до ужаса звонкий голос за дверью приморозил его к месту. Впрочем, в полной мере испугаться он тоже не успел – Джулия тут же бесцеремонно ворвалась в комнату. Один миг только она смотрела на Уильяма, а затем неожиданно бросилась ему на шею с той же детской непосредственностью, как многие годы подряд делала раньше, до того, как возраст потребовал от поведения необходимых приличий. Он даже успел почувствовать – на одно лишь мгновение, - проблеск надежды, которая давно покинула его мысли, надежды на ее возвращение. И испытал странное чувство, словно они перенеслись в тот день на Лорели, когда его вывели из трюма. Словно он все еще тот мальчишка, лелеющий отмщение за первое серьезное поражение. - Как здорово, что я все-таки тебя не пристрелила! Ха! Джулия вульгарно рассмеялась, не прикрывая рот ни ладонью, ни веером, и воспоминания растаяли давно забытым сном. Она прищурилась, разглядывая его, даже взяла за плечи, чтобы, склонив голову на бок, пристально рассмотреть. - Это же был ты? Точно? Вот ведь дьявол! Не зря у меня рука дрогнула, да? - И я рад видеть тебя в здравии, - заметил Уильям, вздохнув. Но Джулия даже и не заметила: - Но я была очень зла, очень! Ты победил моего лучшего воина! А если б я знала, что это ты, ооо, тогда даже Джо бы меня не остановил! Вот так я тебя ненавидела! - За что? – Против воли улыбнулся Уильям. - Не знаю. - Она фыркнула. - А, вспомнила! Мне же пишет отец, ты знаешь? И, не дожидаясь ответа, возмутилась: - Я столько раз пыталась доказать ему, что достойна его уважения!.. Столько лет завидовала тебе! Тебя он любил просто так! Но, видимо, старик сдал. Он просил прощения. Жаль его, правда? Теперь еще и любимый племянник… О, какой удар! Забавно! Ты меня переплюнул: отец теперь точно не оправится! – Она снова безудержно рассмеялась. - Отдашь мне «Лебедя»? - Что? От избытка ее эмоциональных новостей Уильям пришел в полное замешательство и даже не понял, о чем она спрашивает. - А что он стоит без дела? Вот будет фурор, когда я заявлюсь на нем к эскадре папеньки, которая направляется на Барбадос, ха! Она сложила руки на груди, явно воображая, что «Лебедь» уже отдан под ее командование. Но потом покачала головой, глядя на Уильяма. - Неужели ты все тот же? Я же пошутила, братец! – Джулия прищурилась и, подойдя почти вплотную, из-за чего ей пришлось смотреть на него снизу вверх, что, впрочем, ее вовсе не смущало, ткнула пальцем ему в грудь: - Но знай, если наши пути пересекутся в бою, я не пожалею ни тебя, ни твой корабль. И пусть Джо мне потом снесет голову, ха! – Она на мгновение задумалась, словно эта внезапная мысль ее отрезвила. – Черт, не выйдет! Джо, видать, успел к тебе привязаться, раз позволяет дрыхнуть в своей спальне до полудня… Он тоже любит тебя больше, как и папенька. Надо думать, расстроится… Она обреченно вздохнула и подытожила: - Вот за это я тебя и ненавижу! И, шмыгнув носом и скривившись, так же внезапно выскочила за дверь. Уильям, пораженный штурмом спальни, сел на кровать, пытаясь справиться с впечатлением. Из кабинета донесся голос Рида: - Теперь ты понимаешь, какое преступление против ее духа совершал адмирал Кроуфорд? Бедняжка наконец нашла дело, достойное своему характеру! Уильям вздохнул и вышел к нему, надеясь воспользоваться запасами вина, регулярно пополняемыми из лучших французских виноделен, которые из-за запрета импорта, станут недоступны в Лондоне. Глядя на его бледный вид, Рид выбрал Каберне Совиньон. - Но как ты доверил ей корабль?! Она… она же явно не в себе! Совершенно несносная девица… - О, перестань. – Улыбнулся Рид, и его улыбка против воли заставляла кровь бежать быстрее, словно имела над ним неодолимую власть. - Джулия чудесная девушка. Она гораздо практичнее многих моих капитанов. К тому же невероятно чувствительная натура и очень беспокоилась о тебе. Это была ее идея отправить тебя в Лондон. То письмо от адмирала с вызовом… Она не хотела, чтобы Кроуфорд остался еще и без любимого племянника и ловко отправила тебя в Англию, чтобы ты не наделал глупостей. Какое счастье, что ты сумел помешать нашим планам! Она рыдала, когда Немур сообщил о твоей гибели: он ведь мстил не только мне. - В это довольно сложно поверить, - проговорил Уильям. – Ее любовь слишком схожа с ненавистью или одержимостью. - Тем не менее, Джули тоже скучала. Она приехала только ради тебя, а ты так ее обидел! - Тем, что оказался в твоей спальне? - Поговори с бедняжкой, Уильям. Ты всегда служил ей примером. - Крайне неудачным! - Уильям рассмеялся, не веря ни одному слову, особенно на счет «бедняжки». Но, конечно, он не мог не отправиться за ней на палубу, хотя нашел далеко не сразу. Джули вышла из каюты отца Серхио, где исповедовалась. Добродушный монах-доминиканец как всегда благостно улыбался, хотя Джули посмотрела на Уильяма с нескрываемым вызовом во влажных глазах, словно он застукал ее за чем-то постыдным. - Я рад, что ты счастлива на своем месте, кузина, - сказал Уильям, не надеясь на взаимную искренность. Джули, впрочем тоже: - О, разве?! - После масштабного грабежа, который устроила армия Рида, я решил, что с пиратством будет покончено. - Пфф, да я только вошла во вкус! – Джули скривилась, запоздало вытерев рукавом уже невидимые слезы. - Твой путь приведет тебя на виселицу, рано или поздно. И тогда я ничем не смогу помочь. - С чего ты взял, что мне понадобится помощь? Ты говоришь как мой отец, братец, и это просто невыносимо! - Она топнула ногой. - Если меня повесят, не смей жалеть, понял? Я иду своей дорогой, и ни ты, ни адмирал Кроуфорд, ни даже Джо не сможете мне помешать! - Даже Джо! – Повторил Уильям, поддразнив. – Ты действительно переживала за мою судьбу? - Предатель Джо! - Признаюсь, я тоже скучал, Джулия, и мне стоило больших трудов убедить себя, что я не в ответе за твой выбор. - Не сомневаюсь. Бедный Уилли, ты всегда был занудой. Несмотря на досадные слова, она заметно повеселела. - А я забираю твоего испанца. У меня на корабле как раз не хватает чего-то… - она сделала неопределенный жест рукой, - святого! Так что можешь не переживать за мою грешную душу, о ней будет кому позаботиться в случае виселицы. Джулия, заметив ужас на его лице, расхохоталась. - Ладно, я пошутила! После Тортуги наши и с ним пути разойдутся, тебе придется найти другой повод для беспокойств. Прощай, Уильям! Вернувшись в кабинет Рида, Уильям добавил вина в свой и его кубки, чтобы справиться с растерянностью. Но все же он предчувствовал, что именно эти моменты оставит в шкатулке памяти как самые ценные сокровища. На случай, если судьба разводит их надолго… Или навсегда. А затем полюбопытствовал: - Ты действительно отправил бы меня на Черную Чайку простым матросом? - А разве ты не пошел бы туда сам? Да, мне было любопытно, куда заведет тебя нелепое упрямство. Вероятно поэтому я не оставил ни единой мысли о том, что ты можешь выиграть. Мой просчет – снова. - Это не просчет: я тоже был уверен, что проиграю. - Тогда в чем причина столь счастливой случайности? - Моего выигрыша? Возможность поставить тебе мат благодаря уму или навыкам ты исключаешь? Рид встал и подошел почти вплотную, отчего Уильям едва не попятился, но устоял благодаря стене за спиной. Не зная куда деть серебряный кубок с вином, он опустил руки, позволяя Риду заключить себя в кольцо и прижать к стене. - О, просто я уверен, что твое коварство сильнее знания шахмат. - Я… Уильям непроизвольно облизнулся, подтверждая все подозрения, но затем усмехнулся и тише сказал: – Да, у меня есть секрет. Меня опекает индейский дух. – Уильям добавил почти шепотом: - Окойумо. Слышал о таком? Очень опасный змей-монстр… Рид не дослушал, накрыв его губы поцелуем. Затем с явным трудом отпрянул, словно приходя в себя от временной слабости. - Как ни жаль возвращать такой ценный кадр британскому флоту, в качестве дипломата от Лондона ты мне нужнее. - Кого?! Ты собираешься вести переговоры с нашей армией? Бог мой, но о чем? Хочешь выкупить свою голову и жить тихой жизнью? Не хочу разочаровывать тебя, Джонатан, но не верю, что с нашими судами удастся договориться. Он добавил мрачно: - Я уже пробовал. Рид в ответ только рассмеялся: - О, нет, тихая гавань не для меня, ты прав. Но, видишь ли, я давно налаживал связи с мануфактурами, фабриками и коммерсантами из стран Старого Света, и теперь, имея достаточно ресурсов, могу помочь им в развитии их предприятий здесь. Испанцы грабили и уничтожали эти земли, теперь, не имея средств, старик Карл Второй уйдет на покой, а его деньги пойдут на благое дело. Если ты думаешь, что хоть один фабрикант отказался от выгодного предприятия из-за отсутствия у меня благословения Короны, ты заблуждаешься. Да и благородные Лондонские сэры окажутся не прочь не только забыть обиды Стального кулака, но будут рады поучаствовать в развитии колоний. К тому же спасение подданных после землетрясения на Ямайке сделало меня местным героем, так что до суда дело не дойдет. Проблема не в моей репутации, а в дележе территорий – Лондон повышает налоги в колониях, но не дает достаточной поддержки от индейских племен и умудряется вести войны с чужими поселениями на северных берегах. Это мешает моим планам, и, чтобы не развязывать новых войн, мне нужны знающие местные воды и местный народ люди. Я надеялся, что коммодор Кроуфорд примет мое предложение о налаживании связей с Лондоном, и сможет представить мои проекты развития колоний, которые Короне окажутся выгоднее выкачивания благ на испанский манер. Уильям, слушавший объяснения, словно невероятную сказку, в очередной раз поразился масштабу задумки Рида. Занятый своими личными жалкими переживаниями, он совершенно забыл об утопии, к которой стремился Рид. Она казалась столь недостижимой, что он давно не оставил ей места в мыслях и теперь оказался поражен. Рид продумал все до мелочей уже давно, вероятно, еще до нападения на испанские города, до своего смертельного ранения, до того, как отправил коммодора Кроуфорда ложным письмом адмирала в Лондон – уже тогда он готовил Уильяму новую роль в своих планах. И восстановленный Лебедь, который Уильям считал слишком компрометирующим подарком для своей чести, должен был так же служить этой цели. Он был даром не ему лично, а Британскому флоту, с которым Стальной кулак уже нашел общий язык. Поняв все это, Уильям добавил вина в кубок. Остро кольнуло стыдом – перед своими солдатами, которые все это время его нелепой борьбы с собой или беззаботных любовных утех, ждали его на корабле. Ждали, пока он выиграет у Рида предназначенный ему корабль и вернется к лучшей судьбе, на которую мог рассчитывать. Он молчал, понимая, что Джо Рид прав – во всем, мысленно восхищался его планам о «Прекрасной земле», Terra Beata. И понимал, что переговоры с Лондоном выгодны и Новому свету и Короне. - Ты примешь мое предложение? – Спросил Рид и Уильям вздрогнул, почувствовав себя недостойным такой чести. Словно потусторонним чутьем уловив его сомнения, Рид провел рукой по его щеке и, поймав взгляд, уже не отпустил его из глубокого омута. - Знай, я бы отослал тебя к Джулии, но не в наказание, а потому что был уверен: ты справишься с любыми условиями и сумеешь выбраться героем даже из подобного положения. Ты достоин большей награды, чем восстановленный корабль. Это мелочь, самое малое, что я мог сделать. Но и ее ты не взял просто так, а вырвал победой. Не кори себя за то, что когда-то вынужден был стрелять по «своим», просто ты смог преодолеть искушение сдаться на полпути. Ты повзрослел, Уильям. - Ты преувеличиваешь мои достоинства. Я же сказал, этим победам я обязан помощи индейского духа, чудесной случайности, позволившей на недолгое время использовать его силу. Судя по улыбке, которой одарил его Рид, и тем же выражением лица, каким взрослые слушают неразумный лепет малолетних отпрысков, оправдания Уильяма не приняли всерьез. Он не стал спорить, с грустью думая, что в любом случае разочарование будет неизбежным. - Ты не остался прежним, и никогда больше им не станешь, - сказал Рид. – Силу и удачу нельзя одолжить ненадолго, Уильям. Как и протекцию индейского духа. Это всегда было в тебе. Ты открыл ее в себе сам: волю, которая позволила сбросить, словно взрослеющему змею, шкуру наносных условностей и догм, в которых ты жил. Каким образом ты осознал ее, не важно. Это могли быть подсказки индейцев, или снадобья, от которых дух на время уходит из тела и видит то, что находится за горизонтом нашего мира, или молитвы… Но силу в самом себе нельзя увеличить или привнести извне, ты открываешь ее внутри. Сила – в знании о том, кто ты есть и принятии своей сути. - И кто я? – Спросил Уильям, не сдержав ответной улыбки. - Змей? Лягушка? Рид рассмеялся – дав ему в руки искусно украшенный мушкет. - Что это, - спросил он, - в чем сила этого оружия: сталь? Идеальная форма деревянного приклада? Завораживающие резьбой вставки драгоценных камней и слоновой кости? Порох? Гладкость пули? Не пытайся упростить суть или найти для себя примитивный символ. Человека нельзя описать одной буквой или надеть маску одного зверя, человек, как завораживающая мелодия, состоит из тысяч звуков разных оттенков. - Еще один урок от Джо Рида? - Это совет… если только ты принимаешь его. - Я принимаю. Рид, помолчав пару мгновений, а затем стукнул по его кубку своим: - Тогда мы прощаемся ненадолго. У меня слишком много предложений Короне, требующих обсуждения. Встречи предстоят частые. - Даже так! – Удивился Уильям. – У меня не будет ни малейшего шанса соскучиться? - А я уже скучаю, - признался Рид в ответ. И от низкого голоса, которым он произнес эти слова, от сердца по всему телу побежали искры предвкушения. Оно смешивалось с благодарностью, томлением, непривычной нежностью, которую Уильям заметил во взгляде, и все вместе объединялось в бескрайний океан одного, самого важного чувства.