Возвращение Королевы

«Если я не могу быть причиной твоего счастья, я хочу быть причиной твоего спокойствия»

«Я не перестану тебя любить, но я перестану требовать, чтобы ты любила меня. Твоя свобода — важнее моей боли»

pov Сейя Разве можно любить так сильно, что дыхание обрывается, будто сам воздух отказывается входить в лёгкие? Когда сердце бьётся так яростно, что кажется — вот-вот прорвёт грудь изнутри. Когда каждая мысль падает ниц перед одной — перед ней. Я не верил, что это возможно. Пока не ощутил её запах — живой, обжигающий, впитавшийся в кожу, как клеймо. Пока не услышал смех, что до сих пор звенит где-то в глубине сознания, как отзвук далёкого счастья. Любовь оказалась не словом. Она — кровь. Пульс. Боль и дыхание, слившиеся в одно целое. Жизнь, обретшая голос и имя. Я любил её до дрожи в пальцах, до ломоты в костях, до крика, застрявшего между сердцем и горлом. Любил до потери разума, до последней искры смысла. Был готов сорвать небо, лишь бы она улыбнулась. Но она — не моя. Её дорога шла мимо. И каждый её вдох, принадлежавший не мне, распарывал грудь изнутри тонкими, невидимыми когтями. Я решил уйти. Миссия выполнена — принцесса спасена. Она жива. А я — нет. Потому что смотреть в её глаза и не видеть там себя — пытка, на которую даже демоны не осмелились бы. И всё же я принял это. Пусть смеётся. Пусть строит своё завтра. Прекрасная принцесса с золотыми оданго и глазами цвета раннего лета — такой я хотел запомнить её. Моё солнце. Мой смысл. А потом пришла весть. Её больше нет. Мир оборвался. Воздух застыл, словно сама вселенная забыла, как дышать. Солнце погасло, и всё вокруг обратилось в пепел. Моей Усаги… моей Куколки… больше нет. Теперь я стою на краю крыши. Подо мной — город, море звёзд. Тысячи огней, и ни один не греет. Они мигают, как её глаза, но холодно, безжизненно. Ветер треплет полы пальто, шепчет её имя — и мне кажется, это она зовёт. Улицы затаили дыхание. Даже ночь слушает, боясь спугнуть момент. А над всем этим — луна. Холодная, безжалостная, как приговор. Я смотрю на неё и думаю: зачем её свет, если нет той, ради кого он сиял? Один шаг — и всё закончится. Один шаг — и я снова услышу её смех, почувствую ладони — мягкие, тёплые, как прежде. Один шаг — и боль уйдёт. Мир замирает. Сердце делает последний рывок. Я шепчу — едва слышно, как молитву: — Подожди меня, Куколка… я иду к тебе. И шагнул. Падение — как вечность. Окна мелькают мимо, отражая небо — разбитое, как и я. Ветер рвёт дыхание, треплет волосы, будто пытается удержать, но я не сопротивляюсь. Земля приближается. Ещё миг — и всё закончится. Ещё миг — и я снова рядом с ней. И вдруг — голос. — Сейя! Он пронзает воздух, как молния. Родной. Живой. Невозможный. Мир дёргается. Свет взрывается белым. Чьи-то руки ловят меня — тёплые, настоящие. Белое сияние ослепляет. Крылья. Огромные, светлые, как рассвет. Меня прижимают к груди — крепко, отчаянно, будто боятся снова потерять. Свет обжигает, но в этом огне есть спасение. Я больше не падаю. Я лечу. Колени касаются холодного бетона. Я поднимаю взгляд — и замираю. Передо мной — она. Моя Усаги. Моя Куколка. Живая. Золотые локоны развеваются на ветру, как лучи утреннего солнца. Платье цвета неба обнимает хрупкое тело. А глаза… О, глаза — в них шторм, боль и любовь одновременно. — Ты что творишь, безумный?! — выдыхает она. Голос дрожит, но она держится. — Какая муха тебя укусила, чтобы вот так просто исчезнуть?! Каждое слово — удар по сердцу. Я не могу ответить. Только смотрю. — Ты… жива?.. Рука тянется к ней, дрожит — и на кончиках пальцев я чувствую тепло. Настоящее. Она хмурится, но в глазах блеск — то ли свет, то ли слёзы. — Сейя, я дождусь ответа? Или ты и дальше будешь смотреть, будто я — призрак твоего безумия? Я ломаюсь. Обнимаю её — крепко, как будто от этого зависит сама жизнь. — Ты жива… — выдыхаю, захлёбываясь воздухом и слезами. Они текут по лицу, падают ей на плечи, впитываются в кожу, смешиваются с её теплом. В груди рвётся всё — боль, счастье, отчаяние. Всё, что я хранил в безмолвии. Она дрожит, потом поднимает руки и обнимает в ответ. Без слов. Без объяснений. Просто прижимается. И в этом молчании — всё: прощение, нежность и тихое, как дыхание, — Я рядом.

***

Он тянул меня за руку, не отпуская ни на мгновение. Хватка Сейи была железной, холодной и непреклонной, как если бы он держал меня не только телом, но и судьбой. Ветер свистел вокруг, рвал волосы, обжигая лицо ледяными щупальцами свободы, которой мне больше нельзя было позволить. Черные волосы в высоком хвосте развевались, трепетно касаясь щёк и шеи, словно шепча: «Беги… но нет пути назад». Красное пальто обтягивало спину, где угадывались мышцы — сильные, но уязвимые, как сам момент. Я спешила за ним, спотыкаясь, сердце билось бешено, лёгкие горели, а кожа жгла огнём, будто её обливали кипятком. В каждом шаге ощущалась боль, и одновременно — непокорная воля остаться собой. — Отпусти! — крик сорвался из меня, резкий и хрупкий одновременно. Я выдернула руку, лёгкие сжигала кислотой, но стиснула зубы и выпрямилась. Ветер колыхал волосы, холодные пальцы ветра обжигали щеки, а сердце стучало, будто пыталось вырваться наружу. — Звёздный Сейлор Воин, вы переходите черту… — мой голос звучал ледяным клинком. Я не была той Куколкой, которую он знал. Усаги ушла вместе с прошлым. На её месте стояла Серенити. Я умерла и возродилась, взяла на себя бразды правления, научилась ценить себя и свою силу, и это знание разливалось во мне жаром. — Воин?.. — голос Сейи дрогнул, надломился, дрожа, как струна. — С каких пор?.. Куколка, что с тобой?.. — Он схватил меня за плечи, и жар кожи усилился, словно огонь проходил сквозь кости. Я стиснула зубы, не отводя взгляда. — Моя Усаги… она не была такой… жестокой… Она не смотрела на меня свысока… Она не оставляла друзей… — Слова рвались из груди, сжимая воздух и сердце. — Если ты возродилась, стоило вернуться, а не мучить тех, кто верит, что ты мертва. — У меня разве был выбор? — глаза мои сверкнули, голос прозвучал твердо, как раскат молнии. — Посмотри повнимательнее, Воин, кто я? Я больше не Усаги Цукино. Я — Нео-Королева Серенити, правительница Серебряного Тысячелетия. На моих плечах — тяжесть целого мира. И я не могу часто спускаться на Землю без Серебряного Кристалла. Он сжал мою руку, на которой сияло обручальное кольцо, подарок Алмаза. Его взгляд проникал в меня, как острый лед, смешивая боль, ревность и безграничное чувство утраты. — Зато замуж тебе это не помешало… — произнёс он с таким презрением, что боль в груди вспыхнула жарким огнём. Его душа кричала, сердце рвалось, а я чувствовала каждое его движение, каждую дрожь, словно удар ножа в грудь. Он смотрел на кольцо, будто это был враг, и внезапно до меня дошло: он ревнует… но не имеет права предъявлять претензии. — Успокойся, Сейя… — шепнула я, позволяя голосу окутать его мягкой теплотой. — Я тебе ничего не обещала. Твоя ревность… она беспочвенна. Она не имеет силы. Он отстранился, и между нами пронёсся ветер, шепча забытые слова и оставляя в воздухе запах дождя, земли и электрического напряжения. — Извини… был не прав… — тихо пробормотал он. И даже в этих простых словах слышалась вся его боль, вся любовь, которая никак не могла принять перемены. В воздухе осталась дрожь его присутствия, и я ощущала её во всём теле, в каждом дыхании, в каждом миге замерзшего времени.

***

Мы могли бы долго смотреть друг на друга, но внезапно визг тормозов разорвал реальность, словно ножом по стеклу. За ним — крики, рваные, испуганные, чужие. Я повернула голову — и мир качнулся. Посреди дороги стоял маленький мальчик, лет пяти. Он смотрел на приближающуюся фуру широко раскрытыми глазами — не со страхом, а с тем странным детским зачарованием, в котором ещё нет понимания смерти. Она мчалась прямо на него, неумолимая, тяжёлая, уже решившая его судьбу. Тело отреагировало раньше мысли. Полумесяц на моём лбу вспыхнул ослепительным холодным светом, и пространство вокруг дрогнуло. Ветер хлестнул по лицу, будто пытаясь удержать, но уже в следующее мгновение меня вырвало из точки реальности. Перед глазами поплыли чёрные мушки — знакомый побочный эффект — и я оказалась рядом с мальчиком, буквально вырывая его из раскрытых объятий почти свершившейся смерти. Когда я вернулась, время с глухим щелчком встало на место. Я прижимала к себе дрожащего ребёнка, его маленькое сердце колотилось так отчаянно, что казалось — оно бьётся и в моей груди тоже. Тошнота накрыла волной; я не успела сдержаться — кровь обожгла горло и брызнула на асфальт. Мир продолжил двигаться. Прохожие пошли дальше, машины зашумели, будто ничего не случилось. Кожа горела адским огнём. Тысячи злых, липких миазмов тянулись ко мне, вгрызаясь, царапая, стараясь урвать хотя бы крошечный кусок. Там, где тьма касалась меня, оставались уродливые ожоги, пульсирующие болью. Сейя моргнул — один раз, второй — и резко оказался рядом. Его лицо побледнело, глаза расширились от ужаса, губы дрожали. — Куколка… что ты… как это?.. — он осёкся, не находя слов. — Чем я могу помочь?.. Его взгляд зацепился за кровь, медленно стекающую по моему подбородку и шее. — Тшш… — я покачала головой и тихо выдохнула. — Он этого не видит. Не пугай. Шёпот был почти невесомым, но Сейя услышал каждое слово. Я гладила каштановую макушку ребёнка, и он доверчиво прижался ко мне, будто я была единственным устойчивым элементом в развалившемся мире. Его большие синие глаза сияли восторгом и растерянным чудом — так смотрят те, кто только что заглянул за грань и вернулся. — Малыш, — мягко спросила я, — как ты здесь оказался? Разве родители не учили тебя быть осторожным на дороге? — Учили… — его голос дрогнул, глаза наполнились слезами. — Но машина была далеко… я думал, что успею… Я прижала его крепче, игнорируя пульсирующий жар под кожей, позволяя своему телу разделить его страх и доверие. Он плакал беззвучно и судорожно, уткнувшись мне в грудь, а я гладила его волосы, считая дыхание, пока оно не выровнялось. Через несколько минут он поднял голову и посмотрел на меня с той самой чистотой, которая бывает только у детей. — Сестрёнка… — прошептал он. — А ты принцесса? Он осторожно коснулся полумесяца на моём лбу. — Мой дядя говорит, что все красивые принцессы носят такой знак. Они добрые… и красивые. Совсем как воительница в матроске — Сейлор Мун. Я вздрогнула, но он уже говорил дальше, торопливо, будто боялся, что слова исчезнут: — Я верю, что ты принцесса. Когда вырасту, я обязательно на тебе женюсь. Буду любить, ценить и обнимать очень много раз. Тётя говорит, что это самое главное… потому что дядя почти никогда её не обнимает. Сейя едва не согнулся от смеха, но я бросила взгляд на него из-под верхушки каштановых волос — и он тут же затих, прикусив язык. — Допустим, — протянула я, прищурившись. — И как мне обращаться к тебе, мой будущий муж? — Алек. Алек Нарумиконо. Он сказал это с таким видом, будто представился всему мирозданию разом. Мир словно замер, задержав дыхание. Нарумиконо. Да вы серьёзно?.. Я с трудом подавила поднимающийся внутри холод. — Скажи… — осторожно спросила я. — А твоего дядю, случайно, не Мамору Джиба зовут? Алек с готовностью кивнул. — Верно! — его лицо засветилось гордостью. — Он Принц Земли! Дядя говорил, что ждёт красивую сестрёнку, которая подарит ему вечное счастье. А я сегодня спешил — тётя Лейла должна родить мне младшую сестру. Я хотел принести ей куклу… Дядя Мамору сказал, что назовёт её Чибиусой. Мрак. Воздух сжался в груди. Как он посмел? Как вообще язык повернулся? Назвать свою грязнокровку именем моей ангельской девочки… Я стиснула зубы, но боль всё равно прорвалась — тупая, сокрушительная. Я улыбнулась Алеку и наклонилась к его уху. — Но ты же сохранишь в секрете, что видел красивую сестрёнку? — прошептала я. — Никто не должен знать. Он рассмеялся — звонко, по-детски, искренне. — Конечно! — заявил он с самодовольной улыбкой. — Зачем отдавать тебя старперу, если у меня есть я — модный, перспективный и очень надёжный? Он гордо расправил плечи. — Я буду твоей секретной суперподушкой безопасности. Всегда рядом. Всегда классный. И с пожизненной защитой от скучных дядей! Круг сомкнулся. Наживка была закинута. Осталось лишь дождаться улова.

***

Проводив ребёнка домой, я ощутила, как мир подо мной опасно качнулся, будто сама реальность на мгновение потеряла опору. Воздух стал вязким, тяжёлым. В ушах снова зазвучал шёпот — липкий, многослойный. Человеческие пороки тянулись ко мне, напоминая Землю: её жадность, её слабости, её ненасытный голод. Они обжигали кожу и нашёптывали, медленно, с наслаждением. Луна… Принцесса… Какая же сладкая кожа у богини… Я моргнула, прогоняя чёрные мушки перед глазами, и подняла взгляд на Сейю. Он уже был рядом — слишком близко. Не по намерению, по инстинкту. — Куколка… — его голос дрогнул. Сейя смотрел на меня так, будто каждую рану ощущал собственной кожей. Его взгляд цеплялся за ожоги, за следы тьмы, за напряжение в моих плечах. Он дышал неровно, и это дыхание выдавало его сильнее любых слов. Его рука поднялась — медленно, неосознанно — и застыла в воздухе, не решаясь коснуться. Я видела этот жест. И позволила ему не случиться. Он сжал пальцы в кулак, будто удерживал боль — мою, но прожитую им. В этом не было желания. Только отчаянное, почти болезненное сочувствие. Он хотел забрать часть удара, разделить, облегчить. Мне было жаль его. — Всё в порядке, — тихо сказала я, не приближаясь и не отстраняясь. — Правда. Он не поверил. Я знала это по тому, как напряглась его челюсть. Я перевела дыхание и заговорила уже деловым, собранным тоном — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать границу: — Когда Эндимион узнает о моём возвращении, он обязательно придёт к девочкам за ответами. Твоя задача, Сейя, — сказать ему, что я действительно приходила к тебе. Причину называть не нужно. На моей ладони проявился прозрачный шар. Холодный, чистый, почти успокаивающий. — Здесь запечатлены некоторые моменты моей жизни. Я думала передать его старшим воительницам, чтобы девочки не тосковали… но сейчас важнее другое. Этот шанс расставить всё по местам я не упущу. Сейя взял шар осторожно, словно боялся, что любое неловкое движение причинит боль — не артефакту, а мне. Его пальцы дрожали. Он смотрел не на шар — на меня, будто хотел убедиться, что я всё ещё здесь. — Если захочешь что-нибудь увидеть, — продолжила я мягче, — просто пошли мысленный импульс. Желание. Образы появятся сами. И… скажи им, что я замужем тоже. Эти слова ударили его почти физически. Сейя опустил голову. Его широкие плечи сгорбились, словно он вдруг стал не воином, а человеком, которому позволили чувствовать слишком много. — Твой муж… — он замялся, подбирая слова с болезненной осторожностью. — Он… хорошо с тобой обращается? В этом вопросе не было ревности. Только страх за меня. Я улыбнулась — спокойно, тепло, без тени сомнений. — Лучше всех, — ответила я. — Я любима. И счастлива. Я увидела, как он медленно выдохнул, будто только сейчас позволил себе поверить. — Ты сможешь это увидеть, — добавила я уже тише. — В шаре. Он кивнул. Не сразу. Но принял. И в этом принятии было больше силы, чем в любом признании.

***

Когда она ушла, мир стал слишком большим. Сейя стоял неподвижно, всё ещё держа в руках прозрачный шар, и только сейчас заметил, как дрожат пальцы. Не от слабости — от того, что напряжение больше не нужно было сдерживать. Воздух больше не резал лёгкие, но грудь всё равно сжимало, будто он опоздал сделать вдох. Он закрыл глаза. Перед ним снова возникли её раны — не как образы, а как ощущения. Жгучие. Тянущие. Глубокие. Его тело запомнило их лучше разума. Он медленно опустился на одно колено, упираясь ладонью в землю, и позволил плечам дрогнуть. Не всхлипнул. Не закричал. Просто выдохнул — тяжело, хрипло, будто из него наконец вынули осколок, который давно застрял между рёбер. — Дурак… — тихо, почти ласково сказал он себе. Не потому что чувствовал лишнее. А потому что чувствовал слишком ясно. Он знал: она не принадлежит ему. Не телом, не сердцем, не судьбой. И никогда не принадлежала. То, что он ощущал, не было любовью — это было сопереживание, доведённое до предела, где чужая боль становится собственной. И именно это делало её невыносимой. Он поднялся, выпрямился, заставил дыхание выровняться. Когда он снова открыл глаза, в них уже не было слома — только тихая, упрямая решимость. Сейя посмотрел на шар в своей ладони. — Ладно, Принцесса, — произнёс он негромко. — Я понял. Он медленно сжал пальцы вокруг шара — не сильно, бережно, как держат что-то живое. — Я не буду претендовать, — сказал он уже твёрдо. — Но и не уйду. И в этом решении не было жертвы. Только выбор. Выбор быть рядом не потому, что надеется. А потому что умеет.

***

Я вернулся домой — в свою квартиру, отдельную от жилища Ятена и Тайки. Не раздеваясь, рухнул на кровать и бережно сжал шар в ладонях, словно он мог рассыпаться от неосторожного вдоха. — Покажи, пожалуйста… — попросил я тихо. Шар откликнулся мягким, почти тёплым светом. Передо мной развернулся образ — ровный, ясный, как экран, — и мир наполнился движением. Златоволосая девушка с озорными хвостиками, в белоснежном платье, бежала по залитому светом дворцу. За ней — беловолосый юноша с чёрным перевёрнутым полумесяцем на лбу. Его сиреневые глаза сияли азартом, а фиолетовый плащ, накинутый поверх безупречно белого камзола, легко взмывал при каждом шаге. Она смеялась, подбирая подол платья, и её смех звенел, как колокольчики между мраморных колонн. — Если догонишь меня — поцелую! — крикнула она, исчезая за очередной колонной. Она спряталась, прижалась спиной к холодному камню, переводя дыхание… и не успела сделать и шага. Сильные руки сомкнулись на её плечах и притянули ближе — к груди, украшенной небесно-голубой вышивкой. — Попалась, моя Королева, — прошептал принц, его дыхание коснулось уха, а затем — невесомыми, почти благоговейными поцелуями — проложило дорожку от уха к горлу, точно над тихо бьющейся жилкой. — Где же моё вознаграждение? А, Серенити?.. Его зубы осторожно сомкнулись на пульсе — не укус, а обещание. Златоволосая принцесса тихо выдохнула, развернулась в кольце его рук и долго смотрела ему в глаза — так, будто весь мир мог подождать. Затем её взгляд опустился к его губам, и она поцеловала его со всей присущей ей нежностью — светлой, искренней, без тени сомнения. Он прижал её ближе, углубляя поцелуй — не торопясь, не требуя, а словно признавая. В его глазах было столько любви и сдержанной страсти, обращённой к маленькой богине, что от этого взгляда становилось почти больно. Я остановил образ на их поцелуе. И вдруг понял, как в душе тихо, но настойчиво заскребли кошки — не от ревности, нет. От ясного, неоспоримого осознания чужого счастья, к которому нельзя прикоснуться, но которое невозможно не уважать. Я всё ещё держал образ на паузе. Свет от шара мягко дрожал, отражаясь на потолке, будто дыхание самого воспоминания не хотело замирать. Моя грудь поднялась и опустилась слишком медленно — я только сейчас заметил, что задерживал воздух. Пальцы, сжимавшие шар, побелели, и я заставил себя ослабить хватку. Не потому что было больно. Потому что не имел права сжимать сильнее. Тело отозвалось первым: в горле встал сухой ком, плечи тяжело опустились, словно с них сняли напряжение, которое я носил дольше, чем осознавал. Внутри не было ни вспышки, ни протеста. Только тихая, вязкая тяжесть — как после долгого бега, когда понимаешь: дальше бежать не нужно. Я выдохнул. Медленно. Осознанно. Она была любима. По-настоящему. Не словами, не обещаниями, не ролью. Так, как любят, когда выбирают каждый день — без колебаний и оглядки. Это чувствовалось даже сквозь чужую память, сквозь время и расстояние. Я смотрел на их застывший поцелуй и вдруг ясно понял: мне нечего тут желать. Нечего оспаривать. Это место занято не телом — судьбой. И всё же… боль была. Не острая — тихая, взрослая. Та, что не требует выхода, а просто просит быть признанной. Я прикрыл глаза. — Хорошо, — прошептал я в пустоту комнаты. Не им. Себе. Когда я снова открыл глаза, образ всё ещё светился передо мной. Я позволил ему исчезнуть сам — не по приказу, а по согласию. Свет шара медленно погас, оставив лишь тёплую тяжесть в ладонях. Я сел, уперев локти в колени, и на мгновение склонил голову. Не в поражении. В принятии. Я не её мужчина. Но я могу быть её щитом. Тем, кто встанет между ударом и тем, кого любит она. Тем, кто сохранит правду, даже если она ранит. Тем, кто не путает близость с правом. Я поднялся, выпрямился, чувствуя, как дыхание окончательно выравнивается. — Значит, так, — сказал я уже твёрдо. И в этой тишине, в простом порядке мыслей, было больше силы, чем в любой надежде.

***

pov Мамору Я мчался к храму Хигава, преодолевая каждый метр с напряжением, которое отдавало огнём в венах. Ветер холодил кожу, вплетаясь в волосы, оставляя следы инея на щеках, но жар — жар жажды, свободы, весенней жизни и безграничного будущего — толкал меня вперёд упрямо, словно сам воздух был союзником. Она жива. Жива. Сердце подпрыгивало в груди, предвкушение заставляло пальцы сжимать плащ, словно он был якорем, удерживающим меня на земле. Хрустальные замки, титул Короля и маленькая розоволосая дочь всплывали перед глазами — всё, что я мог потерять, и всё, что теперь собирался вернуть. Я остановился на мгновение возле ступеней храма, позволяя ветру трепать непослушные чёрные волосы, смешивая холод с жаром внутри. Потом рванул снова, ступени под ногами скрипели и отдавались гулким эхом, как барабаны надвигающейся битвы. Дверь открылась, и я сразу столкнулся с взглядом Рей. Аметистовые глаза прожигали меня насквозь — презрение, холод и бесстрашная власть, заключённая в каждом её движении. — Что же привело вас сюда, ваше высочество, принц Эндимион? — её голос был ровный и острый, как лезвие. Я сжал кулаки, ощущая, как кровь пульсирует в висках. Каждая клетка требовала власти, каждый мускул требовал движения. Я выдержал её презрение и осмотрелся, ищя золотую макушку. Но Усаги не было. Ами сосредоточенно сидела над учебниками, одну руку сжимая в кулак, другой лениво накручивая локон на палец, глаза сжаты, взгляд напряжённый. Минако притаилась в углу, синие глаза светились злостью и вниманием одновременно, будто оценивая каждый мой шаг. Запах специй и слегка поджаренного хлеба доносился от Макото, которая что-то готовила. — А где Усаги? — спросил я, ровно, почти спокойно, но в голосе скрывался холодный приговор. Внутри меня пульсировала смесь нетерпения и жадной радости. Я ощущал каждое движение воздуха, каждый шорох пола под ногами, и каждая деталь усиливала нетерпение. Это место казалось тихим, но напряжение отдавалось от каждой поверхности — стены, каменные ступени, холодные колонны — и всё вокруг казалось противником, который ждёт ошибки. Я сделал шаг вперёд, и лёгкое эхо моих сапог в храме усилило мою решимость. Сердце билось ровно, но горячо, как костёр, который нельзя было потушить. Я знал: здесь она, и все эти глаза, эти дети, этот храм — препятствия, которые надо будет преодолеть. Но я не дрогнул. Никогда не дрогну. Я пришёл за тем, что моё. И если придётся, я вырву это силой, холодом и хитростью, используя каждый взгляд, каждое слово, каждое чувство этих девочек, чтобы приблизиться к ней. Я сжал кулаки сильнее. Синие глаза горели, дыхание ровное, шаги твёрдые. Каждый звук, каждый запах — всё работало на меня. Внутри меня не было сомнений. Она живёт, и я её найду. И этот мир — храм, воздух, ветер, свет, тени — всё лишь карта к моей цели.

***

Внутри храма было тихо, но каждое движение воздуха отдавалось эхом в груди. Лунный свет скользил по холодному камню, отражаясь в глазах девочек и играя на их лицах, освещая напряжённость, которую они умело скрывали. Я стоял у входа, ощущая вибрацию этого места. Каждая колонна, каждая трещина на полу — как нить, соединяющая меня с реальностью, с ролью, которую я должен был выполнить. Я чувствовал: здесь моя граница — и её не переступить. Когда Эндимион ворвался, я заметил запах его амбры, холодный и резкий, смешанный с тяжестью его жажды. Каждое движение его тела кричало о силе, желании и одержимости. Его синие глаза светились азартом и жадностью, и я понял сразу: это не просьба, не любовь — это попытка завладеть тем, что ему не принадлежит. Он остановился на мгновение, оценивая пространство, и в этом взгляде мелькнула старая страсть, смешанная с ненавистью. Он хотел пройти дальше, приблизиться к девочкам, к её образу, к власти, которую она могла дать. Я сделал шаг вперёд. Медленно. Ровно. Сохраняя дыхание ровным, без дрожи, без волнения. Я не шёл навстречу, я становился преградой. Каждое движение моего тела — сигнал, что он здесь чужой, и больше ему не пройти. Девочки напряглись. Макото — запах специй и теплого хлеба всё ещё ощущался вокруг неё, но она вглядывалась в него, словно оценивая, насколько далеко он решится зайти. Минако в углу напрягла плечи, синие глаза сверлили, а пальцы тихо играли с локоном. Ами сжала одну руку в кулак, готовая к действию. Эндимион сделал шаг вперед. Его голос прозвучал почти ласково, как попытка убедить сам себя, что это любовь: — Я пришёл за тем, что моё по праву… Я не ответил. Лишь слегка сдвинулся, заполняя собой проход. Его глаза мелькнули, и на мгновение я почувствовал, как он оценивает меня. Но я не двинулся назад, не ослабил стойку. — Здесь всё решится иначе, — сказал я тихо, ровно, но с силой, которую нельзя было игнорировать. — Она не твоя. Ты не можешь её взять. Эндимион замер. Его жадность, желание и тщеславие столкнулись с моей неподвижностью. В этот момент я почувствовал — я не просто стена. Я гарантия того, что сила, которой она обладает, не станет оружием в чужих руках. Он сделал шаг назад, дыхание ровное, но глаза всё ещё горели. И я остался стоять, тихо, но непреклонно, готовый встретить любой его следующий шаг, потому что в этом храме мои решения — закон.