Куры зубастые

- Э-э-э-эскимо, води-и-ичка холо-о-о-одная! Вагон слегка качнулся, швырнув голубую коробку в бородатого дедка с дырявой кепкой. Коробка извинилась, поднялась, но затем опять неловко качнулась и опасно нависла над носиком кепки. Бутылки в авоське дедка испуганно лязгнули. - Одно эскимо дайте! – прошлёпала широким ртом женщина в желетке. Коробка услужливо наклонилась, и из-за неё показалась белая голова продавщицы. Следом за головой появилась рука, которая резво проникла в недра коробки, несколько раз ударилась о внутренние бортики и достала серебристую упаковку. - Двести, - провозгласила белая голова. Зашуршали бумажки, коробка захлопнулась и шагнула ко мне. - Молодой человек, водички не хотите? Я подозрительно оглядел коробку и отвернулся. Такую дрянь и даром не возьму. - Хам! - выразительно прошептала женщина в желетке. Лучше бы шмотки себе нормальные купила, а не кудахтала, курица. В кармане заголосил известный американский репер, оповещая меня и всех пассажиров о том, что кое-кто решил осчастливить меня своим звонком. Удивительно, как айфон сумел поймать связь с одной палкой сигнала. Некоторые пассажиры электрички посмотрели на меня с искренним возмущением, мол, как я посмел нарушить священную тишину их вагона, в последний раз ремонтированного, кажется, ещё в Советском Союзе. А то, что эту самую тишину с периодичностью в пятнадцать минут вот уже час нарушает своими воплями неугомонный младенец, мамочка которого, казалось, вовсе не обращала внимания на своё чадо, с отстраненным видом залипая в телефон, не смущало никого. Пара бабулек в забавных цветастых платках, чем-то напоминающих дешёвую пародию на Louis Vuitton, сидящих парочкой в противоположном конце вагона, в ужасе перекрестились, заслышав звуки «музыки дьявола». Не удивлюсь, если они кроме стандартного нокиевского рингтона в жизни ничего не слышали. Деревня же. Я быстро пробежал глазами по экрану, выхватывая взглядом имя звонившего. — Да, Дмитрий Анатольевич, — холодно ответил я, нажав на зелёную кнопку на экране. Бабульки округлили глаза и переглянулись. — О, теперь так официально? Значит, все ещё обижаешься, — сразу же сделал вывод отец. Голос его звучал приглушенно из-за ветра, а на фоне я различил едва заметный шум, схожий с плеском волн, разбивающихся о какой-то большой предмет. Уверен, это именно волны. Они что, уже на корабле? Уплыли, значит, отдыхать на Карибы, а меня отправили хер пойми куда. Я так счастлив, что сейчас проглочу свои беспроводные наушники. — А как тут не обижаться, ты мне скажи? — возмутился я, нервно теребя пуговицы на брендовой рубашке. Мелкие движения позволяли мне держать себя в руках и не срываться на «неуважительный» тон. Отец никогда не любил, когда я повышал на него голос, однако послушным мальчиком я сейчас быть не собираюсь: слишком велика обида. — Сын, пойми, ты должен повзрослеть, — строго заметил мой собеседник, предчувствуя начинающуюся ссору. Очередную за сегодня. — И поэтому я должен ехать в жопу мира, где нет вай-фая, а вместо туалета — дырка в земле? Вот это кайф, этого-то мне в жизни, блять, и не хватало! — от избытка чувств я принялся размахивать свободной рукой с такой экспрессией, что девушка напротив начала очень странно на меня коситься. Это заставило меня немного опомниться и смиренно сложить руку на колено. Не дай святая Шанель, эта девушка ещё в дурку сообщит: мол, тут один сумасшедший едет в лес и воображает, что разговаривает с олигархом. Бабульки тем временем вновь перекрестились, но уже не так бодро, как раньше. — Ну и что? Тебе не помешает хоть иногда отрываться от своих гаджетов. А туалет на улице — не беда, к этому можно привыкнуть. От золотых унитазов тоже нужно иногда отдыхать. — А ещё там нет водопровода, и руки нужно мыть из железной бочки с «пимпочкой», я в фильме каком-то видел, и вода там только холодная… — Тоже мне проблема, — фыркнул отец. В трубке послышались очередные раздражающие завывания ветра, отчего-то напомнившие мне свист старого газового чайника, и это заставило меня нервно скрипнуть зубами. Ну да, ему плевать, он же на островах с пальмами, фруктами и небесно-голубой водичкой. Чтоб он в этом море утопился… — Пап, да я же сдохну там! — всё же не выдержал я. Видимо, крикнул слишком громко, ибо девушка напротив посмотрела на меня с явным беспокойством. Наверно, подумала, что я действительно еду навстречу своей смерти. Как бы печально это ни звучало, но так, по сути, и есть… Я продолжил возмущаться, но уже в разы тише, опасаясь бабулек на том конце вагона, которые явно проявляли интерес к моей скромной персоне: — Я не приспособлен к такой жизни. Да у бабки в деревне, наверно, ещё Союз не распался! — Максим, хватит истерить! — отец хоть и отличался невероятной выдержкой, но в данной ситуации всё же не смог не повысить голос. — Посмотри на меня — двадцать лет в деревне прожил, и ничего, живой. Даже сумел перебраться в столицу и устроить там свой бизнес. — Вот сам бы сюда и ехал, а я с удовольствием с друзьями на Бали укатил. Или в Лас-Вегас. Или на Сейшелы. Или в Дубай. Или… — Хватит паясничать, это больше не обсуждается. Мы с твоей матерью так решили, — ага, с матерью. С какой из них? С большегрудой Леночкой? Или с длинноногой Викой? А может, с той тёмненькой Анжеликой, с которой отец скрашивал свой досуг пару месяцев назад? — Ты мне лучше скажи, ты уже приехал? — Нет, конечно, этот ваша электричка плетется медленней морской черепахи, — пожаловался я. — Неужели нельзя было дать мне тачку? — Между прочим, морские черепахи очень быстро передвигаются под водой, как раз сегодня на дайвинге видели одну... Кхм... А насчёт машины… Макс, я тебя слишком хорошо знаю. Сам бы ты поехал куда угодно, кроме деревни. Конечно, кто в здравом уме добровольно в это захолустье поедет? Я сел бы в отцовский мерседес и уехал куда-нибудь в Ригу. Затусил бы сейчас где-нибудь в «La Rocca», подцепил бы симпатичную европейку на ночь, может даже и не одну… А вместо этого я уже два часа трясусь в доисторической электричке с погрызенными кем-то (не исключено, что мышами... или детьми) сиденьями и окнами, на которые, кажется, в течение года дышали потные пьяные мужики, иначе объяснить, почему они такие мутные, я не могу. А ещё в самом вагоне стоит жуткая жара, а в воздухе отдает запахом мочи. Лучше бы я пешком шёл… — Ну, тогда с водителем, если так мне не веришь, — с Саньком тоже можно в Ригу, вместе даже веселее. — Чтобы как в прошлый раз? Помню я, как вы вдвоём поехали в магазин, а мои люди нашли вас через три дня в Сочи, напившихся в зюзю. Вы с Сашей тогда пропили больше половины твоих карманных, и, видит Бог, это был последний раз, когда я не уволил своего водителя по старой дружбе. Отправить с тобой? Нет уж, увольте, ты и так постоянно бросаешь мои деньги на ветер. Ну почему же на ветер? Ладно, на ветер, но не всегда же. Недавно вон купил новый крем от загара. Всего за пару сотен евро, между прочим. Зато он отлично защищает кожу от ультрафиолета. Отцу от этого не убудет, а мне светлая кожа без пигментных пятен. — В общем, сын, — резким тоном обрубил отец. — Как только с электрички сойдёшь, тебя встретят и отвезут в посёлок к бабушке. Не натвори глупостей. И отключился. А что я могу в этой деревне натворить? Могу поспорить, что хуже, чем было, жизнь там я не сделаю, но развлекаться же как-то придется. Огороды полоть и картошку сажать я ни под какими угрозами не буду, уж простите, мне мои руки дороги. Погодите… До этой деревни ещё и на машине ехать надо? Это ж куда меня отец отправил? Надеюсь, волки там не водятся. А если и водятся, то пусть съедят меня поскорее, чтобы не мучился. Хотя нет, есть меня не надо, я ещё столько всего в жизни не сделал. Осталась ещё туева хуча клубов, в которых меня пока не было, и в течение моей долгой и счастливой жизни я собираюсь это исправить. Жаль, что из деревни уехать сам я не смогу, денег ведь на обратный любимый папочка мне не дал, объяснив это тем, что в деревне есть всё, что нужно для жизни. Ага, для деревенской жизни, но не для жизни нормального москвича. Могу поспорить, там ещё и душ на улице… Если он вообще есть. А я без душа не могу, мне нужно ухаживать за кожей. Я даже кремы с собой взял разные: от солнца, для солнца, от загара, для загара, увлажняющие, омолаживающие, освежающие… Мне тётя Аня, которая была моей мамой на момент отъезда, свои одолжила. Добрая женщина, жаль, что ненадолго она в нашей семье задержится, если отец её уже не бросил. А он это наверняка сделал, я почти не сомневаюсь. Отец не остаётся ни с одной из своих содержанок больше двух месяцев, говорит, они ему быстро надоедают. И правда, зачем держать одну игрушку постоянно, если средства позволяют их менять хоть по нескольку раз в день? Как говорится, у богатых свои причуды. Правда, не уверен, что моя поездка в сталинские времена — тоже очередная отцовская прихоть. Скорее всего, он опять что-то придумал, только меня в свои планы посвящать, как обычно, не собирался, такой уж он человек. — Извините, молодой человек, — неожиданно прервала мои размышления о горячо любимом папочке сидящая напротив девушка. Она протягивала в мою сторону какую-то пластиковую коробку синего цвета. — Вы выглядите расстроенным. Не хотите? Я поделюсь. А как мне не быть расстроенным, когда я с каждой секундой отдаляюсь от цивилизации? Я заглянул в коробку и оторопел. Её содержимое напоминало мне мясо, которое несколько раз прожевали и выплюнули. Да и пахло это отвратно, прямо как стряпня одной из моих прежних «мам». Чтобы вы понимали, единственное блюдо, которое получалось у неё более-менее сносно — это кипяток с пакетированным чаем. — У меня и вилка запасная есть, — спохватилась девушка и протянула другой рукой названный предмет кухонной утвари. — Это что? — брезгливо дёрнул я носом. — Паштет. Печёночный, — видно, что девица растерялась от такой бурной реакции с моей стороны. — Я сама делала. — На дерьмо собачье похоже, — девица грустно моргнула. — Сама это ешь, у меня аппетита нет. Вообще-то аппетит был, но предоставленные незнакомкой изыски деревенских блюд его напрочь отбили. — Ты как с девушкой обращаешься, хам столичный? О, а вот и бабульки отмерли. А я-то думал, они копыта откинули там, в другой части вагона, уж больно тихо у них было последние минут десять. А теперь понял. Эти старухи цветастые уши грели. И делать им на старости лет больше нечего? — Чаго молчишь? — это, кажется, снова было адресовано мне. — Чё надо, бабка? — огрызнулся в ответ я. — Перед девушкой извинись, мурло, — проскрипела вторая, более борзая бабулька. — За что? Действительно, за что? Девушке этой, кажется, вообще плевать на всё происходящее, она сидит и меланхолично жуёт свой вонючий паштет, вылупившись в окно. Видно, в нём — в паштете этом — примеси какие-то, от которых её вштырило, как меня после второго косяка той отменной дури… — А шо ты ей хамишь? — Я не хамил. Это у вас маразм, бабки, глюки, мерещится всякое, — я неопределённо повёл рукой в воздухе, изображая это «всякое». — Я тебе щас дам «глюки»! — вскричала та, которая борзая, медленно вставая и сдёргивая с головы платок. Жидкие седые волосики тут же повисли безжизненными сосульками. Она скрутила этот платок в импровизированный жгут и угрожающе ударила им себя по руке. — Щас ты у меня сам из окна вылетишь, глюк! Бабка с напором танка устремилась в мою сторону. Казалось бы, что может сделать обычная старушка крепкому молодому парню, который наперегонки плавал со спасателями пляжей Лос-Анджелеса? Однако мне стало страшно. А если говорить откровенней, то я зассал. А как не испугаться бабки со взглядом матёрого зека? Видно же, что она не одну живую душу забила до смерти своим платком. — Э, бабка, ты чего? Таблетки свои забыла выпить? — я тоже вскочил со своего места и, схватив дорожную спортивную сумку, устремился в прямо противоположную от сумасшедшей старухи сторону. — Я те дам таблетки! — раздалось у меня за спиной. Так мы и бежали — бабка ко мне, а я — к двери вагона. Точнее, не бежали. Бабка семенила, а я шёл прогулочным шагом. Очень быстрым прогулочным шагом. Так, сейчас как раз моя остановка должна быть (какое прекрасное стечение обстоятельств, а главное — как вовремя!), лишь бы электричка поскорее начала тормозить… Святая Шанель, видимо, смилостивилась надо мной, ибо деревенская пародия на японский Синкансэн действительно начала тормозить, скрипя колёсами о ржавое железо, а девушка в динамиках шипящим голосом объявила мою станцию. Я радостно прибавил шаг и прытью выскочил из вагона. — Стой, ирод! — донёсся рёв бешеной бабки мне вслед, но двери поезда подозрительно быстро захлопнулись, словно машинист спешил поскорее покинуть это гиблое место, и ржавая железяка заскрипела дальше по рельсам. — Счастливо оставаться, — усмехнулся я себе под нос, оглядывая платформу, на которую выскочил. А это точно действующая платформа? Больше похоже на какую-то заброшенную станцию из второсортных фильмов про зомби-апокалипсис. Камень платформы испещряли трещины, глубокие и совсем мелкие, кое-где откололись целые куски, в паре метров от меня вообще рос куст какого-то сорняка. Прямо из бетона. Вот она, сила деревенской природы, всю цивилизацию разрушает. И меня разрушит. Так, что ещё вокруг? Деревья, деревья и… вау, это что, деревья? Очень разнообразно, спасибо, папа, такого я ещё не видел. Я правда вышел там, где надо? Что-то кроме меня никто из пассажиров электрички не решил счастливо вывалиться из душных вагонов навстречу русской природушке. Я был один среди сплошного леса. Точно как в каком-то фильме ужасов. Готов поспорить, тут ещё и связь не ловит. Я достал айфон и проверил свою теорию. Действительно, значок сигнала потускнел и потерял все белые деления, а иконка батареи угрожающе мигала красной полоской. Надеюсь, в этих землях Майя найдётся электричество и розетка. Неожиданно где-то из-под платформы послышался оглушительный звук, похожий на гудок парохода, а затем мужской бас, который звучал будто через рупор. — Э, пацан, спускайся уже, харе клювом хлопать! Какие здесь гостеприимные люди… вежливые, что самое главное. Не то что вежливые лицемеры в пятизвёздочных люксовых отелях. Платформа была настолько высокой, что я увидел машину только тогда, когда подошёл к краю. Святые мои ролексы, да это же «москвич»! Настоящий! Я-то думал, такие теперь только в советских фильмах бывают. Рядом с вышеобозначенной доисторической техникой стоял, облокотившись рукой о капот, мужик, который, кажется, тоже стал ожившей цветной картинкой советского кино. А ещё он чем-то напоминал мне того бомжа, которого я видел сегодня у вокзала. Он валялся в луже собственной блевотины, звонко храпел, а запах от него был хуже, чем от самой большой в мире помойки. Этот мужик мне тоже не внушал доверия. Бесформенные штаны, потёртая рубашка, заляпанная чем-то маслянисто-чёрным, густая нечёсаная седая борода, настоящая гопничья кепка и… носки с сандалиями. Здравствуй, подиум Милана… — Эй, дед, а как отсюда спускаться? — крикнул я старику. — Как-как… Прыгай, — пожал плечами старик, будто объясняя что-то обыденное вроде того, как правильно ставить чайник. Прыгать? Да тут метра два, а то и три! Я огляделся, ища глазами лестницу, но мои поиски были тщетны. Действительно прыгать придётся? Ладно. Я с двадцати метров в море прыгал, так почему я трушу сейчас? Тогда на счёт «три». Раз, два… — И правда прыгнул, — округлил глаза дед, а затем звучно рассмеялся, и смех эхом разнёсся по всей платформе. Я недоуменно на него посмотрел, поправляя сползшую лямку сумки. Беспричинный смех — первый признак психического расстройства. Только психов мне тут для полного счастья не хватало. Дед указал куда-то мне за спину, всё ещё продолжая смеяться. — Пацан, я пошутил, там лестница есть. Я оглянулся. И правда, лестница. Ржавая, покорёженная, но лестница, которая, между прочим, была прямо у меня под носом. А я не заметил… — Ладно, садись уже в машину, до деревни ещё час ехать. Час да по такой жаре? Ну, спасибо, отец, я тебе этого не забуду. В «москвиче» жутко воняло какой-то дрянью, не исключено, что от деда. Мужик, кстати, оказался на удивление говорливым: рассказал мне, что его моя бабка попросила внука встретить. Сама-то она машины не имеет, а единственное средство передвижения находится только у него. Кстати, дядьку зовут Павел Степанович, но он сказал, что его все зовут просто Степаныч. — А тебя как кликуют, малой? Кликуют? Такие слова ещё используют? Ох уж эта деревня… — Макс я. Максим Дмитриевич Волкоцкий, — подавленно отозвался я. Провести час дороги с этим человеком — так себе развлечение. А телефон окончательно сел из-за жары, и в игру не порубиться… — Максим — хорошее имя. Эх, знал я твоего папку ещё мальцом, ко мне на двор часто забегал… О, семейные истории, самое время выпрыгнуть из машины. Так и прошёл час. За окном деревья сменялись такими же деревьями, машину потряхивало на дорожных камнях, где-то в салоне что-то звонко гремело, а дед всё не затыкался. Он рассказал, кажется, биографию всех жителей деревни, которые там жили, живут и будут жить. Я, естественно, не слушал. Под конец пути меня жутко мутило и от тряски, и от запаха, и от Степаныча. Так что, когда мы выехали на более-менее ровную дорогу (не асфальт, конечно, но уже не камни), а из-за леса показался первый деревянный домик, я даже обрадовался. Правда, ненадолго. — Ну всё, Максимка, вылазь. Максимка? Меня даже в детстве так не называли. Боже, отец, за что ты отправил меня сюда? Справа и слева от витой дороги теперь возвышались не до тошноты надоевшие деревья, а унылые деревянные домики разного цвета и формы. У кого-то получше, у кого-то совсем плохие, с провалившейся крышей, и отовсюду слышались какие-то звуки. Коровы мычали, петухи орали, дети мимо машины пробегали, мамаши их звали, бабульки на небольших покосившихся лавочках ворчали, пчела тоже принялась радостно бить в окно, встречая меня. Счастье-то какое, обосраться... Я мельком отметил расположение деревни. По левую сторону от дороги в десятке метров от заборов участков продолжался всё тот же, хоть и более редкий, лес. По правую сторону за домами простиралось поле, плавно уходящее в холм, за которым, увы, я ничего не мог разглядеть. Сама дорога заканчивалась относительно близко, участков через двадцать-двадцать пять (да, маловата деревня), и превращалась в тоненькую тропинку, ведущую (куда бы вы подумали?) в лес. Я уже говорил, что тут очень разнообразно? Так вот, повторюсь. Машина остановилась недалеко от первого участка, дальше мы почему-то не ехали. Степаныч отключил мотор и вышел из машины. Я последовал примеру деда. — Уже приехали? — спросил я, звучно хлопая дверью этой древней развалюхи. — Эй, не хлопай, отвалится! — прикрикнул на меня дед, и я от неожиданности слегка отшатнулся от «Москвича». — Не, не приехали. Участок твоей бабки через девять домов отсюда, там у неё на заднем дворе конюшня большая, не ошибёшься. — Так чего мы не доехали? — А там развернуться негде, нужно до конца деревни ехать, а у меня топлива и так мало осталось. Отлично. Просто прекрасно. Теперь ещё и пешком плестись. Как раз солнце в зените встало, мне же очень хотелось под солнцепёком походить. К слову, ходить нужно было действительно далеко, участки тут большие, соток по сорок. Неожиданно из-под какого-то забора выбежала стайка чего-то пернатого и вмиг окружила меня, о чём-то оживлённо кудахча. Куры? А почему такие огромные? Мне казалось, они не должны доставать мне головой до бедра. — Это что? — Куры. Ты что, малец, курей ни разу не видел? Сразу видно — столица, — Степаныч по-доброму усмехнулся, и борода смешно дернулась. — Да видел я кур, вы меня совсем-то за дауна не держите. Только чего это они у вас зубастые? У меня хоть и с биологией плохо — как, впрочем, и со всеми предметами, — но как выглядят куры, я знаю. И точно помню, что у птиц зубов быть не может, только если это не птеродактиль. А эти представители местной фауны что-то не шибко похожи на обитателей доисторического периода, которых показывают в фильмах про динозавров. Хотя бы тем, что они пернатые. — Так это нашенские куры, особая порода, — дед как-то подозрительно заискивающе сверкнул глазами. Ой, не нравится мне это, ой, не нравится… Я попрощался со Степанычем, отпихнул от себя особо назойливую курицу — а то вдруг ещё на фирменные ботинки нагадит — и направился в сторону, где, я полагаю, должен быть участок моей бабушки. Так, раз, два, три… Опять курица? Да что же она всё под ногами крутится? Ей места на пустой дороге мало? Пусть к друганам своим идёт, они уже пару домов назад от меня отстали. А эта всё за мной плетётся. И окрас у неё странный: она вся белая, а одно перо на шее рыжее. Особенная? Наверно, к тому же ещё и умственно отсталая. У кур же тоже аутисты могут родиться? Мимо пробежала босоногая белокурая девчонка лет семи в одной белой сорочке, громко хохоча, а за ней вторая такая же, чуть не сбив меня с ног. Близняшки, что ли? Чёртовы дети. Ладно, наверно, я к этому привыкну. Человек же ко всему привыкает, верно? Дальше. Пять, шесть, семь, восемь… — Да что ты под ноги лезешь, дура? — не выдержал я, когда курица в очередной раз прыгнула мне под ноги, и с силой пнул её в пернатый бок. Курица пронзительно вскрикнула, скосила на меня тупой глаз, в котором, как мне показалось, мелькнула вполне человеческая обида, и стремительно вцепилась в зависшую в воздухе ногу своими острыми зубами. От неожиданности я громко заорал, махнул второй ногой и со всей дури шлёпнулся прямо на филейную часть. Курица же, почувствовав, что её священный долг выполнен, выпустила мою ногу из своего захвата и довольной походкой вразвалочку просеменила куда-то во двор. Офигеть… Меня повалила на землю курица. — Сука пернатая, — выругался я, вставая и оттирая брендовые джинсы от дорожной пыли. Спасибо хоть, что не в ближайшую лужу… Где-то рядом заржала лошадь. Точно, лошадь! Так, этот старик говорил что-то о конюшне. Кажется, я её нашёл. Поправив солнечные очки на переносице, я оглядел двор своей бабушки, на котором мне придется пережить это лето. Именно пережить, потому что другое слово на ум и не приходит. Дом в принципе выглядел прилично, по крайней мере лучше, чем некоторые развалюхи. Двухэтажный, кирпичный, с чистой, будто недавно положенной черепицей крыши. Двор тоже выглядел вполне сносно по деревенским меркам. Трава выкошена, каменная тропинка к дому и другим постройкам на участке проложена. Кстати, о постройках. Сам участок был таким же большим, как другие, и располагался в левой стороне деревни, там, где лес. Дом на территории размещался посередине, чуть с краю, по краям от него в стройный рядок выстроились яблони, создавая живой забор, отгораживающий передний двор от заднего. Перед домом я заметил клумбы с розами, тюльпанами, лилиями и прочей растительной хренью, а вот на заднем дворе… сквозь ветви виднелось большое сооружение, откуда и доносилось ржание и фырканье. Видимо, конюшня. Детально разглядеть не получалось, мешала листва. Чуть правее от конюшни находилась пара строений поменьше, а левее я разглядеть уже не мог, мешал дом. Наверно, там огород, баня или что ещё может быть в деревне. Туалета я не увидел, и это вселило в меня надежду, что он находится в доме. — Да ты подойди поближе, чего стесняешься! Издалека ж почти ничего не рассмотреть, — на крыльцо вышла женщина средних лет. Именно средних, потому что назвать её старой просто язык не поворачивался. Женщина была худенькая, но держалась прямо. Одета в какое-то невзрачное платье до пола, а с её плеч струилась тонкая узорная шаль. В такую-то погоду только шаль носить, ага… Поверх шали спускалась седая, но густая длинная коса, которая, несмотря на цвет, совсем не прибавляла женщине возрасту. Насыщенные синие глаза лучились озорством, совсем не присущим людям за дцать. Вокруг глаз и рта пролегала сеточка не глубоких, едва заметных морщин, и только она выдавала истинный возраст дамы. — Василиса Волкоцкая? — в удивлении изогнул бровь я. Нет, это не может быть она, бабушке же около семидесяти. А это, наверно, просто соседка. Ага, точно соседка. — Я, внучок, — откликнулась дама, сразу же разрушив все мои убеждения. — Да заходи ты уже, не стой у порога, это невежливо. Давай в дом, я как раз обед приготовила. — Ба, а ты чего так молодо выглядишь? — в лоб спросил я, толкая незакрытую калитку и поднимаясь по небольшой лестнице на порог. Когда я проходил, то успел заметить в тени деревьев небольшое деревянное строение. Значит, туалет всё же на улице, прекрасно. — Молодо? — откликнулась она, проходя в дом. — А, так это я мазью специальной мажусь, мне её баб Лиля даёт. Она сама крема всякие разные делает, от ушибов, от ожогов или просто косметические. Да ты проходи, Максик, не стесняйся, только ботиночки свои сними. Максик? Как ещё здесь моё имя исковеркают? Я покорно снял ботинки и вошёл в дом. Сразу же отметил, что первый этаж делится ровно пополам: на кухню и что-то вроде гостиной. Мебель здесь была, как и ожидалось, допотопная, совершенно не подходящая по интерьеру и изрядно потрёпанная временем, даже телевизор советский имелся. А это что? Сервант? Ну я же говорил, что тут до сих пор Советский союз! Только иконки в виде лика вождя народа не хватает. А, нет, и она имеется. Лицо Ленина взирало на меня с верхушки серванта и хитро так щурилось, будто предвкушая мою «сладкую» жизнь в этом захолустье. И вам здравствуйте, Владимир Ильич. Имелся и второй этаж, об этом ясно говорила лестница в правом углу гостиной. Под лестницей располагалась ещё одна деревянная дверь, запертая на тяжёлый такой железный замок. В погреб, наверно, ведёт. — Сумку можешь оставить в спальной, вторая дверь слева. Там я тебе ещё сменную одежду приготовила, ты ведь с собой, наверно, вещи хорошие взял, жалко портить, — крикнула мне бабушка из кухни, где уже гремела какой-то посудой. — Чувствуй себя как дома. Как дома? Ну-ну. Трудно чувствовать себя как дома там, где нет джакузи и отдельной комнаты под гардероб. Я поднялся на второй этаж по ужасно скрипучей лестнице и нашёл указанную дверь. Комната была маленькая, даже на размеры приличного номера отеля не тянет. Стандартный набор: одноместная кровать у окна с потёртой спинкой, стол, одна из ножек которого отличалась от других по цвету (видно, заменяли), табурет, тумбочка и маленький шкафчик. Я бросил рядом с кроватью свою сумку и, достав зарядку, начал первым делом искать розетку. Ну не может же здесь её не быть. И нашёл. У края шкафа, почти у самого пола была розетка. Да уж, сейчас таких не делают. В неё не то, что совать что-то страшно, я с ней стоять рядом зассал бы, вдруг на расстоянии током шибанёт. Да в эти разъёмы можно два больших пальца с лёгкостью засунуть… Ладно, телефон мне всё же нужен, но работать без зарядки он не будет, значит, нужно рискнуть. К счастью, ничего не коротнуло и током меня не убило, так что я со спокойной душой оставил телефон заряжаться на полу, а сам бросил придирчивый взгляд на стопку одежды на тумбочке. Двумя пальцами я поднял аккуратно сложенную рубашку в красную клетку. Когда-то я обещал друзьям, что ни в жизнь на себя что-то подобное не нацеплю, даже если бомжом стану. Что ж, мнения меняются, ситуации вынуждают. Но зато она мне не штаны дала, а джинсы, хоть и бесформенные. И на том спасибо. Я кинул взгляд на открытое окно. Может, зашторить? Хотя кто на меня смотреть будет? Я же в деревне. Быстро сменив одежду, которая оказалась мне в пору (видимо, это ещё старые отцовские шмотки), я взъерошил волосы и придирчиво осмотрел себя в пыльное зеркало, что было прикреплено к одной из покосившихся дверец шкафа. Да уж, выгляжу как лох. Мои друзья меня точно не узнали бы и побили. Зачем? Ну, а хули в таком прикиде на людях появляюсь. Очки я решил не снимать, а просто сдвинуть на лоб, убирая с глаз длинную чёлку. Хоть что-то приличное в моём образе должно же остаться, так? Моё отражение презрительно прищурило синие, как у бабушки, глаза и брезгливо сморщило прямой нос, на котором полупрозрачными золотистыми каплями виднелись веснушки. Каштановые слегка вьющиеся волосы отливали медью из-за падающего на них луча солнца. Я провёл пальцем по красиво очерченным скулам, подмигивая отражению. Ну красавец же! Даже в этом старье. Я ещё раз оглянулся на окно. Что-то мне неспокойно как-то, когда оно открыто. В следующий раз нужно обязательно задёрнуть занавески, а то вдруг какая-нибудь местная старуха решила вспомнить молодость и подсмотреть за молодым сексуальным соседским парнем в окно. Я спустился вниз, там Василиса (да, даже в мыслях тяжело эту даму назвать бабушкой) как раз накрыла целый стол. Кажется, сейчас я наглядно познаю все шутки про бабушек и откормленных внуков. За обедом женщина всё расспрашивала меня об отце, о школе, о друзьях. А что я могу ответить? Отец — та ещё сволочь, друзья не лучше меня самого (из огня не спасут и на похороны не придут, но тусить с ними классно), школа — то ещё дерьмище, я её в этом году закончил только потому, что оценки мне учителя за красивые глаза ставили, а экзамены сдал чудом, точнее папиными деньгами и связями в проверяющей комиссии. Но об этом я рассказать не мог, потому пришлось сглаживать острые углы моей жизни. — А чем ты вообще живёшь? — спрашивала Василиса, ненавязчиво пододвигая ко мне ещё одну тарелку с блинами. Честно признаться, такой вкусной домашней еды я давно не ел. Не итальянская, конечно, кухня, но тоже нравится, тем более с дороги я изрядно проголодался. Я подавился очередным блином. Чем живу? Ну, в клубы хожу, с друзьями бухаю, тёлок тра… — Весело я живу, ба, — улыбнулся я, вытирая масленые пальцы салфеткой. — Ты же знаешь, какой у меня отец, постоянно с ним за границу ездим. С ним и с его бабами, ага. — И как? Много где побывал? А языки знаешь? — бабушку это явно заинтересовало. Видно, что человек кроме своей деревни за всю жизнь ничего не видел. Вообще это было странно вот так просто общаться с вроде бы близким родственником, которого никогда не видел. Отец мне о ней мало рассказывал, так что в какой-то момент своей жизни я вообще не знал, кто такая бабушка и зачем она нужна. Да и до сих пор не до конца понимаю. Просто какая-то вроде близкая женщина. — Почти всю Европу объездил, — и все популярные европейские клубы. — В Америке тоже был, но там мне не особо понравилось, — потому что мы бухали так, что я почти ничего не помню. — Языков знаю много, — особенно понравился язык симпатичной латиноамериканки во Флориде. — Ба, а ты же раньше не одна тут жила? — чуть погодя спросил я. В доме не было следов присутствия ещё одного человека, но можно предположить, что одна бабушка такое большое хозяйство поддерживать не могла, как бы молодо она не выглядела. Всё же возраст — это возраст. — Нет, ещё и дед твой был, — как-то нехотя ответила женщина, будто этот разговор для неё был крайне неприятным. — Ты на него, кстати, очень похож, сразу видно, в кого пошёл. — Ой, да ну… — отмахнулся я и поспешил переменить тему. Проговорили мы с Василисой ещё где-то полтора часа, за которые она умудрилась скормить мне все блины, три яблока, две чашки чая и почти всю пачку печенья. Нет уж, так не пойдёт, я не хочу в Москву колобком возвращаться. Но бабушка рассказывала интересные истории из своей молодости, и я невольно заслушался (оказывается, всё-таки не так уж скучно живется в деревне по её рассказам). Но есть лучше прекратить. — Ба, я пойду осмотрюсь, с соседями познакомлюсь, — предпринял я попытку сбежать. — Иди, конечно, на лошадок моих посмотри. Я пока посуду помою. Умывальник у бабушки действительно почти такой же, как я и представлял. Большая железная бочка, только вместо «пимпочки» внизу наблюдался кран с ржавыми разводами. И вода над раковиной сливалась в ведро, которое нужно было постоянно выносить. Сбываются мои предсказания. Я вышел сразу во внутренний двор, благо дверь имелась и с одной, и с другой стороны дома. Теперь у меня была возможность получше осмотреть вторую половину участка. По правой стороне виднелась уже замеченная мной конюшня, в которую я не планирую соваться ближайший век — вонища рядом с ней стоит жуткая, — и пара сараев, а в левой наблюдался большой огород с пугалом и ещё одно хлипкое строение, при близком рассмотрении оказавшееся баней. Вокруг неё и почти вдоль всего забора по левую сторону росли кусты с какой-то непонятной ягодой. Я, конечно, дуб в ботанике, но ягоды, вроде, все знаю. А эта какая-то незнакомая. Или это вовсе не ягода, а цветок? Ну, шиповник, может, вон, шипы какие, с фалангу пальца. Стоп, так шиповник же тоже ягода… А, не важно. Я подошёл к забору и принялся придирчиво осматривать странные ягоды. Маленькие, красные, с жёлтыми усиками-отростками. Я ни на каких экзотических островах таких не видел, хотя пробовал немало разной дичи, даже тарантулов когда-то на спор ел. Ощущения, признаться, не из приятных. Неожиданно кусты зашуршали и из них вылезла знакомая маленькая голова с большими тупыми глазами и зубастым клювом. Это моя знакомая курица-аутист. — Сука ты пернатая, чего опять надо? — отшатнулся я от неё. Птица же замерла и просто смотрела на меня немигающим взглядом. Дура крылатая. — Зачем сразу обзываться? — раздался над головой растерянный голос. Я поднялся с кортов и нос к носу столкнулся с кем-то, кто при секундном рассмотрении оказался парнем лет двадцати, любопытно выглядывающим с другой стороны кривого гнилого забора. — А это я не тебе, — ухмыльнулся я. — А кому? — Моим воображаемым друзьям. А ты вообще кто? — я опёрся локтями о бортик низкого забора и хитро оскалился. — Я сосед, — парень пару раз моргнул, явно не понимая, почему ему нужно говорить вслух такие очевидные вещи. — А ты? — А я тут живу. Теперь. Но не навсегда. — Так ты внук Василисы? — снизошло на соседа озарение. — Максим? — Ну да, — пожал плечами я. — А ты откуда знаешь? — Так все знают, мы всей деревней тебя ждали, — парень осёкся, поняв, что сказал что-то лишнее. Всей деревней? Неужели в этой дыре настолько скучно, что приезд городского — уже праздник? Мило. — Слушай, парень… — Виктор. — Да хоть Амон Ра, — я закатил глаза. — А тут тёлки красивые есть? — В смысле? Коровы? — не понял парень. Да, видимо с мыслительной деятельностью у него туго. — Ну, девочки, девушки, желательно уже достигшие восемнадцати, симпатичные? — Нет, — как-то слишком сухо и холодно ответил Виктор, а глаза его странно блеснули. — Нет тут никаких девочек. Ну да, по нему видно, что для него девочек не существует. Типичный задрот. Высокий, худощавый, черты лица острые, кожа бледная, как у вампира, глаза серые, глубокие, волосы светлые, почти пепельные, а на голове изображена странная причёска. Не думал, что кто-то из парней ещё носит каре. Ну, или этот парень просто очень не любит барберов. Странный он, в общем. И одежда на нём мешковатая, слишком тёплая для такой жары. Ещё очков не хватает — вылитый ботан был бы. Готов поспорить, он учится на какого-нибудь программиста… — Слыш, парень, а ты ведь студент? — Ну да… — растерянно протянул он. — А на кого учишься? — На программиста. Ну я же говорил. — А, ну ясно, — протянул я. — Ладно, Васёк, бывай, я покурить отойду. — Я Виктор, — машинально поправил меня парень и неожиданно оживился. — Ты куришь? — Ну да, — для наглядности я достал заныканную в карман пачку Мальборо и покрутил перед носом соседа. — Будешь? — Нет, я не курю, — брезгливо сморщил нос студент. — И тебе не советую. — Ха, звучит как слоган рекламы, — усмехнулся я и, развернувшись, устремился в сторону задней калитки, ведущей в сторону леса. Бабушке не стоит знать, что я курю, а спалить нечаянно какое-нибудь строение, за которым я мог бы спрятаться от ее пристального взгляда, не хочется. Калитка предательски скрипнула, но я успокоил себя тем, что дом далеко, и бабушка могла не услышать. Лес оказался красивым. Серьёзно, я всю дорогу не замечал, как красочно падают лучи солнца на местами облупившуюся кору, просвечивают сквозь листву, заставляя листья светиться зеленью, как фигурно извиваются стволы некоторых деревьев, как волнами змеятся по земле корни, при взгляде на этот лес сердце наполнялось сладкой тревогой, предвкушением чего-то лучшего… Так бы я сказал, если бы был писателем. Но я не писатель, не поэт и даже не человек тонкой душевной организации, так что лес был просто красивым. Я в очередной раз затянулся горьковатым дымом, заставляя тусклый огонёк приблизиться на пару миллиметров к фильтру. Всё же странно здесь. Вроде всё хорошо, но ощущение чего-то тревожного всё никак не могло пройти. Наверно, это от резкой смены обстановки. Точно, мне нужно просто привыкнуть. Человек же привыкает ко всему. Неожиданно что-то легонько тюкнуло меня в ногу. Опустив взгляд, я недовольно устремил взор на всё ту же курицу с одним цветным пером. — Ну и чего ты за мной увязалась? Ты же знаешь, что корма у меня нет. Или ты хочешь съесть меня? Глупая птица, естественно, ничего не ответила. И слава казино в Вегасе, пусть молчит. Докурив сигарету, я бросил потухший окурок в траву. Ничего, природа потерпит, от одной брошенной сигареты атомного взрыва не будет. Всю дорогу к дому курица исправно семенила за мной, однако, когда я подошёл к крыльцу, птица резко сменила своё направление и шустро шмыгнула в кусты у туалета. Странная она. Бабушка уже не гремела на кухне, а уместилась на просиженном диване в гостиной и с интересом смотрела какую-то программу по Первому каналу. Картинка жутко рябила, и мои нежные глаза не выдержали такого издевательства, потому я перевёл задумчивый взгляд на Василису. Поболтать с ней или пойти в свою комнату? Наверно, ответ очевиден. Но как только я направился к лестнице, меня остановил строгий голос женщины. — А ну стой, внучок, — я послушно остановился и развернулся. — Ты где был? — Ну как где… Я же тебе сам говорил, пошёл двор осматривать. — Ты за заднюю калитку выходил, я слышала. — Ну да, интересно просто стало, что там, — невозмутимо соврал я. — Слушай, Максим, — лицо бабушки приняло неожиданно серьёзное выражение. — Ты можешь гулять где угодно, к соседям ходить. Кстати, неплохо бы было тебе с ними познакомиться. — Так я уже познакомился с одним, который слева от нас, — я махнул рукой в обозначенную сторону. — Там парень живёт, кажется, Вася. Или Вова… В общем, такой высокий, на вампира из фильмов для маленьких девочек похож. — Витя? — бабушка удивлённо вскинула брови и как-то недоверчиво спросила: — И вы с ним просто разговаривали? — Ну да. — О чём? — Да ни о чём. Он рассказал, что учится на программиста. — На кого? — не поняла Василиса. — Ну, на мастера компьютерного, — пояснил я. — На мастера, значит… — задумчиво протянула бабушка, странно на меня посмотрев. — Ладно, пусть так, его дело… Я тебе что хочу сказать, ты в лес ни в коем случае не ходи. — А что там? — нахмурился я. — Волки? — Да-да, волки, — закивала женщина, подхватывая мою догадку. — Ты от греха подальше к лесу один не смей подходить. — Хорошо, — пожал плечами я, соглашаясь. Волки, значит… Конечно, я не собираюсь обходить лес за два километра, даже если там кто-то живёт. Не будут же они к участку подходить. Тем более я слышал, что опасны только те волки, которые голодные, а сейчас в лесу должно быть много дичи. Так что ничего страшного не будет, бабушка зря воду мутит, меня не запугать. Курить же где-то надо. А Василиса не узнает, я об этом позабочусь. Весь оставшийся день я безвылазно просидел в своей комнате, залипая в телефон, на котором, к моему счастью, был мобильный интернет, и развлекая себя играми, просмотром смешных видео на Ютубе и переписками с друзьями. Пришлось врать, что отец взял меня с собой на Карибы. А что, папа сам говорил, что врать нужно в крайних случаях и только тогда, когда правда может опозорить твоё имя, так что совесть меня не мучила. Бабушка несколько раз пыталась выгнать меня на улицу, но я ссылался на непривычную обстановку и плохое самочувствие из-за жары. Так и заснул в полусидячем положении на кровати с телефоном в руках и с незашторенным окном.