PART ONE. JIMIN (SEOKJIN, JUNGKOOK). CHAPTER I: GOOD MORNING
9 сентября 2018 г., 18:32
Сокджин боится этого момента на протяжении трёх лет и вместе с тем — ждёт, чувствуя, как тикают внутри, жалко подрагивая, те самые часики, что говорят как будто бы: «А вдруг сегодня?».
Сегодня этого не происходит, как не произошло и вчера, или две недели назад, или даже не произойдёт послезавтра. Дворец всё ещё живёт своей жизнью, как и Чонгук — искорёженной, выдуманной, с набором неясных его неглупому и пытливому уму пробелов. Но Чонгук сильный — это Сокджин понимает спустя месяц после, наблюдая, подперев щёку рукой, за тем, как огневик сидит на полу и перекладывает по ковру невзрачные палочки с места на место. Одну — к двум другим, поднимает голову и улыбается ласково с отпечатком своей извечной спутницы — грусти, что ему не ясна абсолютно, но зато Сокджину здесь всё понятно без слов.
— Было две, а теперь вот ещё одна, смотри. Сколько у нас теперь палочек здесь? — спрашивает мило Чонгук у сына, что сидит прямо напротив. Тот смотрит на пол между ними, что-то бесшумно бормочет губами, но исход один, и целитель его знает прекрасно: стоит Гуку наклониться немного вперёд, как перстень на цепочке выпадает из-за высокого ворота, а Тэён тянется к украшению, чтобы пролепетать тихое:
— Папа? — и лицо огневика идёт рябью боли и острого непонимания.
Сокджин отворачивается к окну.
…Он боится этого момента на протяжении трёх лет и вместе с тем — ждёт, чувствуя, как тикают внутри, жалко подрагивая, те самые часики, что говорят как будто: «А вдруг сегодня?». Но спустя ещё один месяц ни черта не происходит, а вид у Чонгука настолько потерянный, что, кажется, никогда не найдётся. Но должен, должен рано или поздно. Обязан, но кто именно из них двоих — целитель не может точно сказать. Юнги тоже потерян, как и Чимин: горем раздавлен, но кому-то из тех трёх человек, что всё ещё помнят, тяжелее намного. Тому самому, что вынужден врать и проклинать другого за свою эту ложь, а ещё с ума сходить каждый день по чуть-чуть, потому что знание разрывает на части.
Иногда Сокджин проникается к Ким Тэхёну такой острой ненавистью, что пугается сам, потому что дебильный Тэхён не оставляет ему мест для манёвров; но что абсолютно не радостно, так это вариться в собственном соку, кусать себя за язык, потому что есть между ними двумя две тёмные тайны. И если одной стороне не приходится ежедневно смотреть в опустошённые от утраты чёрные глаза; подёрнутые печалью — тёмно-карие; полные непонимания — красные; — то вторая в рот всё это имела. Как и имела те сны, когда испачканный кровью фиолетовый плащ, силуэт рябью и роковое: «Жизнь иногда — штука забавная».
Как-то в коридоре Сокджин встречает Чонгука, отчаянно раздражённого и с тенями под большими глазами, что стали неизменной деталью его ежедневного образа. День клонится к логическому завершению, в губах огневика — запалённый табак, и он стоит у окна, привалившись к подоконнику, курит молча, мажет по всему вокруг равнодушным взглядом, а целитель вновь вздрагивает, стоит заметить тусклый блеск фиолетового камня в закатных лучах. У Чонгука на лице — боль и непонимание. Чонгук хочет ответов, и только один Всевышний знает, как сильно Сокджину хочется дать ему их. Если бы мог, конечно, но кто ему бы позволил?
День икс наступает внезапно. Он ждёт его три года исправно, томится в ожидании скорого конца, выжидает, но всё равно не готовым оказывается, когда на рассвете их с Намджуном покои распахиваются с чьей-то лёгкой… ноги, а рёв нечеловеческий разбивает сонливость на миллионы осколков:
— Ты, блять, знал!
Сокджин открывает глаза медленно на контрасте с Намджуном, что резко садится в постели и… теряется предсказуемо, конечно же. Разумеется, когда в твоей голове смешиваются две реальности — навязанная и настоящая — нужно время на переваривание ситуации. У Юнги — того самого, что сейчас испепеляет целителя полным бешенства взглядом, в ярости сжимая перегородку изножья кровати, едва ли не пена течёт изо рта. Сокджин его не может винить: пусть даже если реальность бойца три года казалась действительностью, на самом-то деле она, как и та, что была другим их товарищам кем-то умелым навязана, пестрит такими же красками лжи.
— Он меня попросил, — из-за сна выходит хрипло и невнятно совсем, и этого достаточно, чтобы брюнет развернулся на пятках и вышел вон, хлопнув дверью.
— Что происходит? — взгляд Намджуна потерянный и удивлённый, скользит по телу любовника с простым желанием всё понять, наконец.
Хотя бы три года спустя.
— Ничего особенного, — и Сокджин принимается за изучение балдахина над своей головой. — Просто Тэхён созрел для того, чтобы вернуться.
***
Согласитесь, что если первая твоя мысль с хрипом вперемешку вовсе не «Что происходит?», а вполне себе определённое «Ну, наконец-то» — это о чём-то, но говорит? Если ты врываешься назад в эту жизнь задумчиво, неторопливо, позволив себе лишь закашляться, а потом просто сидишь на жёстком холодном камне, не изображая ожидаемой в таких случаях слабости, то это, как-никак, показатель? У Тэхёна, кажется, лёгкие слиплись, а сердце учится биться заново. Тэхён, он ещё не готов умереть окончательно, и не будет готов никогда. У Тэхёна в этом мире дел, наверное, больше, чем у поганки там, в столице, но душу пронзает острое чувство отсутствия, желание обнять и увидеть немедленно, просто чтобы убедиться, что… — Он жив, — хрипит Сокджин, дыша тяжело, — с ним всё теперь будет хорошо. Со всеми будет. — Спасибо, — и Тэхён окидывает друга с головы до пят внимательным взглядом, отмечая посеревшее лицо, тени под глазами: вымотался целитель под самый ноль, кажется. А потом неторопливо оглядывает сырой полумрак незнакомой, но, возможно, ближайшей к полю битвы пещеры, чтобы затем снова упереться взглядом в Сокджина обратно. — Несмотря на то, что ты — маленький лжец. — И давно ты знаешь? — кривит губы устало, а потом тянется, хрустит позвонками, но глаз не сводит усталых, внимательных. — Не очень, — тянет Тэхён. — Перед самой жарой задержался во дворце, чтобы перелопатить записи Дюпуи. Нужно же было понять получше, за что меня так сильно хотели убрать. Откуда он знал — не имею понятия, но был удивлён. А ты неплохо избегал определённых проблем всё это время. За входом в их небольшое убежище громыхает: бог грома и молнии разрезает хмурые небеса на две половины, призывая к истерике. Или, быть может, очищению этого адского места. Тэхён не уверен. Сейчас ни в чём не уверен, кроме того, что Сокджин мало чем отличается от него самого, храня в душе свои тайны, одну из которых иллюзионисту посчастливилось узнать совершенно случайно. Не полчаса. Три целых. За три можно многое сделать, правда? Можно вымотать себя до состояния скелета, подчиняясь приказам: «Оживи! Оживи! Оживи!», можно умереть, не сходя с места, в один только день, и утянуть за собою Намджуна благодаря блядской Клятве Дуэта, а этого нельзя допустить, конечно же. А ещё можно добежать до поляны, подобрать труп боевого товарища, дотащить его до какой-то пещеры, немного перевести дух, восстанавливаясь, и оживить. Хитрый Сокджин. — Ты же не вернёшься, да? — тянет целитель, всматриваясь в красивое, но исхудавшее от лишений лицо. — Куда ты пойдёшь? Тэхён встаёт на свои две, удовлетворённо отмечая то, как чувствует своё собственное тело. На руки смотрит в восторге, но левую, ту, что украшает перстень с алым камнем, изучает особенно пристально. А потом поднимает взгляд на товарища и улыбается самыми кончиками губ. — У меня ещё остались незаконченные дела в лесу Барристан. Ходит слух, что меня там ждут, — и направляется к самому выходу, не боясь намокнуть под тем самым нечеловеческим ливнем, что льёт стеной. — А остальные? — прилетает в самую спину, и Тэхён понимает, о ком идёт речь, и поэтому сглатывает тяжело, почти что надрывно. — Не говори Юнги, что я жив, хорошо? — и оборачивается через плечо: — Он же трахнет меня за подобные фокусы безо всякой растяжки. Скажи ему, что похоронил меня где-нибудь здесь, тогда он точно не придёт на могилу с проверкой. Это же Юнги, он не захочет верить в подобное. — То есть, возвращаться к нам ты не собираешься? — доносится колкое в ответ. Сокджин сидит, брови нахмурены, плечами одними скорбь выражает. — Жизнь иногда — штука забавная. — Ну, при таком раскладе, рано или поздно ты всё равно получишь на орехи от Юнги. Он тебя после такого точно не пожалеет, — и полные губы растягиваются в злорадной улыбке. От входа в пещеру разит сырой, воодушевляющей прохладой. Тэхён стоит ещё пару мгновений, впитывая в себя ощущение кого-то близкого рядом. Напоследок прикрывает глаза, глотает сгусток безграничной боли, которую прячет так хорошо, чувствует, как он до поры до времени перманентно заседает внутри, и поворачивается. Последний раз. — Если жизнь ебёт тебя в зад, Джинни, — и улыбается широко-широко, — просто помоги ей найти нужный угол. Просто иногда нужно взять перерыв от обычной жизни. Подумать, переосмыслить, набраться душевных сил, чтобы потом восстать из пепла с новыми силами и пойти уже до конца. Найти ответы на пару вопросов, в конце концов. Он выходит в самый ливень, стараясь не думать о том, как сильно давит кольцо с алым камнем на безымянный палец левой руки. …Да, пожалуй, Сокджин имеет все права на то, чтобы немного обижаться впоследствии, но к чему иллюзионист оказывается не готовым совсем, так к это к тому, как счастливо вспыхнули эти красные глазищи, его узнавая, чтобы впоследствии лицо Чонгука исказилось яростью, столь страшной в своём проявлении, что остальные эмоции ухают в бездну куда-то, оставляя на любимом лице равнодушную маску. — Ну и мразь же ты, Тэтэ, — шипит его не ребёнок уже, а три года как настоящий отец, но по Тэхёну это бьёт не меньше: каждое слово хлещет так больно и прямо по сердцу, что почва из-под ног уходит мгновенно. И всё, что остаётся Тэхёну, так это лишь смотреть вслед удаляющейся по коридору голой мускулистой спине, чуть выше которой смотрят большие голубые глаза. — Папа? — слышит он мелодичный голос Тэёна уже в отдалении. — Не папа у тебя, Тэён, а говно, — раздаётся в ответ озлобленное, очевидно, что на эмоциях. Папа, к слову, с такой формулировкой согласен; папа искренне сожалеет, но, простите, не каждый чёртов день папа воскресает из мёртвых. Папе нужно было многое взвесить. — Говно… — долетает рассеянное детское до ушей. И то ли это слишком уже, то ли и правда смешно, но стоит Тэхёну представить лицо Чонгука, там, на пороге покоев, как его складывает от смеха пополам.***
Чонгук не может уснуть до рассвета; до того самого момента, когда небо становится розово-лиловым, а солнце озаряет своими первыми лучами широкий подоконник, позволяя мрачным мыслям отползти назад к затылку и притаиться, проиграв в войне с дикой усталостью, вызванной шоком. Действительно шоком. Ведь это сложно, когда все пробелы восполняются разом, заставляя голову звенеть от напряжения; когда все странные чувства резко получают то самое, что всё объясняет, и вслед расцветают новые, очень сильные: те, что рвут грудную клетку на части. Любовь. Радость. Всепоглощающая обида. Последняя жрёт изнутри, сводит с ума, но шепоток в голове настойчиво говорит это глупое «Что ты, Тэхёна не знаешь?» вперемешку с «Он снова не дал тебе возможности выбрать». «С другой стороны, может, это и к лучшему, правда», — думается Чонгуку тогда, когда лучи уже доползают до щёк. Ведь умри Тэхён и не сотри себя из его головы, Тэён бы лишился и того, кто ухаживал за ним все эти три чёртовых года, наплевав на свою жизнь в целом. «А где этот олух спать будет-то?». «Да хоть на заднем дворе на земле, он заслужил». «Он наверняка чертовски устал», — и последняя мысль вызывает обессиленный стон человека, который откровенно заебался от закидонов того, кого любит всеми фибрами души, и который, вроде бы как, любит в ответ также безмерно, но просто Тэхён. Просто Тэхён, идиотизм которого распространяется на все сферы жизни и который нужно принять как данность и научиться жить с этим. В кровати теперь ещё неуютнее, ещё холоднее. Чонгук лежит, буравит потолок злым взглядом, поджав губы — эмоций слишком много, и он не знает, как их обуздать, а посему решает придерживаться стойкой тактики игнорирования. Но тишину пополам разрубает почти неслышный щелчок ручки двери, что вынуждает резко повернуть голову и нахмуриться, потому что кое-кто стоит в проёме, смотрит побитой собакой и не решается зайти внутрь. — Что тебе надо? — наконец, хрипло интересуется Гук. — Я спать хочу, — тянет этот ущерб жалостливо, хлопает глазами и пытается протиснуться в комнату, но тормозит, стоит магу резко сесть на постели, глядя всё так же хмуро и прямо. — И что? — Мне негде, — почти что хнычет, брови домиком, губу нижнюю выпятил. Идиот. — Это не мои проблемы, — тактика игнорирования вздыхает тяжело и машет ручкой на прощание перед тем, как рассыпаться в пыль, но на смену ей приходит новая: сильной обиды. Это когда брови нахмурены, голос резкий и простое «Пошёл вон отсюда, ты не заслужил места рядом со мной, я устал терпеть это всё». — Гукки, пожалуйста, пусти к себе... — и если Тэхён думает, что Чонгук не замечает этих мелких шажочков, благодаря которым иллюзионист змейкой вползает в покои, то он ошибается. Чонгук, блять, всё видит. — Я так долго сюда ехал... Всё видит, всё ещё не простил, но вздыхает тяжело, а потом двигается вправо, освобождая место рядом с собой. Тэхён взвизгивает тихо, чтобы не разбудить ребёнка за стенкой, а потом скидывает с себя быстро, и как по волшебству, сразу всё, прыгает рядом, заворачивается в одеяло и блестит тёмными глазами в рассветных лучах, счастливый безмерно и с дурацкой улыбкой. Чонгук не простил. Но вид этого идиота рядом с собой неожиданно приносит покой. Будто кто-то добрасывает частички головоломки и всё становится на свои места наконец-то. — Я люблю тебя, — слышит это довольное, урчащее, на низких нотах, что воли лишают. И, нет, всё ещё не простил, пусть себе это признание в жопу засунет, но сердце почему-то предательски ёкает. — Очень люблю, — добивает. — Мне просто нужно было время, чтобы прийти в себя, многое взвесить и переосмыслить. — Я тебе всё-всё расскажу. — Прости меня за меня. Чонгук всё ещё смотрит хмуро. Окидывает это хитрое лицо, сейчас выглядящее абсолютно невинным, тонет в тёплых глазах. — Ты стал такой красивый, — говорит Тэхён. Чонгук вздыхает. И прощает, конечно же.***
Чимин просыпается с первыми же солнечными лучами и не удивляется совсем, если честно, как и широкой улыбке на своём лице, стоит лишь повернуть голову, взглянуть на соседнюю подушку и заметить пристальное внимание глаз чёрных, а ещё улыбку кривую, сонливую. Ту самую, что заставляет сердце споткнуться и ускориться от подобного; ту, что эпицентр всего мира одного Чимина. — Ты стал больше улыбаться, — и голос этот, ещё более хриплый и низкий со сна, посылает по телу толпы приятных мурашек. — А ты — рано вставать, — не остаётся целитель в долгу, протягивает руку и касается — осторожно и нежно. Юнги прикрывает глаза, расслабляется, нежится с пару тягучих мгновений, а затем всё же садится, трёт сонно глаза, демонстрируя выступающие на спине острые позвонки: коснись — и порежешься. Чимин и режется — душевно, морально, но боль эта приятна, такая, что говорит тихо о том, что сегодня он здесь и прожил ещё один день. Это всё… сложно. Чимин эти три года будто постигает всё заново, изредка вздрагивая от особо резких движений. Привыкает к тому, что больше не нужно бояться и смиренно ждать смерти, но много помогает тем, кто не знает, как по-другому, из тех, кто сомневается и до сих пор влачит существование в ужасе неизвестности. Чимину и самому несколько страшно от пусть и ожидаемой, но всё равно неожиданной мощи, что свалилась не как снег на голову, но иногда спать мешает. И речь сейчас не только о власти, сколько о том страшном, что скрыто внутри и дремлет мирно в ожидании приказа проснуться. В этой сладкой бочке с мёдом не обходится без горечи, той самой, что заставляет зарываться в старые пыльные книги и свитки, чёрной тенью стоит за плечом и не ослабляет сильной пугающей хватки на нём. Горечь эта — расплата. Чимин не привык к тому факту, что можно просто так взять и элементарно зажить безо всяких лишений и горя. Разумеется, в их деле не обошлось и без жертв, что жгут разум получше кнута по оголённой коже спины; что сводят с ума и вызывают по телу нервную дрожь. И не то чтобы Чимин старался не думать об этом, но образ Тэхёна перед глазами всплывает каждый чёртов раз, когда он видит не только Чонгука, но и молчаливого, отличающегося от остальных детей Тэёна. «Маленький ребёнок-иллюзионист, что может быть хуже?», — смеётся лучший друг каждый раз. И да, у целителя есть ответ на этот вопрос, но его лучше держать при себе. Так, как это сквозь время проносит тот самый, что центр его персонального государства; тот самый, что сидит, сонно щурясь, и, наконец, бросает всё ещё хрипловато со сна: — Сегодня много дел. Нам с Чонгуком нужно съездить к роще, посмотреть, как продвигается строительство Академии. В прошлый раз его надурили почти на тысячу золотых, представляешь? — Представляю, — и смешно становится при мысли о том, как вытягивается бледное скуластое лицо того, кто каждую копейку считает и ночами не спит, от подобных вестей. Юнги, он теперь и советник, и мастер над монетой, и всё сразу вообще, слишком ответственный, слишком привыкший делать всё идеально, а посему — совершенно невыносимый для одного Намджуна, что выталкивает лучшего друга из кабинета в спину руками с ворчливым: «Ты слишком много работаешь». У Чимина и здесь есть ответы. Они скрываются в грустных глазах, что смотрят в окно вечерами, в боли, что сводит с ума чужой разум и не даёт ни мгновения на передышку. Рана в душе бойца застарелая, неизлечимая, кровоточит до сих пор; кровоточит сильнее, наверное, чем у них всех вместе взятых, и иногда целителю думается: «А точно ли Намджун — лучший друг? Разве так скучают по тем, кто искренне раздражал? Настолько сильно, что нагружают себя под завязку, да так, что и минуты на вздох нет, не то, что на мысли?». Чимин всё чувствует и ощущает себя здесь абсолютно беспомощным, не в силах разделить на двоих эту боль утраты, хотя бы потому, что сам испытывает нечто подобное уже целых три года. И чуточку иное, потому что у Чонгука до странного пустые глаза ежедневно, и вид очень растерянный, особенно после тихого: «Папа?». Это самое «папа» — проклятие личное. То самое, что заставило Дию как-то вздохнуть тяжело и попытаться наложить иллюзию на этого ребёнка, но то ли упорство Тэёна передалось не по крови, но по воспитанию, то ли она не настолько искусна, как тот, кого малыш зовёт постоянно, но девушка терпит абсолютное поражение и теряется ещё больше. Все, кто знают, кто помнят, теряются. — Далтан в последнее время не выходит на связь, — хмурится тем временем Юнги. — Меня это огорчает. Может, нужно наведаться в Барристан, как ты думаешь? — Прекрати, — незамедлительно давит Чимин, садясь и цепляясь за чужое плечо. — Пожалуйста, хватит. На лице любимого — один большой вопрос. Выражение полного непонимания, наигранного, неисправимо абсурдного, но, Всевышний, кого он здесь обмануть пытается? Даже не будь между ними новых уз Клятвы, Чимин бы ему ни за что не поверил, о чём говорить боле? — Я не понимаю, о чём ты, — и блондин видит как захлопываются ставни чужой души с треском и грохотом; чувствует давление, скрытое в чёрных глазах, что смотрят прямо и не мигая. Чувствует, но не ломается, не прогибается. — Всё ты понимаешь прекрасно, — и даже позволяет себе несильно встряхнуть за плечо. — Мне-то не ври. Ты угробишь себя, если не перестанешь хвататься за все дела государства подряд. Мало того, это обижает Намджуна с Хосоком, ведь ты забираешь работу и у них. Это не по-товарищески. — А подыхать как собака безродная — это по-товарищески? — неожиданно шипит зло, а потом вздыхает прерывисто, глаза закрывает и утыкается в обнажённую грудь целителя лицом. А Чимину тошно резко от жизни становится. Он перебирает эти чёрные волосы, кажется, тысячный раз, и прижимает к себе самое дорогое. Все они знают, что винить нельзя, но обвиняют, наверное, больше себя, нежели Тэ. В собственной боли, невозможности отпустить уже, наконец, даже спустя столько времени. И Чимин прижимается щекой к чужой макушке, рассеянным взглядом скользя по виду за окном, между прочим, весьма симпатичному глазу своими черепицами домов и многочисленными статуями на улицах. Юнги привык быть сильным, Юнги и есть — тот самый стержень, но даже таким людям иногда необходимо просто признать. Просто сказать. Просто поплакать? — Я скучаю по нему, — наконец, говорит глухо. — И, да, я считаю его эгоистичным куском дерьма, хотя даже обстоятельств не знаю. Я мыслю как ребёнок, которому не досталось сладости, постоянно думаю всякий вздор. Что-то вроде: «Да как он мог бросить меня одного?!», «Почему он?!», понимаешь? Это не отпускает меня. Я будто сердцем чувствую, что он жив, чего бы Сокджин ни говорил и как бы сильно действительность не била меня по лицу каждый день. И Чимину сказать даже нечего: не то чтобы эмоции и переживания Юнги для него были открытием, но сейчас, озвученные, они виснут в воздухе тяжёлыми каплями боли и непонимания, высасывают всё доброе в этом утре. — Пойдём, — и Юнги отстраняется также неожиданно, смотрит слегка покрасневшими глазами, кажется, в душу прямо. — Мне нужно помыться и идти за Чонгуком. Чем раньше разбужу, тем раньше мы поедем. — Можно с вами? — тихо интересуется целитель, утирая одну одинокую слезу с чужой щеки. Юнги смотрит нечитаемо, но будто в раздумьях, а затем кивает медленно. — Нужно.***
Если спросить у Чимина спустя пару-тройку столетий, пришлось ли ему по вкусу то злополучное утро или же нет, ответ, наверное, будет красноречив столь же категоричным и уверенным «нет», что и на данный момент. Утро это — самое, что ни на есть блядское, эмоциональное, убивающее, требует тщательного осмысления жизни в глобальном ключе. Если спросить у Чимина, как через пару-тройку столетий, так и сейчас, во что превратилось его относительно стабильное существование, приправленное перманентной тоской и липким чувством страха за будущее после этого судьбоносного утра, он без тени сомнения и всякой заминки ответит лаконичное: «В бродячий цирк», потому что слов других не найдёт. Если спросить у Чимина, как сильно ему хочется разбить пару голов о стену, он чистосердечно ответит: «Невыносимо хочется, но свою я разобью первой». …Когда Юнги, сверкающий чистотой и одетый, стучит трижды в закрытую дверь, а потом толкает ту от себя, целитель стоит аккурат за плечом и не понимает сначала. Не понимает, почему боец замирает на пороге, повернув голову в сторону постели Чонгука, а потом делает шаг назад и нарочито громко дверь захлопывает с выражением полной растерянности. — Ты чего? — шепчет негромко блондин, глядя снизу вверх и несколько в замешательстве. — Кажется… — голос у Юнги странно срывается. — Кажется, у Чонгука кто-то появился. И на этом моменте Чимин чувствует, как вытягивается его собственное лицо, а спустя мгновение душу начинает разрывать миллионом противоречивых эмоций, но одна звучит отчётливо ясной и звонкой струной. Потому что Чонгук. Тот самый Чонгук, что последние три года является одним большим непониманием с копной безответных вопросов. Чонгук, что пусть и забыл, но всё равно будто бы помнил. Потому что… наконец-то? И эмоция эта — самое что ни на есть облегчение, пусть даже и вперемешку с тоской. — Серьёзно? — и да, это не шёпот уже. Когда Юнги, сосчитав до трёх, снова открывает дверь, Чимин уже знает, куда смотреть, а потому высовывает любопытный нос из-за обтянутого чёрным плеча и видит лучшего друга, что уже сидит в собственной постели, то ли обнажённый, то ли просто с голым торсом. Огневик смотрит сонно сначала, непонимающе, а потом губы его вытягиваются в красноречиво смущённом «о», и блондин бы заметил это, не изучай он пристально то самое, что лежит у самого бока его лучшего друга, закутанное в одеяло, обнимает чужую талию и жмётся доверчиво. Чонгук, не скрываясь, начинает тормошить то, что лежит рядом, в однозначных попытках разбудить спешно. Шаг назад выходит синхронным. Юнги снова хлопает дверью, и коридор поглощает тишина, нарушаемая лишь лёгким гулом камня от сильного удара дерева о косяк. У Чимина в душе абсолютный сумбур, а ещё почему-то смеяться хочется очень, потому что у брюнета лицо — бесстрастная, абсолютно спокойная маска равнодушия. Они вместе уже без малого четыре года и да, целитель уже может позволить себе представить то, что сейчас может последовать — и не ошибается. — Чиминни, — голос у Юнги сейчас мягкий, доверительный, без мгновения нежный. — Да? — выходит робко и писком. — Ты же у меня умный мальчик, скажи, пожалуйста, ты тоже видел сейчас то, что видел я? — Не исключаю таких поворотов событий, — рапортует блондин в ответ, — но также не могу обещать, что мы видели одно и то же. И у бойца происходит, кажется, эмоциональный коллапс. Как будто, наконец-то, то самое, что копилось эти три года, резко находит один единственный выход; плотина резко прорывается, а посему третья атака на дверь красных покоев выходит сумбурной, громкой, ударом двери об стену. Юнги не медлит, врывается на порог разъярённым зверем, игнорируя предусмотрительно повисшего на руке любимого, и да. Абсолютно точное «да». — Доброе утро! — хрипит взлохмаченный со сна Тэхён, надевая, очевидно, штаны под одеялом, а ещё — неловко машет рукой в знак приветствия, и покои погружаются в тягучую паузу, которую можно резать в пространстве ножом, ибо Чимин всё также висит, Юнги смотрит, а Чонгук, не отрывая взгляда от посетителей, осторожно смещается к краю большой кровати. — Поганка, ты что-то бледнее обычного. Где фанфары, где чувство праздника в честь победы? И Чимин осторожно отпускает чёрную ткань и делает шаг в сторону, вжимаясь в дверной косяк с испугом. Потому что… — Спасайся, сука такая, — ровно чеканит боец, и Чонгук поспешно спрыгивает с кровати, оказываясь всё же не голым, а Тэхён начинает голосить басовито, путаясь в простынях на полу, когда брюнет оказывается рядом в один скачок и пинком скидывает того с нагретого места. — Юнги, погоди! — вопит иллюзионист, наплевав на попытки избавиться от предательской ткани и пытаясь проползти по полу мимо чёрных высоких сапог, комично напоминая огромную гусеницу. — Погоди-погоди-погоди! — но ойкает, затыкаясь, когда получает с ноги под зад, а потом его хватают за волосы и обтянутая бархатом перчатка встречается с линией челюсти. Чимин ахает. Бежит в небольшой узкий проём между кроватью и стеной, пытается вклиниться между визжащим и отчаянно сыплющим плохие слова клубком чёрного с красным, но предсказуемо терпит поражение: его отталкивают в сторону так сильно, что на кровать опрокидывают, а Юнги начинает мутузить Тэхёна ногами, не щадя ни капли. — Чонгук! — целитель поворачивается в сторону окна и совершенно теряет дар речи, видя, что друг сидит в кресле у окна с абсолютно невозмутимым лицом и уже даже успел закурить, наблюдая за этим фарсом. — Чонгук, он его убьёт! — Да и хрен с ним, — тянет тот, выпуская дым носом. — Вторая попытка, возможно, будет успешной. — Чонгук! — это басят уже с паникой в голосе и из середины комнаты, куда Тэхёна кидают мешком на ковёр. — Чонгук, я думал, что!.. — Я тоже думал, что нет никакого Ким Тэхёна. И не было никогда, — говорит огневик не без злорадства и показной нежности. — Однако вот он, здесь, на данном этапе цел и почти невредим. Но это дело времени, верно, Юнги? — и лишь вздыхает с деланным восхищением, когда иллюзиониста прикладывают головой о пол, но, на счастье Чимина, не слишком сильно. — Знаешь, кто ты?! — шипит Юнги обозлённым котом, седлая чужие бёдра и тем самым отрезая Тэхёну возможность сбежать. — Знаешь, сука, кто ты после такого?! — и иллюзионист тщетно пытается вырваться, голося трепетной барышней. — Говно! — раздаётся весёлое, детское от двери, что ведёт в спаленку Тэёна. Если спросить у Чимина, как через пару-тройку столетий, так и сейчас, во что превратилось его относительно стабильное существование, приправленное перманентной тоской и липким чувством страха за будущее после этого судьбоносного утра, он без тени сомнения и всякой заминки ответит лаконичное: «В бродячий цирк», потому что слов других не найдёт, но под каждым — подпишется.
