Цена проступка

— Не хочу показаться чересчур сентиментальным, но одна только мысль о том, что мы до сих пор закрываем глаза на то, что, буквально, разлагается под нашими носами, заставляет меня разочаровываться в человеческой сущности. В первую очередь, я разочаровываюсь в себе, — мужчина смотрит перед собой, морщится на непроницаемость лиц своих коллег и встаёт из-за стола. — Вам не пахнет, пока нарыв не лопнул, но придёт время, и люди узнают. — Господин Ким, мы ещё не закончили, — поспевает за ним один из слушателей очередного и, кажется, вновь безуспешного по своим итогам заседания. — Постойте! — Они дети! — злостно скалится мужчина и поправляет пиджак. — Я сам себе поклялся, что искореню это, вступив на пост президента, но я не смог. У многих из вас тоже есть дети, — обводит он взглядом присутствующих, — и упаси Господь, чтобы они не познали всей той участи, которую вы называете бизнесом.

***

      Больно. Но эта боль не физическая, иначе давно бы уже прикончила. Каждый последующий вздох распирает легкие, обещая стать последним. В помещении без окон, само собой, и воздуха то свежего нет, как и простого. Затхлость. Отвратительный запах сырости и плесени, навязывающий неприятное чувство тошноты, но едва ли хватит скудной и с трудом перевариваемой кормёжки, чтобы тотчас прочистить свой желудок. Раны на ногах пощипывают, стягивая кожу, саднят. Вряд ли быстро заживут, а что самое главное — скорее всего загноятся, если их сейчас же не промыть и не обработать. Парень мелко дрожит и взглядом пытается зацепиться хоть за что-то, дабы отогнать кошмары, что так нещадно подсылает сознание, но здесь достаточно темно, и эта тьма во всех своих ужасных проявлениях поглощает, помогая страху полностью окутать собой хрупкое, исхудавшее тело.       В обшарпанной каморке, где после каждого, пусть и совсем плавного движения, стены будто бы начинают сходить, отбывают своё наказание воспитанники детского, и уж точно Богом забытого, дома. Даже за незначительное баловство или, как часто бывает среди подросших детей, потасовку, держась только на воде и на от силы раза три приносящей под босые ноги корке хлеба, каждый, по мнению воспитателей, должен прочувствовать свою вину, просидев в этом ужасном замкнутом пространстве как минимум пять дней — наглая ложь, никто столько не выдерживает, сваливаясь на третий.       Юнги же здесь сидит не больше четырёх часов. Хотя, время для него уже давно потеряло свой счёт. С большим трудом можно измерять его в часах. Парню кажется, он страдает в тесной каморке вечность и не представляет, насколько его хватит ещё.       Для кого-то время, проведенное здесь, и вправду становится последним, и если брать это якобы «заменяющее дом и семью пристанище» в целом, то можно прийти к тому, что смерть — вовсе не такая уж и ужасная перспектива. Многие ищут её не только в этом отвратительном месте, но и за пределами самого здания. Как известно всем воспитанникам без исключения, для этого заведения главным правилом является — не в коем случае не покидать пределы так называемого «дома». Тех, кто осмеливался нагло игнорировать данное правило, ловила мгновенная пуля. И нужно сказать, воспитатели вскоре стали догадываться, что попытки побега — явный блеф, и дабы всякий раз не брать на свои души страшный грех, прекратили стрелять на поражение, давая воспитанникам возможность самостоятельно вершить суд над своими судьбами. Те добегали до ограждения, обнесенного проволокой, что находилась под сильным напряжением, и солдатиками намертво падали на сырую землю, испуская последний вздох. Почерневшие тела кучками складывали за сараем, а после, отбирая «дежурных недели», приказывали им рыть огромную яму и сбрасывать умерших в неё.       Юнги боится самовольничать, учитывая, как в данных обстоятельствах это глупо и, главное, в последствии дорого обходится, но смотреть в помутневшие глаза, где тенью отражается смерть, — боится еще больше. Ещё задолго до прибытия в это место, жизнь познакомила его с ней.       Отец Юнги много пил, оставлял целые состояния в развлекательных заведениях. Длилось это до те пор, пока в один из вечеров перепуганный мужчина не вернулся домой и не сказал своей семье спасаться бегством. Куда и почему, кажется, не знал только маленький светловолосый мальчишка, но держался мужественно и, несмотря на с каждым днём сгущающиеся тени наступающего дня, держался ради матери, на которой с того же самого вечера больше никогда не было лица. Смерть будто различала его страх, отчаяннее, нависшее над их головами, и вскоре настигла.       Парню часто снятся сны с той самой, как он прозвал её про себя, «кровавой ночи». Ещё тогда, будучи пятилетним ребенком, поклялся себе, что отомстит, когда вырастет. Но что за напасть, или не иначе, как само сознание насмехается над парнем — размывает все до единого лица, возводит стены к чертогам памяти, но не стирает лишь одну единственную делать — материнские глаза. Ему снится последний брошенный, ещё такой теплый и живой, взгляд в его сторону и за ним пустота, которую ничем не заполнить.       Годы идут, и вот ему уже шестнадцать. С того самого и по сей день, он только и видит, что стены этого ада, и не понимает, почему его ещё тогда, совсем крохой не убрали вместе с родителем. Не понимает, чем заслужил оказаться здесь, и почему все люди извне слепо пытаются этого места попросту не замечать.       Официально это здание мало того, что не приют для обделённых судьбою детей, его вообще не показывает ни в одном навигаторе, он не обозначен ни на одной карте, за исключением парочки военных, где данное место обозначается как «Полигон №363». Официально этого здания в принципе нет. Но не сказать, что власти совершенно не осведомлены о существовании подобного «дома», проще говоря, дома пыток. От верхушки навряд ли что-то возможно скрыть, но можно сделать так, что она пожелает вовсе не замечать происходящее под своим носом. То желание пахнет купюрами. Так же оно пахнет кровью невинных и страшным грехом, но в этом мире, кажется, можно купить себе всё, даже место в раю.       И всё же, для чего это место всё-таки существует, и как дети попадают сюда? Эти дети — всё те же воспитанники детских домов, когда-то сбежавшие от невозможных, как им тогда казалось, условий к существованию, но что они тогда могли знать об условиях? Потерявшихся детей не искала полиция, их искали другие, более устрашающие люди, работающие на «дом». Если не углубляться в детали, их собирали здесь для работы. Подобный бизнес, если его можно так назвать, — бич современного общества. Рабовладельчество начало загнивать ещё в восемнадцатом веке, но жадных до денег людей это совершенно не волнует. Для них бесплатный труд ценнее человеческих прав и жизней. Юнги сюда попал сразу же после смерти матери. Как оказалось именно людям «дома» тогда и переступил дорогу его отец.       Всякий раз задавая себе в голове вопрос «есть ли надежда на спасение?», парень глухо стонет и едва ли не плачет. Но если Юнги не будет за что-то цепляться — свихнется окончательно. Парень не хочет быть жалким и так и сгнить здесь без шанса на месть. Только мысли о ней его и питают. Шепчут «не сдавайся» и обрубают все нити, ведущие к злополучному ограждению, обещающему в мгновении ока все его мучения закончить.       Сознание время от времени погружает мальчишку в ещё большую тьму, где воображение точно щадить не будет, благо, так продолжается ровно до того момента, пока Юнги не слышит громкий стук в дверь — прибыл его скромный ужин. Парень не голоден, но под пристальным взглядом полноватой смотрительницы съедает всё, дабы не продлить себе в этом ужасном месте срок. Та, презрительно оглядев худощавое тело в поношенной рубахе, которая явно приходится мальчишке не по размеру, что-то шикает себе под нос и удаляется, но дверь за собой не запирает. Юнги знает, это — очередная «проверка строптивого», которая, возможно, будет стоить ему жизни, поэтому при всяком возникновении хоть малейшего желания слегка пошевельнуться, сильно щипает себя за бок. Тихо стонет от боли, которую сам же себе и причиняет, но с места не двигается.       Спустя ещё какое-то время, когда из-под пола начинает просачиваться холодный воздух, парень понимает, что вероятно на дворе уже стоит глубокая ночь. Он прижимает к себе босые ноги, крупно дрожит и всё пытается согреть ладони своим едва ощутимым дыханием. У Юнги будто и внутри холод. Парень нащупывает в темноте какую-то палку, похожую на сломанную швабру, и подпирает ею щель, не давая сквозняку просачиваться еще больше. Читает по себя только ему понятную молитву и пытается сидя, оперевшись на стену, уснуть.

***

      От резко мигающего света софитов и пусть уже привычно громкой музыки хочется принять горизонтальное положение и стабилизировать сознание, едва удерживающее его на сцене чем-то целым. В клубе слишком душно для такого массового скопления народа без единого, хоть мало-мальски нормально работающего кондиционера. Пак уже проклинает свой трудоголизм, не позволивший сегодня остаться дома, и продолжает кружить возле шеста, выгибаясь так, как даже самые дорогие бляди этой «элитной» дыры не смогут. Он ловит на себе хищные взгляды, желающие распять его прямо на этой барной стойке, но продолжает эмитировать саму невинность, которую, кстати, у него неплохо получается играть и в жизни. Пак пользуется тем, что он поистине ангельски красив и, ко всему прочему, до мозга костей гей. Он не скрывает данного факта ни в своём поведением, ни в обертке, заслуженно считая, что одевается получше некоторых представительниц женского пола. Даже самые уверенные в своей ориентации мужчины приходят сюда, чтобы согрешить с ним. С Чимином можно, с ним это не считается, он ведь и не человек вовсе, он — ангел.       Пока все его зрители слишком заняты разглядыванием обтянутых в белую грубую ткань ягодиц, парень снова заглядывает в чужие глаза, а заодно и в кошельки. Оценивает, к кому стоит подходить, а на кого и не имеет смысла тратить своё время. Еще парочка плавных и зазывающих движений дают возможность полностью расположить к себе жадных до секса здесь, но ни черта не смыслящих в супружеской постели любовников. Обозначив цель, «жертва» медленно, слегка покачивая бедрами направляется в капкан, но не успевает тот захлопнуться, чтобы погрузить Чимина в очередную грязную игру, как один из бритоголовых охранников оповещает парня о вип-клиенте на втором этаже. — Мне кажется, наш горячо любимый президент стал сдавать свои позиции. Что скажите? — мужчина вальяжно откидывается на спинку кожаного дивана, на собеседников не смотрит.       В его руках сделанное на заказ именное танто, один взмах лезвия которого способен раздробить человеческую кость. Черные как ночь глаза очерчивают рукоять с разинувшим пасть бронзовым тигром, и уже спустя несколько секунд на дне зрачков разгораются дьявольские огоньки. Заказчик доволен. — Что прикажете делать, мистер Чон?       Пак медленно проходит в вип-комнату, обводит всех присутствующих взглядом и сразу же идёт к тому, которого бы сам выбирал каждую ночь. Потому что с ним даже секс превращается в нечто невозможное, то, от чего удовольствие могут получить только падшие. Он питает его, наполняет новыми силами и только он — та единственная причина, почему Чимин здесь, почему всё прощает и тонет в этой пучине похоти и разврата. — Убрать, — резко отрезает мужчина и указательным пальцем подзывает в ад свой персональный «рай».