Возвращение Королевы

Однажды мы друг друга спасли

От одиночества в сети и чужих ошибок.

Этот рай один на двоих

Хочу с тобою разделить, пускай он и зыбок.

Ты постоянно выводишь меня

И бесконечно всем вокруг не даешь покоя.

Лишь тебя я хочу обнять,

Лишь с тобою мне так спокойно.

Ты помнишь каждый мой выдох и вдох,

Ещё ты любишь наблюдать, как я засыпаю.

Ради меня ты на всё готов —

За это каждый раз тебе всё прощаю.

Пускай вокруг все кричат: «Забудь!

Есть на свете намного лучший», —

Но я не могу без него уснуть,

И мы давно уже неразлучны.

POV Алмаз Сердце билось о ребра, словно обезумевшая птица о прутья клетки, — рвалось наружу, в отчаянной попытке освободиться от оков. Руки дрожали, пальцы судорожно хватали воздух, пытаясь уцепиться за что-то реальное, но находили лишь пустоту. Волосы — мягкие, светлые, спускающиеся до середины шеи, едва касаясь плеч — трепетно обрамляли лицо, которое уже не могло скрыть напряжения. Каждая дрожь, каждое едва заметное подергивание мышц отзывалось внутри глухой болью: тело кричало, а губы лишь беззвучно шептали страх. Она… она сбежала на Землю. Поставила себя под удар. После всех наших договоренностей, после всех моих молитвенных просьб беречь себя… Эти слова теперь звучали как приговор. Они давили на грудь, сжимали сердце в тиски так, что казалось — еще миг, и оно разорвется. Снаружи я держался, но внутри рассыпался на тысячи осколков — острых, колющих, от которых невозможно защититься. Каждый вдох давался через силу: легкие словно разучились принимать воздух, сопротивлялись, отказывали. Руки тряслись, плечи подрагивали, пальцы все так же бессмысленно сжимали пустоту. Я не знал, чего хочу больше: разрыдаться, закричать на нее или уйти молча, унося в груди ревущий, невыносимый крик. Зачем?! Зачем ты это сделала?! Почему ты так безрассудна?! Каждое ее движение отдавалось во мне ударом тока. Ее дыхание — легкое, прерывистое — заставляло мое сердце биться еще быстрее. Она сидела в центре молитвенного зала. Эта картина разрывала душу на части. Золотистые локоны спадали на хрупкие плечи, покрытые ожогами и волдырями. На коже — следы боли, такая страшная нагота, что хотелось отвернуться, закрыть глаза, чтобы не видеть. Но я не мог. Не имел права. Она стояла на коленях, дрожа. Каждая клетка ее тела кричала от боли. А потом она подняла глаза. В них была не просто боль — там была вина. И страх. Тот самый, детский, когда больше всего на свете боишься наказания. — Алмаз… — ее бледные губы шепнули мое имя с такой уязвимостью, что сердце сжалось до боли. Васильковые глаза блестели от слез, пытались удержать их, но бессильно сдавались. Мир покачнулся. Дыхание перехватило. Мне хотелось раствориться, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Но я стоял. Смотрел почти без эмоций. Нет. Нет. Нет. Я же просил тебя. Ты обещала. Слово «обещала» оставило во рту привкус металла — горький, тошнотворный. Она поднялась, шатаясь, и протянула ко мне руки. Я невольно отшатнулся. Время замерло. Она тоже замерла, в отчаянии. Я отвернулся, собрав всю волю в кулак, хотя внутри все кричало: схвати ее, прижми к себе, объясни, предупреди, спаси. Но я не стал. Первый шаг дался так, будто мне нанесли удар под дых. — Алмаз! — крик вырвался из ее груди, дрожь пробежала по телу, и я напрягся, словно ее боль стала моей. Мраморные стены казались осуждающими, статуи Лунных богинь смотрели холодно, требуя ответа. Что я могу сделать, если любовь всей моей жизни так жестока к самой себе? Ей нельзя спускаться на Землю без Серебряного Кристалла. Она знает это. Так почему же рискнула? Ради кого? Как защитить ее от самой себя? Эти вопросы бились в висках, как молнии, оставляя после себя лишь боль и отчаяние. Нет. Я не хочу видеть тебя такой. Лучше бы ты убила меня снова, чем сделала это с собой. Гнев прорывался сквозь стиснутые зубы. Я пытался прогнать из памяти ее израненное тело, но картина держала меня железными когтями, не отпускала. Еще один шаг — и за спиной раздался плач. Шаги заспешили, догоняя меня. — Алмаз, что ты делаешь? Постой, пожалуйста, погоди… — голос срывался, дыхание путалось. Я замер. Несмотря на злость, тело слушалось сердца. Ее сердца. Самой любимой девочки на свете. Серенити влетела мне в спину, тихо охнув. Сквозь ткань плаща я ощутил ее дыхание, дрожь, бегущую по ее коже, тепло, которое разливалось по моему телу мурашками. Я не обернулся. Она обняла меня со спины, и я содрогнулся. Ее хрупкие, обожженные руки дрожали, прижимаясь к моей груди… Я боялся, что они поранятся о грубую вышивку кителя. Каждое прикосновение передавалось сквозь ткань: тепло и боль, дрожь и страх — все это резало меня изнутри. Я ощущал каждое ее движение, каждую дрожь, словно горел вместе с ней. Так мы стояли несколько минут посреди белоснежного коридора, где тонкие узоры на стенах напоминали застывшие кружева. Мое сердце не выдержало первым. Я мягко ответил на ее объятия, мгновенно развернулся и прижался к ее дрожащим губам. Страх и отчаяние переплавились в почти животную потребность. Я жаждал доказать ей, как бесконечно она мне ценна. Я целовал ее так, будто завтра не наступит. Подхватил под колени — там, где кожа осталась нетронутой. Полы платья разошлись, и я усадил ее на бедра, удерживая на весу. Окутал магией, помогая восстановиться, затем открыл портал и перенес нас в спальню. Все это время я не давал ей сделать глубокий вдох. Серенити дрожала в моих руках. Я слышал, как бьется ее маленькое сердце — бешено, испуганно. Ее пальцы впились в мои волосы, слегка дергая корни. Взгляд цеплялся за меня, не отпуская, дыхание сбивалось, пытаясь догнать мое. Когда я оторвался от ее губ, она часто дышала, ловя воздух. Ее тело горело, требуя разрядки, о которой раньше она могла лишь мечтать. Но я не позволял — не сейчас. Мы опустились на кровать. Ее колени сильнее обхватили мои бедра. Я видел ее желание, ощущал его каждой клеткой. Это была пытка для нас обоих. Я дразнил ее, касаясь самых чувствительных мест, заглушая крики поцелуями, но не давая завершения. Она застонала: — Алмаз, пожалуйста… Я замер, впитывая этот умоляющий тон, ее попытку прижаться ближе. Полумрак комнаты и космос за окнами скользили по ее телу, добавляя таинственности. Локоны струились вдоль тела золотым водопадом, грудь мерно поднималась и опускалась, а глаза потемнели от желания. Милое, почти священное зрелище. Я лег рядом и слегка поцеловал ее. — Я у тебя кое-что умолял, помнишь? Просил беречь себя, — мой голос был одновременно нежным и строгим. — Не подвергать опасности. Я мягко уложил ее на атласный черный шелк, поднялся, дернул за веревку, и балдахин закрылся, скрывая ее от моих глаз. — Но ты, Серенити, нарушила обещание. Отдыхай. А мне нужно заняться делами. Я вышел, закрыв за собой дверь, оставляя ее одну с мыслями. Сейчас это было безопаснее для нас обоих.

***

POV Серенити Мне нужно было попросить у Алмаза прощения. Только как? Просто сказать: «Прости, я больше так не буду»? Он вряд ли поверит моим словам. Да и я сама знаю: если возникнет опасность, я первая ринусь в неё, лишь бы защитить близких. Но и лгать ему я не хочу. Я понимаю: он волнуется, переживает, боится потерять меня… потому что любит. И от этого становится ещё больнее — я не хочу, чтобы мои поступки причиняли ему эту боль. Я выдохнула и опустила голову на стол, отложив отчёт в сторону. Смысл важных документов больше не доходил до меня — перед глазами стояли его глаза. Пустые. Потемневшие от боли. В тот вечер он просто вернулся в покои и, даже не взглянув на меня, лёг спать на другую сторону кровати. Спиной ко мне. Лучше бы он сорвался. Накричал. Высказал всё. Это было бы проще… чем эта тишина. Прошло уже несколько дней, но его отстранённость ранила всё так же остро. Он был рядом — на мероприятиях, в поездках, за столом… но это было лишь физическое присутствие. Пустота там, где раньше было тепло. Мне не хватало его. Настоящего. Тёплого. Моего. Иногда так хотелось просто подойти, сесть к нему на колени, уткнуться носом в шею, чувствуя, как бьётся его пульс, едва касаясь губами кожи, слегка дразня… чтобы он забыл обо всём, растворился в этом мгновении. Стереть тот страшный день, как будто он был всего лишь сном, и снова вернуть ту лёгкость, что была между нами. Но в последнее время мы едва могли позволить себе даже это. Максимум — короткий совместный обед. Работа и обязанности не оставляли пространства для нас. И самое страшное — я так и не поговорила с ним. Не объяснила. Не извинилась. Но как извиниться — я не знала. К отцу идти не хотелось — он будет ругать. К генералам… тем более. Все они мужчины. А мне сейчас нужен был совсем другой подход. Мягкий. Понимающий. Женский. И вдруг меня осенило. Фрейлины. У меня же есть фрейлины. И многие из них уже в счастливом браке. Они точно знают, как просить прощения у любимого мужчины… как достучаться до его сердца, не теряя собственного достоинства, а наоборот — приблизиться к нему ещё сильнее. От этой мысли внутри словно стало светлее. Появилась надежда — тонкая, но тёплая, как первый луч солнца после долгой бури. Воодушевлённая, я снова взялась за государственные дела

***

Восточный филиал дворца всегда принадлежал фрейлинам. Здесь царили нежность, лёгкость и беззаботность — казалось, сам воздух был соткан из покоя. В отличие от белоснежного мраморного основного крыла, стены этого крыла были выкрашены в мягкий светло-коралловый оттенок, словно согретые закатным солнцем. Их оплетали белоснежные лилии — символ девичьей чистоты, хрупкости и тихой, невинной нежности. Слуги тщательно ухаживали за этим местом: здесь всё сияло чистотой и аккуратностью, будто само пространство бережно хранили для покоя. Мои туфельки тихо отстукивали по разноцветной мраморной плитке. Я неторопливо шла вглубь здания, позволяя себе на мгновение раствориться в этой мягкой, почти воздушной атмосфере. По пути мне встречались слуги и охранники — каждый склонял голову, выражая почтение. Я нашла их в малой гостиной — светлой, залитой мягким дневным светом, наполненной ароматом чая и едва слышным шелестом тканей. Фрейлины сразу оживились, стоило мне войти. — Ваше Величество, — поклонились они, но в их глазах уже искрилось любопытство. Их было пятеро. Лима — светловолосая, с зелёными глазами, чистыми и свежими, как весенняя трава. Агата — с мягкими чертами лица, голубыми глазами и волнистыми каштановыми локонами. Кристи — рыжеволосая, с тёплым взглядом карих глаз, напоминающих молочный шоколад. И близняшки — Аманда и Алия: обе светлые, почти одинаковые, но у Аманды глаза были серыми, словно предрассветная дымка, а у Алии — голубыми, как ясное летнее небо. Одеты девушки были в лёгкие, струящиеся ханьфу. Лима выбрала тёплый оранжевый с узором кровавых лакорисов. Агата предпочла тёмно-синий, украшенный нежными цветами подснежников. Кристи носила насыщенный красный с узором незабудок. Аманда и Алия были в белоснежных нарядах с лепестками роз — у одной алых, у другой — глубокого синего оттенка. Все они были дочерьми знатных семей, отданными во дворец по древней традиции — служить свитой королевы. Здесь они находили защиту, покой… и шанс на достойный брак. Уход из дворца считался позором и почти лишал будущего. Я редко заставляла их следовать за мной. Это казалось мне чуждым — странным даже. Мы выросли в разных мирах, и мысль о том, что кто-то должен постоянно находиться рядом, тяготила меня. Я позволяла им жить. Просто жить. Раньше их было шесть. Но Фрею забрали домой. Я замялась. Сказать это оказалось сложнее, чем я ожидала. Взгляд метался, пытаясь за что-то зацепиться. — Мне… нужен совет, — тихо произнесла я, опускаясь в кресло. — Личный. Они переглянулись — и в комнате словно стало теплее, уютнее, будто кто-то невидимым движением подбросил дров в камин. Аманда мягко улыбнулась: — Речь о принце? Я чуть напряглась. Стены действительно не удерживали слухи. Я кивнула, сжимая пальцы. — Мы… поссорились. И я не знаю, как всё исправить. На мгновение повисла тишина — не тяжёлая, а задумчивая, тёплая, как вечерние сумерки. — Мужчины, — протянула Кристи с лёгкой улыбкой, — часто не слышат слов. Зато прекрасно чувствуют… жесты. В её взгляде мелькнул лукавый огонёк. — И внимание, — добавила Аманда. — Особенно искреннее. Я подняла на них глаза, стараясь уловить смысл. — Но он сейчас… отдалился. Он рядом, но будто не со мной. — Значит, нужно напомнить ему, что вы — его, — мягко сказала Кристи, и голос её звучал почти ласково. — Не словами… Я нахмурилась. Она чуть наклонилась ближе, понижая голос до едва уловимого шёпота: — Встретьте его так, чтобы он не смог остаться равнодушным. Не как правительница… а как женщина. Та, которую он любит. Та, что любит его. Без титулов. Без границ. Мягкая… тёплая… настоящая. — Я… не уверена, что понимаю… Фрейлины переглянулись, и в их взглядах мелькнуло что-то заговорщическое — искреннее, почти сестринское. — Лёгкость, — сказала Лима, и её голос прозвучал как нежный аккорд. — Нежность, — тихо добавила Алия, опуская ресницы. — И немного смелости, — улыбнулась Агата. Кристи продолжила, уже почти шёпотом, но в нём слышалась мягкая, обволакивающая уверенность: — Наденьте что-то мягкое… почти невесомое. Чтобы он вспомнил, какая вы — не в короне. Что-то… чуть более откровенное, чем обычно. Её улыбка стала шире, игривее, но в глазах светилось тепло. — Поверьте, я уже три года замужем. Мужчин понять проще, чем кажется. Сердце забилось быстрее, где-то глубоко в груди разлилось трепетное волнение, смешанное с надеждой. — И просто будьте рядом, — добавили они уже мягче, и голоса их слились в единый успокаивающий аккорд. — Без давления. Позвольте ему снова почувствовать вас. Я медленно кивнула, пытаясь унять волнение, которое трепетало под рёбрами, словно пойманная птица.

***

Вечер опустился на дворец мягко и тихо — он словно обнял землю бархатными сумерками, гася краски и оставляя лишь тепло. Я стояла перед зеркалом, проводя пальцами по ткани — лёгкой, почти невесомой, едва касающейся кожи, словно дуновение ветра. Сердце стучало где-то в горле, и каждый удар отдавался в кончиках пальцев. Наряд был… смелым. Слишком смелым. Глубокое декольте, полупрозрачная розовая ткань, которая скорее намекала, чем скрывала. Длина — едва допустимая. В этом одеянии я была не принцессой, не ледяной статуей из правил и приличий. Я была женщиной, которая ждала. Волосы я оставила распущенными. Золотой водопад мягко струился по плечам, спускаясь почти до пола, переливаясь в свете свечей. Это казалось безумием. Слишком откровенно. Слишком рискованно. Но, возможно… именно этого и не хватало? Той самой хрупкой нити, что связывает двоих сильнее любых слов. Я глубоко вдохнула, и прохладный воздух коснулся обнажённых плеч, даря странное чувство освобождения. — Только не убегай, — прошептала я своему отражению, и в тишине комнаты этот шёпот прозвучал почти молитвой. — В этот раз — не убегай. Шаги в коридоре. Мягкие, тяжёлые, такие родные. Он возвращался. И в груди вспыхнуло всё сразу — страх, надежда, трепетное ожидание… и тихое, упрямое желание снова стать для него той самой. Той, к кому хочется возвращаться. Той, ради кого забывают обо всём на свете.

***

Дверь открылась тихо — почти неслышно, будто сам воздух посторонился, пропуская его. Большие массивные створки дрогнули с едва уловимым скрипом, и я вздрогнула. Сердце кольнуло: такое чувство, будто меня застали за чем-то сокровенным, запретным. Я медленно обернулась. Алмаз остановился на пороге. Замер, буквально пожирая меня взглядом. Он всё ещё был в белоснежном камзоле, сиреневый плащ струился за плечами мягкой тяжестью. Он приоткрыл дверь в покои, и на мгновение мне показалось, что это он принёс с собой луч света в полумрак комнаты. Но, судя по его глазам, скорее, это я затягивала его во тьму. И второй вариант пугал и пьянил одновременно. Его взгляд скользнул по мне — сверху вниз, неспешно, почти лениво, словно он пробовал меня на вкус ещё до того, как приблизиться. Зацепился за широкое декольте, замер на прозрачной длине, и в этом взгляде вдруг что-то дрогнуло. Что-то живое. Настоящее. Жажда, желание — и нежность. Но так же быстро исчезло, спряталось за привычной маской. — Ты ещё не спишь, — ровно произнёс он, закрывая за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Как будто ничего не изменилось. Как будто я не стояла перед ним, такая уязвимая, такая желающая, в мягкой ткани, которая прятала в себе больше смелости, чем уверенности. Он двинулся вперёд, лишая меня источника света, — шёл ко мне, но словно сквозь меня, в полумрак. Я сжала пальцы, вцепившись в край одежды, пытаясь удержать себя на месте. Нет. Я смогу. Нужно всего лишь сказать. Я здесь, Алмаз. — Я… ждала тебя, — тихо сказала я, опуская голову. Голос дрогнул, выдавая меня с головой. Он прошёл мимо. Спокойно. Сдержанно. Слишком спокойно. Словно ему всё равно, что я здесь. Я подняла глаза, глядя ему в спину. Свет далёких галактик, лениво плывущих над нашими головами, уже привычно путался в его белоснежных волосах, даря ему ауру прекрасного принца из забытых сказок. Сердце болезненно сжалось. Нет. Не в этот раз. Я сделала шаг к нему. Ткань под пальцами намокла от волнения, но я не отступила. — Алмаз… Он остановился, но не обернулся. Тишина натянулась между нами, как струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Я чувствовала её вибрацию каждой клеткой. Алмаз спокойно снял плащ — мягкое движение, шелест ткани, — и аккуратно положил его на спинку кресла. Затем так же неторопливо расстегнул две верхние пуговицы кителя. На его лице не дрогнул ни один мускул. Мне стало не по себе: холод пробирался под кожу, хотя в комнате было тепло. — Посмотри на меня, — почти шёпотом. Медленно. С усилием. Мой голос дрожал, я едва сдерживала слёзы. Сейчас полумрак комнаты оптимизма не добавлял. Я пыталась зацепиться хоть за что-то, чтобы не упасть в эту пропасть отчаяния. Взгляд остановился на букете полевых цветов на прикроватной тумбочке. Это я ведь их сюда принесла, упрашивая Алмаза, что так будет красивее. И судя по тому, что ни один цветок не завял, он наложил на вазу заклинание застывшего времени. Он сохранил это. Для меня. Я всхлипнула. Он повернулся. И в этот раз не отвёл взгляд. Я почувствовала, как внутри всё сжалось — от этого взгляда. Тяжёлого. Сдержанного. Но уже не пустого. Сиреневые глаза смотрели на меня без прежнего безразличия, и в их глубине, казалось, плескалось что-то тёплое, живое, долго сдерживаемое. — Ты избегаешь меня, — слова дрогнули, но я не отвела глаз. — И я понимаю, почему. Он молчал. Но внимательно смотрел на меня, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. — Я поступила глупо. Импульсивно. Я не подумала… о тебе. Тень боли мелькнула в его глазах. Настоящей. Глубокой. Словно я коснулась открытой раны. — Не подумала, — тихо повторил он, и его голос обжёг. Он снова развернулся, принимаясь укладывать документы на столе, но движения были слишком резкими, слишком живыми для его обычной сдержанности. — А когда ты обо мне думала? Когда, считая ценой собственной жизни сделаешь меня счастливым, вернув семью? Или… когда сбежала на Землю, рискуя собой, чтобы кого-то спасти? Голос — ровный. Но в нём сквозила ирония, сквозь которую пробивалась боль. Нет. Даже его покои наполнены моим ароматом, а постель ещё хранит моё тепло. Я не позволю ему закрыться. Нет, Алмаз, ты мой. Накричи на меня. Обижайся. Но не игнорируй. Пожалуйста. Я сделала ещё шаг, сокращая расстояние между нами, пока между нами не осталось воздуха. — Я не буду обещать, что изменюсь полностью, — честно, глядя прямо в его глаза. — Потому что не смогу. Я всегда буду бежать спасать тех, кого люблю. Его взгляд потемнел. Губы искривились в усмешке — горькой, знакомой, от которой у меня перехватило дыхание. Он скрестил руки на груди, всем видом выражая: «Кто б сомневался». Грудь сдавило от нахлынувших чувств, горячей волной подступило к горлу. — Но… — мой голос стал мягче, тише, почти интимным, — я могу пообещать, что не буду забывать о тебе. Что ты — не «где-то потом». Ты — мой дом. Тишина. Только наше дыхание, только тяжесть этого момента. Он внимательно смотрел мне в глаза, ища ответ, ловя каждую эмоцию. Я подняла руку — осторожно, будто боялась, что он отстранится, — и коснулась его груди. Ткань кителя была прохладной, но под ней я чувствовала жар его тела. Сердце билось. Быстро. Сильно. Стучало в мои пальцы, отдаваясь в моём собственном пульсе. — Мне больно без тебя, — почти шёпотом, касаясь губами воздуха между нами. Он резко выдохнул, будто у него наконец-то сняли запрет. И в следующий момент — схватил мою руку. Не грубо. Но крепко, до боли, до хруста в пальцах, словно я была миражом, который мог исчезнуть. — Ты думаешь, мне не больно? — голос впервые сорвался. Тихо. Сдержанно. Но в нём было слишком много — целая вселенная боли, сдерживаемая годами. Он сделал шаг ближе. Слишком близко. Светловолосые локоны колыхнулись от его движения вместе с тёмными ромбовидными серьгами в ушах. Глаза горели огнём — в них было столько чувств, столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Я видел это, — глухо, почти не узнавая свой голос. — Видел твои кровоточащие раны. Слышал, как сердце замедляет удары… Моё дыхание сбилось. Его отчаянье ударило под дых, лишая сил. — И ты даже не подумала, что в этот раз… можешь не вернуться. Я опустила взгляд, не в силах выдержать этот огонь. — Я… — Нет, — он мягко, но жёстко остановил меня, и его пальцы коснулись моих губ, заставляя замолчать. — Не сейчас. Я не хочу больше ничего слышать. Неважно. Ты всё равно сделаешь так, как посчитаешь нужным, не ставя в известность никого. Его пальцы всё ещё сжимали мою руку. Но уже иначе. Не как удержание. Как будто он боялся отпустить. Тишина между нами изменилась. Стала тёплой. Живой. Податливой, как воск. Я сделала ещё шаг — почти касаясь его, чувствуя жар его тела даже сквозь одежду. — Я здесь, — тихо. Он закрыл глаза на секунду, будто принимая поражение, сдаваясь тому, что было сильнее него. А потом — притянул меня к себе. Резко. Словно больше не мог держаться, словно стена, которую он строил неделю, рухнула в одно мгновение. Я врезалась в него, чувствуя, как напряжение в его теле дрожит под моими ладонями, как стальные мышцы вибрируют от сдерживаемой силы. Ощущая под пальцами грубую вышивку кителя и то, как его дыхание — тяжёлое, неровное — обжигает мою макушку. Лоб коснулся моего. Кожа к коже. Тепло к теплу. — Не делай так больше, — почти шёпотом, и я чувствовала каждое слово губами на своём лбу. — Следующего раза я не вынесу. Не приказ. Просьба. Молитва. Я кивнула, не находя слов, растворяясь в этом моменте. И в этот момент он всё-таки сорвался — не в гневе. В чувствах. Его поцелуй был другим. Не сдержанным. Не холодным. В нём была вся та неделя молчания, вся боль, страх… и отчаянное, животное желание убедиться, что я здесь. Живая. Рядом. Его. Мягкое давление губ, влажное, настойчивое, заставило мир рухнуть. Я ответила — так же отчаянно, так же жадно, впуская его дыхание в себя, будто боялась, что если отпущу, он снова отдалится. Пальцы сжались на его одежде, смяли дорогую ткань, дыхание смешалось с его дыханием, и на секунду весь мир исчез — остались только мы, только этот миг, только жар между нашими телами. Он поднял меня на руки, сокращая нашу разницу в возрасте, не разрывая поцелуй. Прижимал ближе, буквально пытаясь впечатать в себя, растворить, удержать. Мои ноги обвили его талию, пальцы вцепились в его волосы, слегка оттягивая корни, спутывая белоснежные пряди, — я не желала его отпускать ни на секунду. Когда он отстранился, его лоб всё ещё касался моего. Дыхание смешалось в одном ритме. — Ты невыносима, — тихо, и в его голосе дрожала усталая, живая нежность. Пальцы коснулись моего лица, убирая непослушную прядь. — Слава богу, что у меня волосы светлые. Иначе бы поседел в таком молодом возрасте. А в глазах уже не было холода. Только тепло. Только усталое, выстраданное «я тебя держу и никуда не отпущу».

***

Слова растаяли. Мысли исчезли — на один краткий миг, когда Алмаз вновь потянулся ко мне за поцелуем, прижав ближе. И без того короткая прозрачная розовая сорочка задралась, оголив ягодицы. Воздух в спальне был сухим и чуть прохладным — пахло озоном из вентиляции, лунной пылью за окном и им, его кожей, его дыханием. Он продолжил целовать меня — нежно, трепетно — пересаживая к себе на колени. Мои бёдра раскрылись, и я прижалась к нему ближе, обхватив ногами. Где-то далеко, за тяжёлой дверью, переговаривались служанки — голоса приглушённые, как через воду. Здесь был только он. Его руки блуждали по моей спине, опускаясь всё ниже, пальцы чуть вжимались в кожу через тонкий шёлк. Поцелуй сменился: из сдержанного — в яростный, подчиняющий. Словно он распробовал, вошёл во вкус и хотел больше. Он целовал уже горячо, требовательно, поглощая моё дыхание. Когда лёгкие начали гореть, он отпустил мои губы и уткнулся в шею. Тепло его дыхания посылало по телу волны — блаженство и трепет, трепет и блаженство. — Будь всё проклято... — прерывисто выдохнул он со стоном. — Серенити, останови меня. Мне нужно остановиться. Я больше так не могу. Он взмолился — но так и не отнял головы от изгиба моей шеи. А через секунду я почувствовала, как он провёл языком по ключице — и задохнулась. Стон вырвался из меня буквально против воли. Я прижала его голову ещё ближе, пальцами вцепившись в белоснежные волосы. Сама не своя. Я дышала так, будто пробежала марафон по лунному морю. — Глупая моя королева... что же ты творишь... — хрипотца в его голосе сводила меня с ума. — Ты совсем не помогаешь мне остановиться. Он дышал рвано, через раз. Его руки дрожали — он пытался разнять их у меня за спиной, но вместо того чтобы отпустить, только прижимал меня крепче. Его тело явно проигрывало остаткам его разума. Я перебирала в пальцах его белоснежные волосы и горела от каждого поцелуя. Внизу живота всё сладко тянуло, там разгорался тугой, влажный жар. Когда он отпустил мою грудь, я немного отодвинулась. Посмотрела в его глаза — мои любимые сиреневые, цвета грозового неба перед самым ударом. Тёмные, полные желания и обожания. И прошептала ему в ухо — тихим, почти интимным шёпотом: — Позволяю своему любимому мужчине проявлять свою ласку. Ведь только он имеет на это право. Потому что он — мой. А я принадлежу ему. Алмаз задрожал. Прикрыл глаза от моего шёпота. Его пальцы сильнее стиснули мои бёдра — до лёгкой, сладкой боли. Он застонал и таким же тихим, сломленным шёпотом молвил: — Ещё. Скажи ещё. Я улыбнулась. А мой жених лёг на спину, и его волосы рассыпались по подушке серебряной короной в свете земли за окном. — Я люблю тебя, — моё дыхание согревало его ушную раковину. Я почти лежала на нём, соски тёрлись о грубую вышивку кителя, даря какое-то болезненное, острое наслаждение. Соски затвердели вновь. — Я люблю тебя, Алмаз. Я хочу тебя, любимый. Он застонал, прижал меня крепче — так, что хрустнули кости, обхватил руками. — Любовь моя, — я всё шептала ему в ухо, ловя его стоны. Как это было мило — его возбуждал тихий шёпот. Он проигрывал мне. Я буквально заставляла его сдаться. Покорись мне, любовь моя. Ну же! Отдай мне себя — я же знаю, что жаждешь. Но мой благоверный не был бы моим будущим мужем, если бы так легко поддавался на провокации. Алмаз держался за соломинку здравого разума изо всех сил. — Серенити... пожалуйста... — он буквально умолял меня о снисхождении. Как же это было сладко. Намного слаще, чем чувствовать его возбуждение внутренней стороной бёдер. Его голос — боже, он был с хрипотцой и такой умоляющий — мне прямо-таки захотелось действительно разорвать его самоконтроль. Поэтому я больше не теряла ни секунды. Щёлкнула пальцами — и мы оказались полностью обнажены. Его возбуждение упёрлось мне в лоно, и я прокатилась по нему сверху вниз, размазывая своё влажное тепло. — Видишь, милый? Я тебя безумно хочу. Алмаз зарычал на это действие. А я решила закрепить результат: прижалась к его груди, провела языком по краю уха, легонько в него дунув. Алмаз замер. Я даже в какой-то степени испугалась, что он умер от разрыва сердца — его грудная клетка больше не поднималась, делая вдох. Зато сердце отдавало глухим грохотом под моими пальцами. Я приподнялась, заглянула в его глаза — и увидела, как тёмную грозовую тучу разрывает молния. И всё. Дальше его не стало. Не было больше его осознанности. Я даже пикнуть не успела, как он перевернул меня на спину, поглотив испуганный вдох поцелуем. Моё тело утонуло в чёрном атласе простыней — прохладных, скользких, пахнущих чем-то далёким и звёздным. Золотистые волосы рассыпались по подушке, как солнечные блики на ночной глади озера. За огромным окном, во всю стену, лениво плыли галактики — их холодный, безмолвный свет падал на сбитое одеяло, на его плечи, на мои разметавшиеся пряди. Космос был единственным свидетелем, и от этого становилось ещё острее — мы двое в целом мире, и больше никого. Его поцелуи были жадными, требовательными — словно он был путником, который долго не пил, а я — тот самый живительный эликсир. Здесь не было места нежности. Он больше не давал мне ни передышки, ни пощады. Мои мысли быстро улетучились, и мы вместе шагнули в пропасть, наполненную друг другом. Скомканное одеяло, плывущий космос над головами и двое тел на чёрных атласных простынях. Я не могла дышать. Мне не хотелось думать. А Алмаз… что ж, если он сейчас меня убьёт — я почту это высшей степенью наслаждения. Потому что то, что он вытворял с моим телом — и как оно отвечало на его ласки — не поддавалось вообще никакому объяснению. Он спустился ниже — к средоточию моего возбуждения. Сначала это был просто поцелуй, от которого я дёрнулась. А после — он высасывал, вылизывал, не оставляя ничего, совершенно. Мне хотелось то отползти, то прижаться ближе. Оргазм накрыл внезапно — и я со стоном выгнулась, рухнув на кровать. — Хорошая девочка. Моя. — Он поцеловал меня нежно, с трепетом. Но ласки становились всё интенсивнее. Я металась по кровати, сходя с ума от прикосновений и поцелуев — на моей коже будто огненные цветы распускались. Первое проникновение было немного болезненным — но не менее потрясающим. Я вцепилась в его плечи и соединила лодыжки у него на пояснице, слыша его стоны и прерывистое дыхание. Всё быстрее. Глубже. Сильнее. Вершины мы достигли вместе. Он обессиленно рухнул на меня. Руки его не держали — я растеклась под ним как желе, нежась в теплой неге. А после он поднялся и щёлкнул меня по носу, заставляя открыть глаза и посмотреть в сиреневый омут, где пылал всё ещё невыносимый голод и жажда. Я прямо таки нутром почувствовала неладное. Чуть нахмурилась, когда он вышел из меня. — Что, это ещё не всё? — В моём голосе не было вопроса. Я просто видела в его глазах продолжение. Вместо ответа он меня поцеловал.

***

Просторный светлый зал был погружён в приятный, слегка заговорщический полумрак — такой, в котором даже невинная беседа начинает звучать как интрига. Печь лениво потрескивала, будто ей было абсолютно всё равно, кто тут кого переиграет — в шахматы или в жизни. На полках стройными рядами стояли склянки с зельями: одни тихо побулькивали, другие подозрительно светились, третьи выглядели так, будто лучше к ним вообще не приближаться без завещания. Рядом с печкой валялись разноцветные камни — хаотично, как если бы кто-то пытался навести порядок… и быстро передумал. Посреди комнаты, за столом, сидели двое мужчин. Один — с длинными волнистыми волосами цвета молочного шоколада, аккуратно собранными в хвост. Его зелёные глаза были сосредоточены на шахматной доске с таким видом, будто от этого хода зависела судьба как минимум трёх королевств и его личное настроение на вечер. Напротив него — темноволосый юноша с глубокими синими глазами цвета ночного неба. На лбу у него чётко выделялся выгравированный перевёрнутый чёрный полумесяц — знак королевской семьи. И, судя по выражению лица, он был готов защищать честь этой семьи… даже если врагом выступала шахматная доска. В этот напряжённый момент дверь скрипнула, и в комнату вошла служанка. Она быстро направилась к Зойсайту, наклонилась к его уху и что-то прошептала. И вот тут началось. Зойсайт буквально ожил. Если до этого он играл в шахматы, то теперь — в жизнь, и явно выигрывал. Его глаза вспыхнули, а улыбка — сначала почти невинная — медленно превратилась в такую хищную, что ею можно было бы резать стекло. — Спасибо, дорогая Милка. Ты просто сокровище, — пропел он с настолько сияющей улыбкой, что становилось подозрительно: либо он сейчас кого-то обогатит… либо уничтожит. Милка поклонилась и поспешно ретировалась, явно не желая оставаться свидетелем того, что сейчас будет происходить. Зойсайт расправил плечи, поправил белоснежный плащ, провёл пальцами по манжетам — с видом человека, который только что выиграл спор, поставленный на чужую репутацию. И улыбнулся. Так, что Сапфиру стало не по себе. — Что? — спросил он, не отрываясь от доски, но уже чувствуя, что сейчас его ждёт не просто разговор, а моральное издевательство. Он прямо физически ощущал, как самодовольство Зойсайта разрастается и заполняет комнату, как ядовитый туман. Зойсайт улыбнулся ещё шире. Это уже была не улыбка. Это было предупреждение. — Ты проиграл, маленький принц. Гони деньги. Сапфир скривился, как будто его заставили выпить неудавшееся зелье. — Не называй меня так, — буркнул он. — И мы ещё не закончили партию. Он демонстративно посмотрел на доску — как будто фигуры могли за него заступиться. Не могли. — О, я сейчас вообще не про эту игру, — сладко протянул Зойсайт, откидываясь на спинку стула с видом человека, который вот-вот начнёт рассказывать чужой позор как сказку на ночь. — Помнишь, ты говорил, что твой брат — непробиваемый? Что его невозможно склонить к… близости? Он сделал паузу. Долгую. Неприлично довольную. — Так вот. Поздравляю. Ты проиграл. Сапфир нахмурился: — Не верю. Мой брат не теряет голову. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. У него было достаточно… опыта, чтобы не вестись на подобное. Зойсайт тихо рассмеялся. Ласково. Почти нежно. Опасно. — О, я в курсе. Но есть одна маленькая деталь, которую ты почему-то упорно игнорируешь… — он чуть наклонился вперёд. — Он её обожает. Сапфир сжал челюсть. — Это ничего не значит. — Конечно-конечно, — с готовностью согласился Зойсайт. — Абсолютно ничего. Просто… Он понизил голос до заговорщического шёпота: — Из покоев принца Алмаза сейчас доносятся очень характерные звуки. Пауза. — Стоны. И… Щёки Сапфира вспыхнули так резко, будто кто-то поджёг его достоинство. Зойсайт любезно не стал продолжать — из чистого милосердия. Ну, или чтобы не добить раньше времени. — …и, как маленькое дополнение, — невинно добавил он, — королева сегодня так и не вернулась в свои покои. — Это бред, — выдохнул Сапфир, но звучало уже не так уверенно. — Я знаю его с детства. — Именно, — кивнул Зойсайт. — С детства. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — А вот взрослую версию своего брата ты, похоже, немного недооценил. Сапфир молчал. Смотрел на доску. На фигуры. На свою гордость, которая только что получила критический урон. Зойсайт мягко, почти ласково добил: — Так что, ваше высочество… вы умеете проигрывать красиво? Или мне подождать, пока вы найдёте ещё одно оправдание? Тишина. Долгая. Очень говорящая. Сапфир тяжело вздохнул, словно вместе с выдохом из него вышла вся вера в непогрешимость старшего брата. Медленно, с видом человека, которого только что предали родственные узы и логика, он достал из кармана мешочек с золотыми монетами. Звук звякнувшего золота прозвучал особенно обидно. Зойсайт принял его с таким выражением лица, будто это не монеты, а официальное признание его гениальности. — Всегда приятно иметь дело с разумными людьми, — довольно протянул он. И, конечно же, не удержался: — Даже если им приходится долго объяснять очевидное.

***

Я проснулась от того, что кто-то гладил меня по волосам. Чужая рука замерла, едва я пошевелилась, — словно он боялся разбудить. Или боялся встретиться со мной взглядом. Свет за окном пробивался сквозь тяжёлые шторы, ложился тёплыми полосами на белый мраморный пол, заявляя свои права на этот день. Где-то далеко, за толщей стен, уже переговаривались служанки, звенела посуда, но здесь, в спальне, время словно споткнулось и замерло. Мои волосы рассыпались по подушке золотым водопадом — спутанные, пахнущие сном и им, — и накрыли его пальцы, которые лежали на моей талии. Алмаз не спал. Я чувствовала это по его дыханию — ровному, но слишком внимательному, по тому, как напряжены мышцы его груди у моей спины. Он смотрел на меня. Сиреневые глаза, которые ещё вчера горели огнём, сегодня отражали только утренние блики — и тревогу. Тихий, невысказанный вопрос, который он боялся задать. — Ты смотрел на меня? — прошептала я охрипшим, сонным голосом. — Да. С тех пор как проснулся, — ответил он тихо, и его голос дрогнул. — Боялся… что ты исчезнешь. Или… что тебе больно. Он отвёл взгляд. Его пальцы, длинные, с аккуратно остриженными ногтями, нервно сжали край простыни — побелели суставы. Напряжение в плечах, в скулах, в том, как он замер, словно ждал удара. — Вчера… — начал он и замолчал. Сглотнул. Кадык резко дёрнулся. — Я сорвался. Я просил тебя остановить, а сам… не смог. Я не хотел делать тебе больно. Я никогда не хотел. Прости… Он говорил так, будто казнил себя за каждое слово. Я видела, как дрожит его нижняя губа, как он почти не дышит, ожидая приговора. Я медленно села, взяла его лицо в ладони — обожгла горячая, чуть влажная кожа скул, — и заставила посмотреть на меня. — Алмаз, — сказала я твёрдо, глядя в эти испуганные сиреневые глаза. — Посмотри на меня. Я в порядке. Ты не сделал мне больно. Ни вчера. Никогда. Мои щёки вспыхнули пунцовым, когда я вспомнила, сколько раз и в каких позах мы сливались друг с другом — одного слияния нам показалось мало, мы пробовали снова и снова, пока не сбились со счёта. Но я заставила себя не отводить взгляд. — Ни в одном твоём вдохе, ни в одном прикосновении не было жестокости. Ты буквально утопил меня в своей любви и нежности. Да так, что мне хочется ещё. Потому что это было потрясающе. Ощущать твою любовь на себе, быть заполненной тобой до краёв. Ты молился на меня, Алмаз. Я это чувствовала каждой клеткой. Я до сих пор это чувствую. Никто никогда не даст мне того, что дал мне ты вчера ночью. Он не верил. Я видела это — сомнение, застывшее в уголках глаз, страх, липкую вину, которую он носил в себе, как горячую монету. — Ты всегда меня останавливал, — продолжила я мягче, поглаживая большими пальцами его скулы. — Всегда. Даже когда я сама тянулась к тебе. Даже твоё «Останови меня» — на грани безумия, когда ты хватался за остатки разума — было для меня громче любых признаний. Потому что даже стоя на краю пропасти, ты думал обо мне. Это очень ценно. Это важно. Я сделала вдох, чувствуя, как его дыхание сбивается, путается с моим. — А вчера… вчера я не хотела, чтобы ты останавливался. Я хотела тебя. Всего. И ты дал мне это. Без боли. Без страха. Ты слышишь? — Но я мог… — прошептал он так тихо, что звук потерялся где-то между нашими губами. — Я мог сделать тебе больно. — Но не сделал, — перебила я. — Ты был нежным. И жадным. И… моим. Я ни о чём не жалею. Ни секунды. Я наклонилась и поцеловала его в уголок губ — легонько, почти невесомо, чувствуя солоноватый привкус его высохшей за ночь кожи. — Поэтому хватит себя казнить. Иди сюда. Я потянула его за руку, укладывая обратно на подушки. Простыни ещё хранили тепло наших тел, запах любви и усталости. Я прижалась к нему всем телом — и почувствовала, как постепенно уходит напряжение из его мышц, как его руки, сначала осторожно, словно спрашивая разрешения, ложатся мне на спину, на талию, притягивают ближе. — Всё хорошо, — прошептала я ему в шею, в то самое место, где билась тонкая, почти прозрачная кожа над ключицей. — Всё хорошо, любимый. Он выдохнул — долго, шумно, будто отпустил что-то, что так долго сжимало сердце. — Моя королева, — сказал он наконец, и в его голосе уже не было дрожи. Только тёплая, усталая нежность. — Ты даже не даёшь мне толком повиниться. — А зачем? — я улыбнулась, не поднимая головы. — Ты ничего плохого не сделал. Ты любил меня. Всю ночь. И я это чувствовала. Он обнял крепче — так, что стало трудно дышать, но мне не хотелось вырываться. Я слушала, как его сердце бьётся ровно, спокойно, впервые с той секунды, как он открыл глаза. — Завтрак? — предложил он тихо, губами касаясь моей макушки. — Нет, — я уткнулась носом в его шею, вдыхая запах его разгорячённой кожи, чего-то горьковатого и родного. — Ещё пять минут. Или час. Или вечность. Он улыбнулся — я почувствовала эту улыбку губами на своих волосах. — Вечность — это слишком мало, — прошептал он.