Сделка

Пахнет травами и солью. — Ты будешь должен мне за это многое, очень многое, Волк, — говорит Стайлз, и нарисованная на его щеке руна на мгновение вспыхивает. Питер согласно склоняет голову. Равноценный обмен — главное правило любого ритуала. Будь готов что-то отдать, если хочешь что-то получить. Стань цепным псом у ног шамана за силу, которую он тебе подарит. И пусть он ведёт тебя. На Стайлзе — только тяжёлые амулеты и браслеты, отдающиеся мягким перестуком, когда он делает шаг навстречу Питеру. На Стайлзе — только вязь татуировок. И что-то хищное, лисье. Когда он опускает ладонь Питеру на грудь, кожа — там, где он её коснулся — горит и плавится. На Питере — только причудливые зигзаги рун. — Потребуется кровь, — говорит Стайлз хрипловато, прижимаясь бёдрами к бёдрам Питера. Хейл не успевает справиться с рефлексом — скользит пальцами по чужой пояснице, и Стайлз по-кошачьи прогибается, подставляясь под прикосновение. Глаза у него чёрные-чёрные. — Много крови. Он отступает, порывистый и гибкий, и Питер шагает в круг рун следом за ним, тянется за призраком тепла. Ловит за подбородок, вынуждая запрокинуть голову, обжигает дыханием чужие губы. Целует — медленно и неторопливо, будто в запасе у них вечность, а не пара часов. Что ж, и это тоже вечность. Своего рода. В какой момент этого поцелуя, похожего и не на поцелуй вовсе, но на сделку, сделку с Дьяволом, скреплённую привкусом крови во рту, они оказываются на полу, Питер не знает. Стайлз под ним горячий, как печка, и насмешливый, как лис; его руки везде, на шее, на груди, на подбородке, его руки — тысячи мелких иголок, впивающихся под кожу, почти болезненный, выламывающий кости жар, и это запредельно хорошо. Близость их тел, между которыми ни дюйма свободного пространства — это сла-адко. Так сладко, что Питер, не удержавшись, проводит языком по шее Стайлза, вылизывает обманчиво уязвимый кадык, бьющуюся жилку, причудливый изгиб руны, въевшейся под кожу. Двигает бёдрами, медленно-медленно, и, когда их члены соприкасаются, Стайлз — хищный оскал, блядский красный рот — стонет первым. — Это моя цена, Волк, — говорит он хрипло, впиваясь в плечи Питера ногтями, и вскидывает бёдра навстречу в имитации фрикций. — Ты. Питер молчит. Питер вылизывает его шею, усыпанную бесчисленными родинками, Питер притирается бёдрами к бёдрам, Питер впитывает, как губка, его странную, безумную мощь — силу, которая так нужна ему. — Ты будешь моим, — довольно шепчет Стайлз, прогибаясь в спине и раздвигая ноги, и Питер утробно рычит. На нежной внутренней стороне бедра, там, где кожа обманчиво тонка, его ладонь, ладонь, готовая вот-вот трансформироваться в когтистую лапу, смотрится почти гротескно. Питер не торопится. Он ждал шесть лет — жизни и ещё три — силы. Он знает толк в ожидании. — И если я, — выдыхает Стайлз, когда Питер медленно, очень медленно, дюйм за дюймом, проникает в его узкое, жаркое тело, — прикажу тебе убить, ты убьёшь. Ни один из них не разрывает странного, гипнотического зрительного контакта. Вместо ответа Питер целует его — жадно и влажно. Это не поцелуй. Это обещание. — Тебе больше никогда не придётся повиноваться, — шепчет Стайлз ему в ухо на первом толчке, и стон его, глухой и низкий, эхом разносится по лофту. — Никогда. Никому. Кроме меня. — Да, — хочется ответить Питеру, — да, Шаман. Но горло перехватывает, и получается только глухое рычание: контролировать себя сложнее и сложнее. На груди Стайлза остаются следы когтей. — Хорошо, — выдыхает он, и на секунду в его глазах, чёрных-чёрных, как тьма, вспыхивает какой-то огонёк, отсвет какого-то пламени, быть может, адского. А потом Стайлз запрокидывает голову, подставляя беззащитную шею. И шепчет: — Не сдерживайся, Волк. В первую секунду ничего не происходит — Зверь внутри замолкает, замирает, становится на дыбы. А спустя мгновение вырывается на волю. Питер рычит; частичная трансформация выламывает кости, тупой болью прокатывается по позвоночнику, чужая кожа под когтями рвётся, как пергамент, и, о-о, как он сла-а-адок — этот стойкий, острый запах крови, вкус крови, остающийся во рту после того, как он вгрызается в чужую шею. Стайлз кричит на высокой ноте, Стайлз дрожит, Стайлз жмётся к нему всем телом, запрокидывая голову ещё и ещё, требуя и выпрашивая, Стайлз вскидывает бёдра, и единственной константой ополоумевшего Зверя остаётся лишь рваный, жадный, сбитый ритм глубоких толчков. Он — и, пожалуй, шёпот. — Заверши ритуал, — шепчет Стайлз между стонами, и его пальцы требовательно ложатся на плечи Питера. — Ну же, Волк. Это тоже сладко — кровью выводить на нём и себе магические знаки. И двигаться, двигаться, двигаться в жадном теле, пока не закричит, не сорвёт голос, не заскулит сдавленно и ломко. Пока мир вокруг Зверя не окрасится в кровавые разводы, и он не завоет, как свихнувшийся пёс. В отражении бездонных зрачков Стайлза его глаза вспыхивают алым. — Вот так, Волк, — говорит Стайлз спустя вечность, опуская ладонь на его затылок. — Вот так. Сделка заключена. На предплечье Питера плавится руна — знак принадлежности. Большой Зверь согласно склоняет голову и преданно слизывает с чужой шеи кровь. — Да, — говорит он наконец, обретя дар речи. Стайлз почти улыбается. — Ты потерял свою стаю, Волк, — говорит он с незнакомой Питеру нежностью, — но я стану новой. Мгновение Питер смотрит на него, будто пытаясь понять, а потом выскальзывает из расслабленного тела и спускается ниже, вжимается щекой в плоский горячий живот. Закрывает глаза. Другой стаи ему не нужно.