Я чувствую твою боль

Цукияма узнает о соулмейтах, когда ему исполняется восемь, и на его плече появился страшный, черный отпечаток руки. Как только он заметил, то сразу бросился к Мацумае; возможно, она или кто-то из других слуг в шутку нарисовали это, пока он спал. Шок в ее глазах говорил совсем другое. — Что не так? Я сделал что-то не так? Она поспешно покачала головой. — Нет, вы не сделали ничего плохого, Шуу-сама. Было бы неплохо, если бы мы показали это вашему папе. Может, пойдем и найдем его? Он нахмурился. — Разве он не спит? Уже поздно. Мацумае взяла его за руку и осторожно повела к главной спальне. — Я думаю, что он не будет возражать, если мы потревожим его сон из-за этого. В конце концов, это очень важно. Мирумо не рассердился. На самом деле он оказался счастлив. Он объяснил, что это особенный знак, и это означает, что у Шуу есть соулмейт. Травма одного соулмейта появляется на теле другого в ином цвете. Не так много людей, которые встретились со своими родственными душами, поэтому Шуу не должен слишком сильно рассчитывать на это. Но если цвет темнее, как это было у него, то вероятность встретиться была больше. Его снова увели в свою комнату с огромной улыбкой на лице. Прошло несколько лет, и появились еще несколько отпечатков рук и синяков, тогда Мирумо разозлился. Шуу не должен был подслушивать, но проходя мимо кухни, он услышал разгневанный голос. — Это, должно быть, один из родителей бедного ребенка. Честно говоря, это совершенно отвратительно. Первый или второй отпечаток руки я мог бы списать на дисциплину. Не то, чтобы я это одобрял, но если ребенок был слишком непослушным, то, возможно, я смог бы это в какой-то степени понять. Но некоторые из последних синяков выглядят, как удары. Очень тяжелые удары, — он вздохнул. — Я не могу это представить. Полагаю, они могут быть от его родителей. — Боюсь, это так, Мирумо-сама. Безусловно, они выглядят одинаково, а еще многие появляются сразу. Ну, это определенно выглядит преднамеренно. Если бы это была тренировка, разве не было бы больше рук и ног? Я знаю, что это зависит от того, какой они тип, но ни одна из отметин, которые я видел, не выглядели так, будто появились из-за кагуне. — Как это можно представить? Я надеюсь, что они быстро заживут. Это жестоко, не так ли? Не думал, что родитель будет опускаться так низко, чтобы избивать собственного ребенка. Честно сказать, я мог бы поклясться, что последний на животе выглядел как удар. Я не знаю, кто они, но я беспокоюсь за них. А что, если станет хуже? Шуу прокрался мимо двери, надеясь, что его никто не услышит. Так оно и было. Благо, что ушибы можно было довольно легко спрятать. Что, если это было из-за того, что родители его родственной души были жестокими? Он даже не мог представить, что бы отец делал что-то подобное с ним. Правда, у него часто бывали синяки на тренировках, но они никогда не болели слишком сильно. Они никогда не были сделаны специально, только если он не успел уклониться вовремя. И его отец всегда очень сожалел об этом. У его соулмейта не было никого такого. Если его родители были такими, он, должно быть, чувствовал себя очень одиноким. Он хотел помочь ему. Поэтому он вернулся на кухню позже, после того, как все вышли. Ему удалось ни с кем не столкнуться, и он надеялся, что его никто не заметит. Вероятно, они не будут в восторге от того, что он собирался сделать. Цукияма вытащил нож из ящика, до которого он мог достать без стула, и стиснул зубы. Он выцарапал несколько небольших линий на запястье, чтобы привлечь внимание своего соулмейта. Они исцелились почти мгновенно, что довольно раздражало. Ему нужно было нажать немного глубже, чтобы было понятно, что он имел в виду. Подняв руку над раковиной, он нажал на нож. Он не хотел резать слишком глубоко, но ему нужно было сохранить рану достаточно долго, чтобы его родственная душа заметила надпись. Все будет хорошо. Это продержалось не так много времени, но Шуу надеялся, что он это увидел.

***

Цукияма уже смирился с тем фактом, что к тому времени, как он повзрослеет, он наверняка никогда не сможет нормально общаться со своим соулмейтом. Это разбивало ему сердце, ведь он всегда был безнадежным романтиком, а это несомненно было ужасной перспективой. Просто ему «повезло» что его соулмейт — человек. Шуу уже несколько лет внутренне отрицал этот факт, но раны так медленно залечивались, что просто невозможно было прийти к другому выводу. Не то, чтобы отношения гуля и человека не были раньше, но они были редкими и в большинстве случаев заканчивались трагически. Некоторые гули, как известно, едят в голоде своих соулмейтов, не понимая, что они делают, пока не стало слишком поздно. Это было бы так, если бы люди просто не приводили гулей прямо в CCG, к чему их активно призывали. Почти всегда было так, и это его раздражало. Как кто-то мог отдать свою вторую половинку так просто? Именно эти мысль заставляла чувствовать себя лучше, когда он потрошил тела людей. Он не был уверен в том, что он стал гулем высокого ранга, но по-видимому CCG окрестили его «гурманом». Это прозвище не было тем, что бы он выбрал для себя, но это было лучше, чем другие клички гулей, которыми некоторые из них были обременены. Он, конечно, был невероятно благодарен за то, что они решили дать ему кодовое имя, прежде чем он попал бы к следователю. Он упомянул об этом Хори (человек, но, к счастью, не его соулмейт), которая посмеялась, а затем провел остаток дня, слушая свои другие грубые прозвища.

***

Когда вопрос касается Канеки, Цукияма должен признать, что он был ни кем иным, как эффектным глупцом. Честно говоря, трудно сказать, когда он впервые это понял. Это было не тогда, когда у каждого из них были заметные повреждения. То, что он совершенно не может оправдать, — это тот факт, что он не заметил, что вскоре после второй попытки съесть Канеки, между его плечом и шеей появился след от укуса. Он бы даже не заметил его, если бы ему не нужно было снимать рубашку, чтобы оценить повреждения своей руки. Следующие несколько минут он смеялся над жестокой иронией, что из всех людей на Земле его соулмейтом был тот, кого он желал съесть больше всего.

***

Естественно, это касается того, когда его пальцы начинают чернеть. На каждом из них была наклоненная, рваная, черная полоска вокруг основания пальца и они не регенировалились так быстро, как должны. Также были другие странные травмы, которые Канеки не мог получить в бою. Поскольку они появлялись регулярно, то кажется, будто они самодельные. Ну, это, конечно, смешно, Канеки же не намеренно отрубал себе пальцы? Нет этого не может быть, кроме того, ему бы понадобились обе руки, чтобы сделать это, и раны выглядят слишком аккуратными, чтобы быть от кагуне. Значит, кто-то другой делал это с ним? Но никаких других ран, кроме толстых полос вокруг запястий, не было, поэтому скорее всего он не сопротивлялся. Цукияма задавался вопросом, кто на свете захочет сделать это с Канеки. Он не был тем, кто наживает себе врагов; не таким, как Цукияма, который, похоже, сделал себе имя из-за того, что он многим не нравился. Отсутствие тесных контактов с кем-либо — причина, по которой он не узнает о времени проведенном Канеки в Аогири, пока не стало слишком поздно. Не то, чтобы он хотел, чтобы Канеки сильно страдал, но, возможно, он мог внести изменения в свои нынешние действия, если бы спас его немного раньше. Сейчас Канеки очень сильно отличается от себя прежнего, и хотя он без колебаний ругается на свой «меч» (потому что в последнее время он пренебрегает своими обязанностями как соулмейт Канеки), Цукияма не может не задаться вопросом, верна ли его лояльность. Группа Канеки — одна из самых маленьких, с которыми он когда-либо сталкивался и, кажется, общее количество способных сражаться состоит из пяти-шести гулей, если включать Банджо, но его контроль над кагуне, откровенно говоря, ужасен. Следовательно, большинство тренировок проходят с Цукиямой. Как только он начинает довольствоваться этим доверием, Цукияма спрашивает себя, действительно ли Канеки еще не заметил. Любые травмы, которые он ему причиняет, находятся преднамеренно на видных местах, и все сомнения исчезают, когда их раны кажутся одинаковыми по форме и месту. Так почему же Канеки ничего не говорит ему? Он ожидал бы этого молчания от Канеки несколько месяцев назад, когда тот был полон застенчивых улыбок и вежливости. Этот Канеки, вероятно, счел бы этот вопрос слишком неудобным или неловким, чтобы о нем говорить, но с тех пор, как он вернулся, он изменился. Это спокойствие не было ничем хорошим для тихого, измученного Цукиямы. Эта была тишина, которая обычно бывает после плохого спора или перед тем, как кто-то собирался накричать на него. Он видел, как Канеки делает последнее, но они редко говорили вообще, если только это не была информация, которую приводил Цукияма. Ну, он, конечно, говорил весьма много, но довольно часто Канеки не отвечал. Похоже, ему нравились книги, наверно, поэтому это был шаг в правильном направлении. Цукияма пообещал себе, что не поднимет эту тему, какими бы ни были его чувства. Они изменились — он вряд ли мог отрицать это. От того, что он хотел съесть Канеки, до того, что он мог назвать «неизвестным». Но он не мог быть тем, кто начнет этот разговор. Это должен был быть Канеки, который начал это, потому что тогда, по-меньшей мере, будет его вина, если начнется бой. Он уже почти решился писать на своей руке, но он сомневался, что Канеки будет хорошо относиться к нему, если он будет так делать. Это казалось маловероятным, но, может быть, он вспомнит послание? Цукияма подумал об этом. Это, возможно, продемонстрировало его в хорошем свете.

***

Слезы слегка капали на плиты под ним; маленькие кусочки души, которые теперь оседают на бетоне. В последний раз он пытался убедить себя, что Канеки — это еда. В лучшем случае, это было сердечной пыткой. Оглядываясь назад, это казалось таким жалким, но он был ослеплен отчаянной потребностью… чего-то. Он знал, что надеялся на какое-то примирение, но помимо этого было еще какое-то неизвестное желание, касательно Канеки. Он ушел, прежде чем Цукияма мог сказать, что это. Пришла только Хори, чтобы помочь ему добраться до дома, она указывает на большие, темные круги вокруг глаз, и он действительно сдается. Канеки мертв, и альтернативы нет. Судя по темным пятнам, которые разбросаны по всему телу, было похоже, что его разорвали. Из всех людей, что были там, самые утешительные слова произнес Ута. Он мимоходом упомянул, что однажды пережил полное обезглавливание, поэтому в течение нескольких недель Цукияма может цепляться за какие-то глупые надежды. Тем не менее, поскольку самые сильные линии изчезли (очень-очень медленно), он принимает жестокую реальность, в которой Канеки действительно изчез.

***

Конечно, становится неожиданностью, когда знаки начинают появляться снова, примерно через год. Канеки не жив: он не может позволить себе такие глупые мысли так долго. Может быть, у него появился новый соулмейт? Не то, чтобы ему нравилась эта идея (этот «кто-то» казался бы пустой заменой), и он, несомненно, не заслуживает второго шанса после того, как он обошелся со своим первым соулмейтом. Кто бы ни был этот новый человек, ему не стоит зацикливаться на этом. Может быть, было бы лучше, если бы он просто умер? Он перестает есть; каждый укус напоминает ему о своих прошлых ошибках, заставляя чувствовать боль в животе. Иногда он срывается: становится слишком голодным, или набрасывается на кого-нибудь из слуг, но пока он в комнате, жертвы будут ограничены. Он вновь начинает писать на руке, несмотря на навязчивые усилия окружающих, чтобы он не смог найти ножи. Он не очень уверен, о чем они так беспокоятся — он всегда их очищает. Первые сообщения довольно просты: Прости. Не ищи меня. Ты найдешь еще кого-нибудь. Он не думает, что их даже заметили, поэтому это становится выходом. Он пишет свои терзания на запястье — никто не отвечает. Это был односторонний разговор, пока несколько слов не появляются на верхней части его предплечья. За что ты извиняешься? Он моргает, и появляются больше слов. Я даже не встречал тебя, что ты сделал? Слова быстро изчезают; тот, с кем он раговаривает, должно быть, гуль. Слышится нерешительный стук в дверь, и он швыряет нож под кровать. Кто бы это ни был, он все равно почувствует запах крови, но он не может сделать больше, чтобы скрыть свои порезы, и надеется, что их не заметят. — Шуу-сама? Ах, Канае. — Да? Дверь скрипит, впускаяя в комнату проклятый свет. Блестят несколько костей в углу (как их стало так много?), и Канае бросает на них неприятный взгляд, прежде чем подойти к кровати. — Die maus, Хори-сан, дала мне это, — Канае протягивает ему конверт. — Она сказала, что вам нужно это увидеть. По-видимому, это важно. Цукияма держит фотографию в дрожащей руке. Он почти задыхается, когда видит этот предмет. — Расскажи мне подробности.