Aut viam inveniam, aut faciam: Ave atque vale (Или найду дорогу, или проложу её сам: Здравствуй и прощай)

      Непогода бушует уже целую неделю: прерывистым холодным ветром бьёт по лицу, проливает на землю ледяной дождь. Тот стучит по листьям на деревьях, превращает просёлочные дороги в болота, в котором не то что лошади и повозки — люди вязнут по самое колено. Те самые люди, что по окраинам спешат укрепить свои дома, дабы злой холод не мог пробраться внутрь; чьи дети сидят у котлов, укутанные с ног до головы, и дрожат крупно всем телом.        Но это там, за городскими стенами. Здесь же, в Руале, жизнь всё так же кипит, невзирая на все неудобства. Только лишь горожане в кои-то веки начинают суетиться и ходить по улицам порасторопнее, скрываясь от холодной воды, что льётся за шивороты с роскошных шляп.       Как только небо из свинцового перетекает в абсолютную чернь, он толкает дверь маленького неприметного домика, что стоит немного в стороне от главной улицы, на которой, как правило, происходят все бесчинства и главные события. Это местечко в тысячу раз безопаснее. Последние три года ночами он то и дело вздрагивает от каждого шороха, прижимаясь к твёрдой постели, чувствуя, как бьётся в голове это «Он нашёл меня», но каждый раз успокаивает себя тем, что никто не знает, где именно его нужно искать. По логике вещей, сейчас он уже должен быть далеко отсюда; возможно, его действительно до сих пор ищут у пепелища императорского корпуса или, не исключено, что где-то и в рощах, что к северу, но даже догадаться не смогут, что он у них прямо под носом. И всё же чернота равнодушных глаз, что изредка меняли эмоцию на высокомерное презрение, преследует каждую ночь, а тихий, хрипловатый смех дышит в спину призраком ужаса. Но одновременно с этим заставляет и чертыхнуться не без раздражения, ведь в тот злополучный период каждый из них поставил на кон абсолютное всё. Однако если один в итоге остался ни с чем, то второй познал полноценный триумф.       Он накидывает на лицо широкую ткань неприметного серого капюшона: от старого плаща он избавился сразу же — сжёг без тени сожаления. Чёрный — это слишком приметно. Чёрный — это короткий путь к поражению. Капли стекают на грудь, но ткань довольно плотна, а он сам идёт слишком быстро по опустевшим улочкам, чтобы сильно намокнуть даже в такую погоду. И, действительно, уже совсем скоро сворачивает в один незаметный тупичок, отсчитывает третий дом справа, а потом обходит строение, едва втиснувшись в узкий проход. Перед глазами — маленькая лесенка, уходящая в погреб, скользкая до ужаса, настолько, что он идёт почти не дыша, сосредоточившись лишь на балансе, а после сталкивается с наградой в лице небольшой двери.       Удара четыре. Два быстрых, а два — с длительным перерывом. И вот она со скрипом открывается, являя взгляду сурового вида мужа, что окидывает его хмуро, а потом кивает и пускает внутрь: в сухость и духоту, где он может позволить себе снять с лица капюшон и с вежливым наклоном головы дождаться момента, когда все засовы будут надёжно задвинуты.       Бугай ведёт вперёд. Коридор тоже узкий, но чем больше шагов он делает, тем отчётливее слышит гул и возгласы. Понимает: подоспел как раз вовремя.       Вовремя как никогда, потому что в тот момент, когда он оказывается на пороге крупного подвального помещения, заполненного людьми и десятками столов, мужчина, что стоит ближе ко входу, как раз заканчивает свою пламенную речь:       — …мы будем бороться с этими нелюдьми! И нам, ребята, везёт как никогда, потому что одному из наших братьев удалось сбежать из-под их гнёта! — и приветственно кивает вошедшему. — Поприветствуем! — комната взрывается воплями, вызывая лишь желание закатить глаза.       Он встаёт рядом с мужчиной, лениво оглядывая помещение: всё здесь ему незнакомо, но тот, кто дал наводку, разумеется, не будет врать. И потому, когда все затихают, мягко откашливается, и его вкрадчивый голос с лёгкой хрипотцой заполоняет помещение:       — Доброй ночи, друзья. Меня зовут Танака Акио.       Пережидает второй дикий взрыв, в процессе которого, впрочем, не теряет времени зря: ищет, ищет это лицо.       И находит.       Тот, кто дал когда-то наводку, лишь улыбается, мягко прикладывая указательный палец к губам.       Если бы его сердце не было сковано льдом, обязательно кульбит сделало бы, но Акио слишком долго служил псу по кличке Мин Юнги.