EPILOGUE
27 февраля 2019 г., 00:46
dua lipa — swan song
Судьба складывается так, что он возвращается поздней ночью, изрядно промахнувшись со временем: западный гарнизон решил напоследок устроить любимому главкомандующему знатную пирушку перед самым отъездом, но Хосок, памятуя о том, что ему ещё предстоит долгий путь, практически ни капли в рот не взял, а лёгкий хмель улетучился безо всякого следа уже ближе к рассвету первого дня путешествия, вытесненный томительным густым волнением глубоко в груди. Он не видел людей, которых считает семьёй, почти тринадцать лет. Нет, не так: разумеется, и Намджун, и Юнги приезжали к нему для разрешения рабочих моментов, а все остальные слали множество писем — из них же он и узнал, что всё сложилось так, как должно было. Чона, слава Всевышнему, подтверждая прогнозы Чимина, всё-таки решила сблизиться с Тэёном, Чонгук так и не смог открыть в себе новый виток огненной силы, что не мешает ему заниматься строительной деятельностью: Академия энергетиков была успешно отстроена почти десять лет назад и рада принять нового преподавателя в свои ряды. Единственное, что беспокоит Хосока — это сын объекта его некогда пылких чувств. Если верить письмам дочери, то Тэён — такая себе перспектива в мужья, потому что унаследовал от обоих родителей самое страшное: чонгуково упорство и желание идти к заданной цели любым способом и скверный характер своего папаши-иллюзиониста, а это, наверное, самая ужасная комбинация, которая могла свершиться. Хосок, на самом деле, очень обеспокоен тем фактом, что Чона таки решила обратить своё внимание на такого типа, как Тэён — он бы от таких ребяток держался подальше. Выдернул его, как ни странно, Юнги. Он даже приехал лично, чтобы высказаться по поводу того, что пора и честь знать и, быть может, вернуться в более мирную, тихую жизнь, тем более, что люди свыклись с тем, что энергетиков можно контролировать хорошим обучением, а новые реформы, принятые во Дворце Советов в Руале, дали простому народу возможность вдохнуть. — Нет ничего такого в том, чтобы вернуться домой. Мы все ждём тебя, Хосок, — сказал ему Юнги около полугода назад, выглядя… изумительно, на самом-то деле, несмотря на то, что постарел, как и постарел сам Хосок, но, в отличие от последнего, выглядит всё таким же лощёным в своих дорогих чёрных вещах и распространяющим ауру могущества, что идёт от сильного сердца. Хосок же, глядя на себя в отражение, последний десяток лет видел простого вояку с дырой вместо сердца: в нём никогда не было тех ужасных замашек, что присущи дерьмовым руководителям — всегда ел то, что ели его люди, и спал вместе с ними, а посему былой роскоши и красоты был лишён на сегодняшний день. Он долго думал об этом, на самом деле. Взвешивал каждую мысль, обмозговывал тщательно, переваривал. С одной стороны, он уехал подальше от Чонгука в надежде, что эти неправильные чувства остынут со временем. Так и случилось, но чего он боится, так это их возвращения — кто знает, на что способно его глупое сердце, верно? Но Хосок всё же решает рискнуть. И, накормленный, напоенный и вымытый до скрипа, садится в экипаж и начинает своё незатейливое путешествие, потому что нет ничего такого в том, чтобы вернуться домой. Руаль встречает его красотой ночного города и стражей, дежурившей в ночную смену — большим её количеством, что не может не радовать, а сам Дворец, не поменявшийся за эти годы — темнотой и тишиной. Намджун, к слову, в итоге сошедшийся с Сокджином в тот самый сложный период, что ударил по целителю после похорон Далтана и Херрана, писал ему, что старые синие покои, которые Хосок занимал вместе с Дией, всё ещё ждут своего законного владельца — всегда будут ждать, на самом-то деле, и в самом начале молотоносец даже несколько путается, глядя на тёмный коридор спального крыла в попытке вспомнить, где именно жил аж тринадцать лет назад: вещи его уже были доставлены в нужную комнату, но вот владелец их сейчас стоит, силясь напрячь те извилины, которыми долгое время не пользовались. Будить кого-то сейчас нет смысла — его триумфальное возвращение может подождать и до утра, но… Но случай решает, как и всегда, впрочем. В тот самый момент, когда Хосок делает первый шаг по коридору, силясь разобраться в веренице входов и выходов, одна из дверей распахивается, пуская в помещение невероятный шум, но, помимо всего — и толпу разномастных юношей и девиц. Определённо, пьяных, ярко и пошло накрашенных, почти что вульгарных, что наводит мысль о том, как именно они зарабатывают деньги для того, чтобы выжить, но процессией руководит определённо тот молодой и раскрасневшийся скулами юноша, что выглядит дороже и иначе в этом невообразимом балагане, несмотря на россыпь кровоподтёков на бледной шее и губы одного из парнишек на своих губах. Хосок краем мысли отмечает его бесспорную красоту: высок, гибок, но статно сложен — определённо много тренируется. Черноволос и белокож, с сильными длинными пальцами, молод и свеж. Картинка невольно напоминает ему случай давних загулов Тэхёна, когда тот только выбрался из Зала Таинств с диким желанием познать то, что было недоступно ранее. Вот только парнишка этот, что мажет по нему взглядом голубых глаз в обрамлении пушистых чёрных ресниц, не выглядит диковатым, но самодовольным нахалом, когда отстраняет от себя проститута и, подойдя к Хосоку вплотную, вежливо интересуется на ухо, опаляя раковину жарким дыханием вперемешку с алкогольными парами: — Потерял что, красавчик? Может быть, хочешь присоединиться к веселью? Я люблю постарше. Возможно, будет дерьмово, если Хосок начнёт свою старую-новую жизнь с настоящей драки, а потому, уверенно вцепившись в чужие запястья, что уже поползли к воротнику дорожного плаща, с силой отводит чужие руки вниз: — Меня не привлекают малолетние, молодой человек. Парень изумлённо хлопает голубыми глазами, живой мимикой напоминая Хосоку что-то такое, что, быть может, уже стёрлось из памяти временем, но, когда он заглядывает этому незнакомому юноше в лицо, то видит в нём что-то до боли знакомое, и… — Господин Хосок, Ваши покои несколько дальше, — говорит ему сонная Хио, силясь казаться расторопной, пусть и лучится радостным теплом. Он умышленно оставил её здесь, справедливо посчитав, что нечего прекрасной девушке делать среди грозных, неотёсанных вояк, и теперь сам рад видеть её до умопомрачения. — Хосок? Красавчик, ты Хосок? — восклицает парниша пьяно, заглядывая ему в лицо. — Весёлый Хосок? — Какая прелесть, — морща небольшой нос, тянет молотоносец, а потом отстраняется и идёт по коридору за верной служанкой — сейчас только спать. Но утром непременно спросить у Юнги, что за чертовщина здесь происходит.***
— Я так рад тебя видеть! — Чонгук, он никогда не меняется: будь ему что девятнадцать, что тридцать два. Лучится искренним счастьем и радостью, улыбаясь во все зубы и демонстрируя ту самую улыбку, что когда-то покорила Хосока в самое сердце — где два передних зуба чуть больше общего ряда. Хосок обнимает бывшего ученика в ответ, аккуратно прислушиваясь к внутренним ощущениям — и едва, что не выдыхает с облегчением, потому что не чувствует к этому молодому мужчине ничего, кроме какой-то сладкой, удушающей нежности, какая может быть, наверное, только к собственному ребёнку. К слову. — А где Чона? — Хосок окидывает взглядом все довольные лица, что собрались здесь и уже заобнимали его до хруста в костях: Юнги сидит рядом с лучащимся заботой Чимином — любовь этих двоих, кажется, никогда не угаснет и будет сиять так же ярко, как и в самом-самом начале их сложной истории, длиной во множество лет; Намджун сидит рядом с Сокджином, старший целитель положил голову на обтянутое жёлтой тканью плечо; Чонгук, вот он, с волосами чернее угля и ночными глазами, в которых видно миллионы звёзд, стоит прямо перед ним, но Тэхён пока что на завтраке отсутствует, ровно как и хосокова дочь. — Она часто пропускает завтрак, — говорит Джин, отлепляясь от плеча Намджуна и аккуратно разрезая бутерброд с видом эстета. — Эти молодые девицы совсем не думают о своём здоровье: только о светских балах и юношах. Питаться утром — это очень важно! Но сейчас юная госпожа отсутствует во Дворце, увы. — В смысле — о юношах?! — восклицает было Хосок, но остаётся проигнорированным вместе со своим негодованием. — Какие, в пекло, юноши?! — Тебе лишь бы пожрать, — ухмыльнувшись, по-доброму подстёгивает товарища Юнги, не забывая, впрочем, аккуратно подуть на ложку каши перед тем, как покормить с неё Чимина. Мило. Розово. Сладко и семейно. Хосоку здесь уютно, но как-то прохладно немного, потому что не греет отчего-то, и он, помявшись неловко, присаживается рядом с Сокджином и Намджуном, на самом деле, глубоко внутри всё-таки радуясь, что первый нашёл в себе силы на то, чтобы простить глупого лидера: настолько, что молотоносец обращает внимание на новый шрам на ладонях, что повествует о том, что они оба вновь принесли клятву. Вот это греет, на самом деле. По-настоящему — в том смысле, что Намджун с Сокджином всегда были чем-то нерушимым и заботливым, как те же родители, смерть которых Хосок отпускал очень тяжело и долго. Наблюдать раздор этой пары было мучительно, как, слава Всевышнему, Чоне не пришлось переживать то, что её мама и папа расстались — она была слишком маленькой, чтобы понимать что-либо, да и вокруг неё всегда было много эмоций и впечатлений, чтоб не задумываться над тем, что она скучает по кому-то из родителей. Как бы печально это ни звучало, это простой факт, который Хосок должен принять и понять. — Вина? — интересуется Юнги, вскинув бровь. — С утра? — хлопает глазами Хосок. — Ничто не должно мешать хорошему пьянству, даже собственный рассудок, — фыркает Чимин, и Хосок невольно улыбается: последний раз, когда они виделись, целитель был хрупким и нежным юношей и только-только взял ту самую фамилию, которую, по факту, носит уже долгое время — счастливым, юным, абсолютно прекрасным цветком, что едва-едва прикоснулся к своей силе снова. Сейчас же на него смотрит бесспорно красивый и ухоженный молодой мужчина с озорными зелёными искорками в тёмных глазах и без страха, что они погубят его заживо. Счастливый, любящий и любимый человек. — Тем более, что у нас есть повод. Хосок улыбается кончиками губ, чувствуя себя несколько странно: чувство принадлежности к большой дружной семье нежно ласкает душу, но он ощущает себя выбитым из колеи — эти люди всегда были вместе на протяжении вот уже без малого восемнадцати лет, а некоторые — и того больше, из которых он отсутствовал целых тринадцать. В любом случае, он пропустил слишком много, но чему рад безмерно — так это двум аккуратным серебряным кольцам на правых руках Юнги и Чимина. Правда рад. — А где, кстати, демон и дьявол? — интересуется младший целитель тем временем буднично, обращаясь к Чонгуку, который сидит напротив него со свободными по обе руки стульями. — Демон? Дьявол? — интересуется Хосок недоуменно. — Король и шут, — переиначивает Намджун насмешливо. — Яблоня и яблочко, — вставляет веское слово Юнги. — Два сапога — пара, — мечтательно дополняет Сокджин. — Вы задолбали, — с нечитаемым лицом сообщает Чонгук. — Вот, знаешь, — тянет Чимин. — Есть выражение такое: «белая ворона». И вот ты, Чонгукки, ты и есть та самая белая ворона в своём сумасшедшем семействе. — Не могу ничего поделать с этим, — пожимает плечами тот, равнодушно поедая свою кашу. — Я люблю их. И вы тоже их любите, между прочим, какими бы невыносимыми они порой оба ни были. Хосок открывает было рот, чтобы спросить, но почти всё в его жизни определяется фразой «как никогда вовремя» или же простым человеческим «исчерпывающе и красноречиво», потому что в следующий же миг дверь в трапезную распахивается с оглушительным грохотом, являя глазам двоих людей, на лицах которых написано, что они, как минимум, являются основами Империи. Тэхён, отмечает Хосок краем сознания, разглядывая своего некогда соперника, то ли душу продал кому-то когда-то, то ли просто является образцовым показателем жизненной несправедливости: всё такой же лощёный и холёный, как прежде, с нетронутым временем лицом и ровной смуглой кожей, он облачён в вычурный фиолетовый наряд с серебряной кройкой и высоким воротником — видимо, именно это сейчас носят самые передовые модники Империи и половины мира в целом, но, зная иллюзиониста, всё равно ни одна живая душа не сможет похвастаться таким дорогим и наверняка искусным нарядом, каких у него, видимо, тысячи. Единственное, что поменялось в Тэхёне с годами, исключая ещё большую уверенность — это тонкая светло-серебряная прядка ранней седины в тёмно-каштановой чёлке, но и она, к великому хосокову сожалению, его не только ни капли не портит, но и чертовски ему идёт. Сам же иллюзионист выцепляет Хосока взглядом мгновенно, и замирает на пороге в немом удивлении, кажется, то ли потеряв свою хвалёную связь с богами, которые ему обо всём рассказывают, как лучшей подружке (иной причины того, что Тэхён не был в курсе приезда старого знакомого, молотоносец не видит), то ли просто пребывая в состоянии немого шока от того, что это всё-таки произошло. Но не это удивляет Хосока так сильно, как стоящий рядом с иллюзионистом юноша в благородном бордовом камзоле с таким же высоким воротником, который всё же не может скрыть багровых отметин по бледной шее: черноволосый, высокий, визуально сильный, с красивым лицом и пронзительным взглядом голубых глаз в обрамлении угольно-чёрных пушистых ресниц, как у девчонки — подозрительно знакомый. Ну, как, подозрительно — у Хосока были все шансы рассмотреть своего ночного знакомца-балагура, что, будучи в пьяном бреду, обжимался со шлюхами в коридоре спального крыла Дворца Советов, а потом осмелился подкатить к нему яйца. — О, — говорит Юнги буднично и невозмутимо. — Помяни чертей, а они как по велению божьему. — У вас странные лица, — сообщает Чимин весело, оглядывая вошедших, но совершенно не замечая, как вытянулось лицо молотоносца при виде них. Это напоминает весёлую игру, когда три человека, не испытывающие друг к другу ни капли тёплых чувств, узнают друг друга совершенно внезапно и против воли после долгой разлуки, но только с одной оговоркой. Пазл в голове складывается сам собой, и до Хосока доходит, что, помимо того, что перед ним стоит не только тот человек, отношения с которым были безнадёжно испорчены несколько лет назад, так ещё и в голову стреляет тем фактом, что этот красивый парнишка, что намекал ему на соитие — никто иной, как его сын. Мальчик-иллюзионист с бордовым цветом энергии, что три года был немым. Мальчик, который впоследствии научился в детстве так веско и по делу вставлять выражения, которых детям знать не положено. Мальчик, так любивший сидеть у него на руках, пока добрый «дядя Сок-Сок» читал ему и малышке Чоне сказки у горящего камина. Тэён. — Что с вами? — удивляется Сокджин тем временем. Тэхён вместо тысячи слов поворачивает голову в сторону своего уже далеко не малыша и окидывает отпрыска взглядом с фиолетовой россыпью, в котором для всех отчётливо читается: «Я-то понятно, а с тобой-то что?». Но Тэён с мастерством актёра натягивает на лицо маску невозмутимости и посылает каждому присутствующему, не минуя Хосока, блядскую квадратную улыбку, и до рыжего слёту доходит, почему в полумраке коридора юноша показался ему смутно знакомым — мимика у них с отцом идентична. — Доброе утро, — фыркает Чонгук своим детям. — Или для кого-то из вас оно кардинально недоброе, Тэённи? — добавляет насмешливо, окидывая сына с ног до головы и задерживая взгляд на следах на бледной коже. — А я думал, что для тебя, мамочка, — позитивно и без нотки яда сообщает тот, падая по правую руку от бывшего огневика с таким видом, будто это он здесь — главная ключевая фигура, но Тэхён, что садится с Чонгуком с другой стороны и взглядом уничтожает собственное дитятко (что, очевидно, является привычным жестом), даёт понять, что это ни черта не так. А кому-то здесь нужно для начала хорошенько подрасти, чтобы занять своё место в круге жизни. Да вот только ни хрена не работает, ибо кто-то здесь уже распалился: — Ты снова бил папу, да? Он так громко кричал этой ночью, ты бы слышал, Чиминни! — и он подносит пальцы к щекам в притворном ужасе, глядя на фыркнувшего в бокал Чимина с детской невинностью. — Я думал, это воспитательный метод, а потом осознал: папе ведь же уже давно не три года. Думаю, он понимает слова, но, очевидно, моя мамуля считает иначе? Тэхён на удивление, ещё ни слова не успевший проронить, давится чаем, в то время как Чонгук вспыхивает до корней волос. Весёло, наверное, им всем здесь живётся, думает Хосок отстранённо, но ровно до того момента, пока, спустя какое-то время, когда обстановка несколько разряжается, а Тэхён уже не смотрит на молотоносца хмурым волком, что ожидает нападения на свою пару, не сталкивается взглядом с голубыми глазами. Тэён ему, мать вашу, подмигивает. А потом растягивает губы в широкой ухмылке и произносит беззвучно: — Я люблю постарше.***
Почему Чимин называет этого парня не иначе, как «тот самый демон» с насмешливым фырканьем, Хосок узнаёт уже через несколько дней, тесно взаимодействуя со всеми, кто населяет Дворец, кроме, пожалуй, собственной дочери. Чона уехала на пару месяцев погостить к какой-то подружке на Юг, как она выразилась в письме, «насладиться морем и солнцем», вовсе не подумав о том, чтобы сообщить эту новость своему родному отцу. Но Хосок решает извлечь из этой ситуации как можно больше выгоды, а потому в перерывах между преподаванием в Академии энергетиков, которую Тэён, к слову, не посещает, предпочитая, по выражению Тэхёна, «домашнее обучение», и реформой местного гарнизона, присматривает за индивидуумом, который, как говорят, в скором времени собирается подвергнуть его плоть и кровь риску замужества. На третий день своего пребывания в Руале Хосок понимает, что в жизни не позволит этому браку случиться: примерно в тот момент, когда они сталкиваются в коридоре и юный иллюзионист без всякого стеснения едва что не облизывает его взглядом с ног до головы, пригвождая к полу подошвой сапог, и остаётся довольным произведённым эффектом. Действительно демон, право слово, из тех, что прожигают тебе душу своими безусловно красивыми глазами и улыбаются совершенно нехорошо. Но Хосок это наваждение смело смаргивает, потому что зазнавшиеся дети его ни разу не интересуют. От слова совсем. Спустя неделю от начала своей старой-новой жизни, он понимает, что значит понятие «адская комбинация». В Ким Тэёне смешался тот самый невозможный коктейль, чьим составляющим являются самые сильные стороны его родителей: бычье упорство и невероятная, почти детская искренность Чонгука, и невыносимость Тэхёна, щедро приправленная острым на слова языком. Тэён берёт его измором, но тонко и почти невесомо: проходя мимо, случайно касается, не пропускает ни одной совместной посиделки, чем удивляет всех членов «золотой семёрки», кроме, быть может, одного — тот же ощутимо смущается каждый раз, когда видит на себе плотоядный, жаждущий взгляд голубых глаз этого ребёнка шестнадцати лет, который слишком быстро взрослеет, на большой дистанции опережая своих сверстников что умом, что рассудительностью. Тэён держит себя в форме. Хосок каждое утро является невольным свидетелем его тренировок, когда сам подрывается до рассвета с целью сделать несколько пробных кругов по полигону и стабильно находит мальчишку занимающимся физическими упражнениями с обнажённым мускулистым торсом: он подтянут и ладен. Да что говорить — он чертовски привлекателен внешне, как может быть красива искусная скульптура, но никогда не подходит к молотоносцу с целью поговорить, а Хосок чувствует на себе этот плотоядный взгляд с другого конца полигона и ощущает мурашки по телу. Он не имеет возможности поменять время своих тренировок, убеждает себя боец каждый раз, у него слишком много работы. Но каждый раз память услужливо подкидывает возможные варианты свободных от всего временных отрезков — например, вечером, а внутренний голос почему-то елейным голосом Мин Чимина говорит ему о том, что всё бы он мог, просто не хочет по непонятной причине. Тэён берёт его измором. Но не только утром, днём или вечером: ночью Хосоку снятся те самые стыдливые сны, от которых просыпаешься, задыхаясь от эмоций, и обнаруживаешь себя разбито глядящим в темноту потолка, но с влажными от семени пижамными штанами. Тот самый демон, сверкая бордовыми глазами и острой улыбкой, в этих снах творит такие невозможные непотребства, что мышцы сводит судорогой, а из груди вырывается выдох за выдохом с нотками сладостного стона удовольствия. Хосоку, кажется, очень сложно жить здесь становится, особенно когда он снова и снова сталкивается с Тэёном в полумраке коридоров и слегка задыхается под этим влажным, полным похоти взглядом. Дети не должны так смотреть, но и хорошему любящему отцу не должны сниться порочные сны с участием будущего мужа его горячо любимой дочурки, а в том, что Тэён и Чона в итоге поженятся, не сомневается абсолютно никто: они ровесники, близки друг другу и Сокджин часто рассказывает о том, как трепетно этот своенравный юноша относится к дочери Хосока — рядом с ней Тэён будто становится другим человеком, превращаясь во внимательного и нежного спутника. Все (кроме Тэхёна, который всё ещё смотрит на молотоносца с плохо скрываемым подозрением), на самом деле, рассказывают ему много о взаимоотношениях этих двоих, силясь представить младшего иллюзиониста в куда лучшем свете, нежели он есть на самом деле, справедливо полагая, что Хосок может быть против этого союза. Но даже не догадываясь, что рыжего бойца тревожат куда отличные от этого чувства, что просыпаются каждый раз, когда Ким Тэён, пользуясь любым, мало-мальски представившимся случаем, вскользь касается его кожи. Просыпаются каждый раз, когда Хосок во сне чувствует его губы на своих губах, а затем — и на головке своего члена так ярко и будто взаправду, чтобы потом распахивать глаза в темноту от собственного громкого стона и с истомной пульсацией внизу живота, где снова мокро, вязко и стягивает кожу, если дать немного подсохнуть. У Хосока не было секса со времён случайных перепихов на Западе, но и последний был за два месяца до его отъезда. Возможно, дело в этом. Ему больше не двадцать с хвостиком, а без малого тридцать семь, но он взрослый здоровый мужик, и есть в этом мире напряжение, которое, если не снимать самому, то тело самостоятельно скинет. Самое дерьмовое то, что он не смотрит на девушек: та же Хио всё ещё чертовски недурна собой, как и Корнелия всё ещё убирает золото волос в красивые изящные причёски, но они не интересуют его совершенно, а любое соприкосновение с сыном Чонгука и Тэхёна вызывает по венам гром и молнии. Всевышний. Самое ужасное в Тэёне — это другая его часть, та самая, которую он показывает крайне редко: в нём, помимо отцовского дерьмового характера, сохранились ещё и «материнская» человечность, и наивность, и контрастирующая с ней необычная вдумчивая мудрость, которой Чонгук захватывает сердца окружающих. Всегда захватывал, как и в своё время пленил и хосоково сердце, но сейчас эта любовь к бывшему ученику кажется чем-то фантомным и неосязаемым, уступив место новому огненному витку. О нет. Хосок жмурится, прижимает ладони к лицу и проваливается в спасительный сон, сегодня, слава Всевышнему, без этих смущающих сновидений.***
Это происходит за пару дней до долгожданного приезда Чоны домой. Возможно, именно в тот вечер Хосок немного сдаётся, немного лопается, самую малость — по шву трескается, но признаётся себе самому: его сердце пронзено блядской стрелой, которую выпустил в его грудную клетку никто иной, как Ким Тэён. Хосок ловит себя на том, что исподтишка старается наблюдать за юношей любым доступным способом, изучая того всего целиком и раскрывая всякие мелкие привычки, которые присущи только ему одному. Тэён жует преимущественно правой стороной челюстей. Тэён, когда ему нечего ответить на колкость отца, смешно морщит нос и криво скалится, как бы обещая, что настанет время и в волосах у того появится ещё одна седая прядь, просто нужно подождать немного. Тэён, когда смеётся, прикрывает рот тыльной стороной ладони. Тэён, когда думает, что никто не видит, смотрит на своих родителей с такой вселенской любовью и нежностью, что сердце щемит, а иногда, словно маленький, кладёт Чонгуку на колени свою непутёвую черноволосую голову, чтобы тот запустил в неё свои длинные пальцы, мягко массируя кожу и перебирая смоляные пряди. Отметины на шее Тэёна постепенно блёкнут, превращаясь в желтовато-синие, а потом исчезают совсем, и больше новых Хосок у юного иллюзиониста не замечает. Тэён тренируется с отцом каждый вечер: Тэхён специально снял с себя ответственность за вечерние занятия в Академии и измывается над сыном с особой жестокостью на полигонах, что располагаются дальше всех ко Дворцу. Тэён… уникальный. Очаровательный в своём удивлённом, почти что щенячьем наклоне головы к плечу и бегающими туда-сюда глазами, когда Юнги, глядя прямо на него, интересуется, кто надоумил служанку принести в бордовые покои десять бутылок красного вина из его запасов. Врать он умеет, кажется, совершенно идеально — не подкопаешься, потому что за любое веское слово цепляется, но не в том случае: правда что, откуда у него в спальне могли оказаться аж десять бутылок, а служанка не помнит ничего совершенно, в то время как последним её воспоминанием было столкновение с сыном двух господ в коридоре? С ним может совладать только Тэхён, понимает Хосок спустя время. В том смысле, что когда юноша допускает оплошности перед Чонгуком, то ему, кажется, чертовски стыдно перед родителем за свои ошибки; но с Тэхёном он любитель поскалиться и получить пару словесных пощёчин, что становится этакой борьбой за территорию и лидерство в звании самого остроумного человека — к слову, постоянно проигрывает и затихает, зализывая раны в углу. Или позволяя поседевшей мордочке Ёнтана ткнуться в ладони, и это зрелище у Хосока дух перехватывает, а ведь не должно. Тот день… уникальный. Молотоносец понимает, что всё катится к чёрту, когда, завернув за угол, пугается резкому тихому: «Бу!», что прямо на ухо, и едва не даёт мальчишке в аккуратный прямой нос, но тот уворачивается со смехом, таким искренним и искристым, что сердце ёкает, сука. — Это не смешно, — говорит ему Хосок то ли мрачно, то ли смущённо, но скулы, он чувствует, предательски вспыхивают. — Это очень смешно, — сообщает ему тот самый демон с озорной улыбкой и вспыхивая бордовыми искрами в глубине голубого, но быстро тушуется, когда видит, что Хосок, недовольно нос морща, собирается идти по коридору дальше, не отвлекаясь на внешние раздражители. — Мне нужна твоя помощь. — Разве тебе не говорили, что к опытным дядям нужно обращаться на «вы»? — фигурально скалит зубы молотоносец, но прислушивается к шагам за спиной. — К опытным дядям — возможно, но я не думаю, что ты переплюнул меня в этом, — и это, блять, звучит настолько елейно, что подколка и флирт очевидны. Боец, кажется, отчаянно горит даже ушами. — Что тебе нужно? — интересуется резче и быстрее, чем того хотел, но мальчишка, очевидно, не смущается подобному всплеску, потому что равняется с ним, приноравливаясь к заданному темпу быстрого шага, и кладёт большую горячую ладонь на плечо. Хосока, кажется, молнией бьёт. — Почитай мне вечером, Сок-Сок, — заглядывая в глаза, говорит ему чудовище из самой страшной легенды, выглядя при этом неожиданно робко, нежно… и Хосок бы непременно заподозрил его в очередной гадости, но на бледных острых скулах вспыхивает румянец. — Как в детстве. Почитаешь? Отец всё равно не сможет сегодня потренироваться со мной — уезжает в город. Молотоносец сглатывает. А потом всё же прогибается, потому что: — Да, хорошо, после занятий я почитаю тебе. И эта широкая квадратная улыбка, она лучше всяких наград. …— Мне кажется, я вернулся в прошлое, — роняет Тэён задумчиво, беззастенчиво располагаясь на хосоковых бёдрах и, прикрыв глаза, прислушивается к треску поленьев в камине. — Ты, я, книги, библиотека. Это действительно здорово. Хосок бы мог согласиться с этим утверждением, если бы прямо сейчас книга не грозилась выпасть из рук из-за близости чужого лица к паху. Или, быть может, если бы его член не подавал признаки жизни — тогда, тринадцать лет назад, он о подобном не думал, но вот он, Ким Тэён, лежит, ослепительно улыбаясь ему в лицо, смотрит своими восхитительными глазами и ждёт продолжения истории о рыцаре, в то время как дебильный «Сок-Сок» не может и слова из себя вымолвить, потому что смотрит на него сверху вниз и чувствует, что глотка не просто пересохла, но и слипается, а кровь приливает к головке в штанах просто потому, что этот демон смотрит молча. Внешне — такой непорочный, но характером — страшнее самого дьявола, что прямиком из ада вышел. А потом происходит это. В том смысле, что Тэён говорит неожиданно: «Нет, давай почитаем о бардах» и без предупреждения хочет встать было, неловко мажет по чужому паху ладонью и… замирает, почувствовав под рукой очевидное. Хосок прикрывает глаза и всеми фибрами своей души надеется провалиться в преисподнюю прямо сейчас, потому что в библиотеке повисает гробовая тишина, нарушаемая только его частыми-частыми вдохами. Всевышний, у него встал член на молодого юнца. У него встал член на ровесника его дочери. У него встал член на её будущего мужа, и теперь он в полном дерьме. Возможно, уехать обратно с позором ещё не поздно и… — Сок-Сок, — это звучит как-то подозрительно близко, и Хосок открывает глаза, даже рот почему-то немного, но встречается с неожиданно бордовыми глазами прямо напротив своих собственных: удушающе близко чужое лицо к его лицу прямо сейчас. — Это… — Это вовсе неважно, — голос звучит хрипло. — Прости, я… Но ахает, потому что теперь чужая ладонь ложится на его член сквозь грубую ткань весьма уверенно, и несильно, нежно сжимает, провоцируя на то, чтобы дёрнуться и против воли толкнуться бёдрами вверх. Хосок, кажется, разумом течёт, но отстраниться пытается, однако Тэён уже напротив него, неожиданно уверенный, зажимает чужой рот ладонью, цепкими пальцами расслабляя шнуровку и не забывая касаться-касаться-касаться, стимулируя орган влажно сочиться. — Тише, — это срывается с этих губ невозможных за секунду до того, как ладонь исчезает с хосокова рта, но он успевает позволить себе только прерывистый испуганный вдох, потому что мальчишка впивается в него резким, глубоким поцелуем, сразу вторгаясь в рот языком, наслаждаясь сдавленным мычанием бойца. Выстанывая тихо в ответ, запускает руку под кромку штанов, без всякого стеснения или неуверенности, где обхватывает горячий, налившийся кровью ствол и на пробу ведёт рукой вверх, сжимая пальцы плотнее на подступах к головке, кажется, наслаждаясь движением тонкой крайней плоти в той же мере, как и видом Хосока, который здесь, прямо напротив, распадается на части, мешаясь и теряясь, будто девственник. Ситуация крайне дерьмовая. Тэён дарит ему ещё один поцелуй, не грубый и хаотичный, как первый, а нежный и вязкий, сладко обхватывая нижнюю губу молотоносца своими двумя и скользя после языком по ряду нижних зубов. — Не бойся меня, — просит с тихим животным порыкиванием. — Не бойся меня, Сок-Сок, потому что я здесь не для того, чтобы обидеть тебя, — и, не прекращая поступательно-возвратные движения руки по чужому члену, наклоняется, чтобы прикусить острую линию челюсти и шепнуть на ухо после: — Я здесь, чтобы доставить тебе удовольствие. Ты позволишь мне? Хосок выдыхает, сдерживая гортанный стон — приятно безумно, до разрыва сердца, наверное, что колотится о рёбра как сумасшедшее. — Скажи, — рокочут ему на ухо, и, чёрт: — Да… — это срывается с губ раньше, чем он успевает подумать. Тэён одобрительно хмыкает на ухо, касаясь мочки своим невозможным языком, и неожиданно упирается свободной рукой в грудь, вынуждая лечь на мягкий ковёр. И он подчиняется, падая спиной на пол и позволяя себе прогнуться в пояснице, когда мальчишка начинает двигать рукой активнее, резче. А потом убирает руку, вынуждая Хосока, задыхаясь от эмоций, толкнуться в воздух и, тихо застонав, расплавиться по горизонтальной поверхности бесформенной массой. Но только мгновение: Тэён, пользуясь тем, что его жертва затихла, действует точно и быстро, а потому бесцеремонно стаскивает штаны с бойца до середины бедра, и не медлит ни единой секунды, склоняясь над чужим пахом и горячо выдыхая на истерзанную кожу. У Хосока поджимаются пальцы ног. — Сюда могут войти, — хрипит тихо, выдавая первую связную и разумную мысль за всё это время. Тэён хмыкает тихо, но, разумеется, игнорирует данное замечание: касается влажным языком пульсирующей головки, а потом обхватывает губами и резко и неожиданно умело насаживается почти до самого основания налитого кровью ствола, сильно обводя языком каждую мало-мальски выступающую вену. Тэён отсасывает именно так, как снилось Хосоку в его ужасных, смущающих, развращающих сознание снах: не скупясь на слюну и бесстрашно смотря снизу вверх бордовыми глазами, цепляясь пальцами в чужое бедро до отметин, он ритмично двигает головой вверх и вниз, не разрывая зрительного контакта и самодовольно ухмыляясь, будто, в самом деле, это ему делают минет. Настолько видимо летит от процесса, абстрагируясь, кажется, от всех своих мыслей: словно в этом мире не осталось никого более, кроме него самого, Хосока и его члена в жарком плену чужого рта, что берёт глубже, обеспечивая мягкое столкновение с гортанью головкой (и взрывая тысячу и одну искру под рёбрами), чтобы после пустить чужое возбуждение ниже по вязкой от слюны и солоноватой смазки глотке. Это восхитительно. Дети не должны так сосать. Дети вообще не должны делать ничего подобного, но у Тэёна своё мнение на этот счёт и жизнь в целом и, наверное, одной только их первой встречи должно было хватить для того, чтобы Хосок наконец-таки понял, что его просто так не отпустят, но возьмут силой и упорством, унаследованными от воспитания Чонгука, а также хитростью и бескомпромиссностью, что впиталась от Тэхёна со временем. Бойцу стыдно безбожно за те тихие стоны, которые он издаёт, откинувшись лопатками на ковёр и бесстыдно толкаясь в чужую глотку резковато-прерывисто, содрогаясь каждый раз, когда Тэён сглатывает. Всевышний. Боги. Кто-нибудь, вы ведь все существуете, пожалуйста, помогите Хосоку не цепляться за чёрные волосы на чужом затылке так отчаянно нервно, ускоряясь в толчках и плавясь от понимания того, что Тэён просто позволяет трахать его в рот для быстрой разрядки. Пожалуйста, заставьте Хосока молчать, а не стонать громко-гортанно и выгибаться до хруста в позвоночнике в момент финального рывка в чужое жаркое нутро, которое смыкается мягкими раскрасневшимися губами по тонкой коже со вздувшейся сеткой вен, и принимает в себя всё до последней капли. Пожалуйста, уговорите его не чувствовать себя так откровенно дерьмово, когда он, выдохнув, потрясённо впивается глазами в полумрак потолка, погружаясь в эту тишину, что нарушается только треском поленьев, шумом дыхания и бешеным сердцебиением в ушах. Пожалуйста, уберите Тэёна с глаз к чёртовой матери, потому что так не должно быть, это всё категорически неправильно, и этот вновь нависший над ним мальчишка с распухшим пятном рта, слюной перепачканным и со струйкой семени из уголка губ, которую он слизывает, глядя прямо в глаза, не имеет прав владеть его глупым, умирающим по любви сердцем. — Я же сказал, Сок-Сок, — шепчет Тэён, наклоняясь близко-близко, вынуждая дыхание прерваться. — Я люблю постарше, — и солоно целует в губы, быстро — тлеющим мгновением, но глубоко, позволяя Хосоку языком ощутить свой собственный вкус.***
Она великолепна. Всё в ней роскошно и удивительно, заставляет мужчин сворачивать головы при виде такой красавицы-девушки, что, поддерживаемая сэром Тельеро, который сопровождал её в этом путешествии в качестве защитника и компаньона, порхает на ступеньку экипажа и легко приземляется на вымощенный каменной плиткой задний двор Дворца Советов. Лёгкая, гибкая, хрупкая, стройная, Чона смотрит на него, широко улыбаясь и позволяя замершему в томительном ожидании на крыльце Хосоку изучить её всю: от пронзительных светлых глаз, смуглой кожи и уложенных в сложную причёску густых тёмных волос, что унаследованы ею от Дии — нового вождя в лесу Барристан, до аккуратного носика и тонких черт, которые сам молотоносец видит в отражении каждый день. Она улыбается ослепительно ярко, срывается с места, подобно мальчишке, разом растеряв всю свою грацию, стоит ей только заметить отца на ступенях, падает в объятия, кошкой льнёт, а Хосок, радостно улыбаясь, прижимает её к себе и, не удержавшись, подхватывает, чтоб закружить, как малышку. Она совсем невесомая, легче пёрышка, по его скромному мнению, смеётся заливисто и абсолютно счастливо, обхватывая своими мягкими нежными ладонями, целует нежно-нежно, а потом, глядя глаза в глаза, произносит: — А где Тэён, папа? И Хосок всеми силами пытается удержать на лице улыбку, что, видимо, выходит весьма сносно — по крайней мере, Чона не делает удивлённого лица или, быть может, просто думает, что её отец был контужен в одной из многочисленных битв, а потому делает вид, что не замечает странных судорог по лицу. Где Ким Тэён — вопрос, бесспорно, хороший и, если честно, он всеми фибрами своей прогнившей падшей души рад, что понятия не имеет, каков ответ на данный вопрос: лично он, Хосок, как настоящий взрослый мужчина, от этого демона бегает уже третий день, стараясь не пересекаться с ним даже общим воздухом в радиусе пары десятков метров. Поэтому не испытывает ни капли угрызения совести, когда чувствует на лице улыбку и произносит: — Понятия не имею, дорогая. Ладно, возможно, ему нужна помощь. Ощущение губ этого чудовища на его собственных, как и на члене, как и, сука, почти повсюду, до сих пор окутывает Хосока призрачной липковатой аурой, которую он уже почти ненавидит, но ничего не может поделать: младший иллюзионист, сохраняя верность традициям, даже после случившегося приходит к нему в сны вот уже как третью ночь подряд, а финал в них всегда предсказуем, и Хосок не уверен, что когда-нибудь его нервы не сдадут окончательно и он не найдёт мальчишку сам, чтобы упасть перед ним на колени и попросить перестать мучить хотя бы под покровом ночи: не то чтобы он считал, что Тэён несёт ответственность за то, что ему снится, но… Стоп. — Папа?.. — Чона хлопает глазами рассеянно, снизу вверх глядя и понимая, что, нет, определённо — эта новая эмоция на отцовском лице никак не может быть последствием какого-либо тяжёлого ранения. Хосок физически ощущает, как замирает его лицо и временно перестают работать все важные для жизни органы просто потому, что всё его естество сейчас сосредоточено только на одной мысли: а что, если всё то, что мучило его несколько месяцев кряду — не случайность? Что же, тогда ему искренне жаль Чонгука, который в своё время пережил смерть любимого ему человека, но будет вынужден потерять сына в ближайшее время; как и он чертовски рад за Чону, потому что своими руками придушит своего непутёвого потенциального зятя сразу же, как только найдёт, но только в том случае, если его догадки окажутся верными. — Мне нужно найти Тэёна, — ласково произносит молотоносец ровно в тот самый момент, когда рядом с ними вырастает смуглый, черноволосый сэр Тельеро со своими удивительными ярко-зелёными глазами, что подходит с целью поздороваться со знакомым, которого не видел тринадцать лет. Возможно, с его лицом всё ещё происходит что-то не то, потому что вид у дочери становится ещё более обеспокоенным, но Хосок срывается с места, пытаясь интуитивно угадать, куда запропастился этот мелкий паршивец-иллюзионист, чьим отцом и наставником является самый сильный представитель данного вида силы во всём государстве. На секундочку.***
— Даже не знаю, что могло заставить тебя прийти ко мне самому, Сок-Сок, — тянет этот демон, неожиданно уютно разместившись в большом кресле с бордовой обивкой и отрываясь от чтения какого-то объёмистого талмуда, что расположился на его мощных бёдрах. — Ты так ловко бегал от меня эти несколько дней. Я удивлён. Хосок застывает под этим пронзительным взглядом, едва вспоминая, что, зная этого парня, лучше прикрыть за собой дверь. На самом деле, кажется удивительным, что этот мальчишка всё же оказался у себя в спальне: почему-то бойцу до самого последнего момента казалось, что уж кто-кто, а этот товарищ дома точно не задерживается. Но нет: сидит, откинувшись спиной на высокую широкую спинку, и взглядом нечитаемым мажет, но молотоносцу почему-то кажется, что в голубой радужке плещется что-то такое, что отдалённо напоминает то ли боль, то ли обиду. Сложно сказать: этот юноша чертовски хорошо перенял у своего отца умение скрывать эмоции, а потому все их отголоски исчезают сразу же, как младший иллюзионист моргает. И неожиданно Хосок понимает, что встрял по самую макушку сразу по нескольким пунктам: пункт первый, он же основной, наглядно демонстрируется сбивающимся при виде мальчишки дыханием и влажными ладонями, пока подсознание жалко скулит о том, что он нужен почему-то ужасно; пункт второй звучит проще, но сейчас как никогда актуален — что молотоносец вообще собирается этому парню прямо сейчас сказать? Что предъявлять? Эй, ты, перестань сниться мне? А если это не Тэёна проделки, но его головы? Что, если этот парень вовсе не виноват в том, что Хосок к нему чувствует нечто иррациональное, неправильное, удушающее и разлагающее всё его существо просто потому, что тот, кто сейчас в кресле сидит, является ровесником его собственной дочери, как и потенциальным её женихом? — Чона вернулась, — упавшим голосом говорит боец, и мальчишка вскидывается в кресле, ослепляя широкой улыбкой, становясь таким радостным, таким счастливым, таким потрясающим, что это просто навылет стрелой пробивает. — Правда?! — и Тэён, сверкая глазами, подскакивает с места. — Где она?! Где?! — У себя, быть может, — отвечает ему молотоносец и отходит в сторону, позволяя иллюзионисту выскочить за дверь горным козликом. Тому самому, что даже не подозревает, какой калейдоскоп сильных чувств вызывает в том, кого оставил в собственной спальне. В том, что почему-то судорожно выдохнув, стекает вниз на пол в изнеможении, чувствуя дурацкое тепло слёз по щекам, которых быть не должно вовсе, потому что то, как Тэён трепетно относится к его дочери, своей ровеснице — это правильно. Так и должно быть, а он, кажется, действительно дерьмовый отец, ибо глубоко внутри чувствует, как разматывает свои тяжёлые лоснящиеся кольца чёрная змея жгучей ревности к собственному ребёнку. «Я люблю постарше», — грохочет кровью в ушах, спутываясь с невероятным отчаянием человека, который мало того, что в себе сам запутался, так ещё и, кажется, впитался в другого человека до последней капли.***
Возможно, так нужно было, думается Хосоку в красноватом полумраке уходящего солнца, когда он решает заняться этими мыслями, задумчиво покачивая в пальцах бокал красного вина. Возможно, ему и вовсе не нужно было позволить ошибке свершиться: Тэён мог хотеть всё, что угодно, ведомый ухабами и ошибками молодости, но кому-то из них не стоило возвращаться в то время, когда можно было рискнуть и робко поцеловать запавшего в душу юношу, что пришёл к нему с осколками сердца, в уголок губ. Кто-то из них, он должен быть мудрее в силу возраста, опыта и умения контролировать собственные чувства, поступаясь с эмоциями во благо чего-то более стоящего. Хосоку, на самом-то деле, нравится думать о том, что Тэён Чоне не пара: слишком избалованный, слишком своенравный, с кровью горячей, он, как разумный отец, должен быть противником данного союза, однако, завидя подобную перемену в поведении юноши, не может не принять очевидного — дочь тому дорога. Не может не свыкнуться с тем, что мысли о том, что тот ей не подходит, спровоцированы вовсе не здравыми рассуждениями любящего родителя, но больным разумом безнадёжно влюблённого человека, который не может понять, как ему поступить. Как свыкнуться с самим собой прямо сейчас. Возможно, так нужно было, думается судьбе, когда она посылает к нему Сокджина, что входит, пару раз ударив костяшками пальцев о поверхность двери, и застаёт старого друга в муках тяжёлых раздумий: сгорбившегося на широком подоконнике, не пьющего вино из хрустального бокала, ножка которого зажата в руке едва, что не до жалкого хруста; с лицом, испещрённым такой искренней болью, что целитель замирает на пороге, смешавшись, а потом делает шаг внутрь синих покоев. — Тебе нужно выговориться? — Хосок вздрагивает при вкрадчивых звуках тихого голоса рядом с собой и, подняв голову, наконец-то замечает Джина, что, не стесняясь, касается синего шёлка домашней рубашки: на самом деле, молотоносцу ещё несколько непривычно носить подобного рода одежду после стольких лет ношения грубой воинской формы. — Как ты понял, что всё же любишь Намджуна? — вырывается против воли, сочась таким неприкрытым безумием, что Сокджин вздрагивает даже, а потом, вздохнув, присаживается на подоконник, безапелляционно изымая из чужих рук бокал и опустошая за пару глотков, даже не морщась. — Это было… сложно, — вид у целителя становится как никогда задумчивым: он будто бы уносится воспоминаниями куда-то туда, где Хосоку его ни за что не достать. — Понять или принять? — голос молотоносца звучит очень тихо, будто поломался неожиданно и не может громче звучать. Целитель тянется к стеклянному кофейному столику, где Хио предусмотрительно расставила ужин, разливает ещё вина из графина по двум бокалам, и, не дожидаясь, пока боец пригубит, делает ещё один глоток. — И то, и другое. Я почти погиб тогда, ты помнишь. — Да. — Как и помнишь, насколько сильной была моя обида на него: она чуть было не перечеркнула всё окончательно. Я не хотел его прощать. Я думал, что никогда не смогу сделать этого, но посмотри на меня сейчас. Есть он, есть я. Есть мы. Это было полезным для нас обоих — до этого мы никогда не ругались, и мы многое осмыслили. — Что сподвигло тебя изменить своё мнение? — задумчиво интересуется молотоносец, всё же делая большой глоток вина. — Я помню, что ты считал чем-то запретным даже попытку его выслушать, думал, что это всё неправильно и что вы сделали много роковых ошибок, но вот прошло время и… — пауза. — Есть он, есть ты и есть вы. Как это происходит? — он видит в глазах целителя искру понимания: тот даёт себе отчёт в том, что Хосок интересуется не просто для галочки, но взвешивает каждое оброненное собеседником слово, отображая его на себе и собственных ощущениях. — Знаешь, — отставляя в сторону опустошённый бокал и поднимаясь с подоконника, говорит ему Джин. — Мы все уже в том возрасте, когда риск — это страшно. В том смысле, что ты закрываешься в коконе, в котором, как кажется, уютно и безопасно, и даже мельчайшее изменение может казаться чем-то неправильным и безрассудным. Я понял, что он тот самый, в ту минуту, когда он там, тринадцать лет назад, в лесу обхватил меня и не разрешил оживлять Херрана и Далтана. Это бы убило меня: я и без того был очень вымотан и… — он тяжело вздыхает. — Возобновить те отношения мне казалось неправильным, но я подумал: почему нет? Он совершил ошибку, я тоже её совершил, но нет ничего в этом мире, что нельзя было бы не понять и не постараться исправить. Всё в жизни, Хосок, объяснимо, и даже если ты боишься рискнуть, нет ничего хуже осознания того, что ты ничего не сделал ради того, чтобы попробовать. Тебе может многое казаться ложным. Ты можешь и сам облажаться. Но ты попытался, и Всевышний видит это. Не бывает плохих людей, бывают просто глупые, и главное — не быть глупцом. Так что… — и Сокджин улыбается мягко и несколько грустно. — Если у тебя есть что-то, что, быть может, стало для тебя неожиданно важным, то я не вижу причин хотя бы не постараться побороться за это. Хосок шелестит своё призрачное «спасибо» уже в закрытую с другой стороны дверь, запоздало понимая, что солнце село, и снова переводит глаза на вид за окном. …Всевышний свидетель, он хотел бы взять паузу хоть в один вечер, дабы переварить всё то сказанное ему Сокджином. Возможно, выпил бы вина, нет, не так — упился в хлам бы, бездумно в окно глядя и стараясь прийти к какому-либо выводу, а потом провалился бы в чёрное беспамятство сновидений в надежде, что лишь на одну ночь забудет счастливый блеск голубых глаз, похотливые бордовые всполохи, ощущение своего члена в чужом рту и сладкую солоноватость нежно-грубых поцелуев. Хотел бы так сильно, да вот только ему не дают. Хосок бесцельно смотрит на сад, раскинувшийся за ставнями, так и не притронувшись к ужину и почти не обращая внимания на то, что дверь тихо стучит, пуская кого-то внутрь, после чего щёлкает несложным механизмом замка. Почему-то молотоносец знал, что он придёт к нему этим вечером, и одновременно — что греха таить — надеялся, что этого не произойдёт. — Я не буду извиняться, — произносит Тэён негромко и хрипло, но боец даже головы не поворачивает. — Это можно делать только в том случае, если чувствуешь себя виноватым, а врать я тебе не хочу и не буду, Хосок. Это серьёзное и мрачное, что пришло на смену издевательскому «Сок-Сок» выбивает немного воздух из лёгких и вынуждает всё же повернуться в сторону двери и увидеть его: своего персонального демона, небольшое адское пламя, сгореть в котором Хосок желает так отчаянно сильно, что до боли по венам, с кровью вперемешку. Тэён выглядит хмурым, уверенным и почему-то так, будто этот разговор рискует стать последним, сможет точку поставить в той непонятной ситуации, в которую они загнали друг друга… в которую Хосок загнал сам себя, слишком глупо понадеявшись на что-то такое, чего ему здесь никто не обещал. — Я не жалею, — говорит юный иллюзионист, делая пару шагов в сторону старшего. — И не буду жалеть, если тебе интересно. Я хотел этого. Ты хотел этого. Мы хотели этого вместе, но, кажется, между нами будет только одно различие в этом направлении, верно? — Что ты имеешь в виду? — интересуется молотоносец с каким-то хриплым надрывом. — Ты хотел этого, ты это получил и сбежал, — тянет юноша, бесстрашно подходя к подоконнику, но останавливаясь около кофейного столика и ловким движением пальцев подхватывая клубнику, однако не отправляя ягоду в рот — просто мусолит пальцами, отстранённо наблюдая за красным липким соком по коже. — Я хотел этого и я тоже это получил, но, в отличие от тебя, я всё ещё хочу. Всегда буду хотеть, Хосок. Не бегай от меня, пожалуйста. Лучше скажи твёрдое, категоричное «нет», чем это вот всё. Боец хлопает глазами, глядя на паренька во всю силу своего зрения. Тэён переводит взгляд на сад, что раскинулся там, за обтянутыми шёлком плечами, и вздыхает. — Я говорил тебе, что люблю постарше, но мне не хватало смелости договорить. — А сейчас? — А сейчас, думаю, хватит. И в полумраке голубые глаза плавно меняют цвет на бордовый, в то время, как Хосок знает, чувствует, что его собственные ответно горят волнительным синим. — Я люблю постарше, но только если «постарше» — это про тебя, — говорит Тэён, смотря прямо в душу. — Тебя люблю, Хосок. У Хосока, кажется, под задницей подоконник начинает плавно и методично раскачиваться: настолько не верит, настолько не может понять, но лицо мальчишки, что прямо напротив, не выглядит лживым ни капли — скорее, полным смешения и такого сильного смущения, что бледные скулы даже в полумраке сдают своего владельца ярким румянцем. Он даже губу нижнюю закусывает, глаза опускает прямо в тёмно-синий ковёр, горя от позора, но где-то в этот момент сердце молотоносца срывается в бег, чтобы замереть резко, потому что доходит. Тэён любит его, и это вместо тысячи слов. Лёгким скольжением с насиженного места, осторожным прикосновением пальцев к горячей щеке — и юноша вздрагивает, глядя испуганно, сейчас как никогда напоминая действительно наивного, рассеянного ребёнка, своей неожиданной искренностью и какой-то читающейся на лице наивностью он захватывает сердце Хосока в плотный капкан, из которого уже не выбраться, кажется, ни за что. Но он и не против. Даже больше: целует нежно-нежно, срывая с чужих губ слабый неверящий выдох, пропуская пальцами чёрные пряди на чужом затылке. Боец обхватывает это красивое лицо так нежно и трепетно, углубляя поцелуй, и с наслаждением вслушивается в тихий полустон ему в рот, потому что такая реакция этого самоуверенного засранца — это подарок. Редкий шанс прочувствовать всю нежность отроческой души, коснуться этого шёлка, да там и остаться, потому что Тэён — он ловушка, и из этого нет выхода. — Я тебя тоже, — произносит Хосок с лёгким, даже каким-то слегка виноватым смешком, глаза в глаза глядя. — Очень сильно, Тэённи, — и наслаждается видом закушенной, чтоб не дрожала, припухшей нижней губы, но только мгновение, ибо: — Можно я останусь с тобой этой ночью? — и это юноша спрашивает безо всякой издёвки, аккуратно цепляясь за тёмно-синий воротник и прильнув всем телом, чтобы, заметив раздумья в глазах бойца, выдохнуть тихо: — Пожалуйста, я очень хочу. «Тебя хочу» остаётся невысказанным, но и без того понятным, когда Тэён уже спустя некоторое количество минут и смущающее количество фраз, расставляющих всё по местам, задыхается на тёмных простынях, контрастируя бледной кожей с шёлком: невыносимо красивый, рельефный, поджарый и почему-то такой открытый и чувственный, чего Хосок от него не мог ожидать с самой первой встречи. Но нежный, аккуратный и разрешающий прикусывать ключицу одновременно с толчками внутрь себя, хорошо смазанными маслом с кофейного столика — кто знает, может, Хио будет рада, что они задействовали этой ночью хоть что-то из ужина, пусть и в несколько другом ключе. Хосок раньше занимался сексом. Любовью занимался тоже: Дию он, бесспорно, любил — по-своему и когда-то давно. Любил Чонгука: отчаянно, разбито осколками и до истерики глубоко внутри, но сейчас сходит с ума от любви, срываясь в рваный темп и изливаясь внутрь горячего тела, что так отзывчиво выгибается навстречу, чтобы испачкать их кожу. Хосок распадается на миллионы частей, возможно, совершает ужасную, роковую ошибку, кто знает. Но счастлив понять, что, кажется, Джин всё же прав: не стоит сдаваться, не попробовав, ведь Всевышний видит, как сильно человек может любить другого человека. По мнению молотоносца, он заслужил того, чтобы уснуть, утыкаясь носом в чёрную макушку и ощущая жаркое дыхание в основании шеи.***
— Мог бы спросить, — говорит Тэён спустя пару месяцев, тысячу и один поцелуй, много сладких, но тайных ночей и установления той самой нерушимой связи между ними двумя, когда понимаешь, что нашёл своего человека. Говорит, обиженно нос морща, бесстыдно развалившись обнажённым на чужой (или уже своей?) кровати в ласковом лилово-розовом тоне рассвета. — Сразу мог бы, боги, я до сих пор не верю, что ты бегал от меня, потому что думал, что я собираюсь жениться на твоей дочери. Это ужасно. Я не собирался этого делать, как бы Чимин того ни хотел. — Почему это? — это звучит даже обиженно. — В смысле — «почему это»? Ты хочешь сказать, что недоволен тем, что всё сложилось, как сложилось? — Чона прекрасна! — Бесспорно, но от этого она не перестанет быть мне просто подругой, — фыркает иллюзионист, садясь в постели и умильно сдувая отросшую чёлку со лба. — У неё, так-то, жених есть. Хосок, поедающий виноград, аж давится ягодой. — Кто?! — Сэр Тельеро. Серьёзно, Сок-Сок? — и Тэён начинает заливисто гоготать. — Ты не был в курсе? А как же отцовская интуиция? По мне, так то, что у них давний и прочный роман, видно невооружённым глазом. Он всегда с ней. Имею в виду, постоянно. В смысле, ни на шаг не отходит, — и боец морщится, невольно отмечая знакомые интонации папочки любимого им человека. — А я люблю тебя. Разве этого мало? — Разве ты хочешь быть связанным отношениями с человеком, который намного старше тебя? — неуверенно тянет со вздохом. Тэён глаза закатывает, а потом спрыгивает с кровати, подходит и выдыхает прямо в губы: — Если бы не хотел — не связал бы. А теперь, Сок-Сок, трахни меня, пожалуйста, — и голубые глаза снова окрашиваются ярким оттенком. — Или я сам тебя трахну.***
Это происходит спустя пять месяцев от начала тайного хосокова романа и аккурат во время завтрака, когда, по устоявшейся традиции, боец просит сидящего напротив Чонгука передать ему соль: просить Тэёна, что сидит по правую от «мамочки» руку, идея бесполезная, потому что тот может намеренно передать перец, а если обратиться к тому индивидууму, что сидит по руку левую, то можно случайно насыпать себе в кашу подсунутый из рукава яд. Происходит, когда Хосок, аккуратно подув на кашу, собирается отправить в рот ложку. Происходит, когда дверь в трапезную распахивается, являя глазам всей «золотой семёрки» в полном составе и одному Тэёну Чону и всё того же сэра Тельеро. — Мы хотим пожениться, — заявляет она с порога, глядя прямо на отца взглядом пронзительных материнских глаз, как бы говоря ими: «И что ты мне сделаешь? Ничего, ясно?» и радушно позволяя челюсти Хосока фактически рухнуть в тарелку — ровно так же, как и все присутствующие не могут подобрать слов, правда, аккурат до следующей весёлой реплики, что бросается тем самым демоном: — Какая прелесть! — весело восклицает Тэён, салютуя чашечкой чая. — Мы с Хосоком тоже! — и, когда Чонгук и Тэхён синхронно и резко поворачиваются к сыну, а потом и к окаменевшему молотоносцу, смягчающе добавляет: — Только немного попозже, правда. — В смысле, блять, вы с Хосоком? — аккуратно интересуется старший иллюзионист, глядя сыну прямо в глаза. — С каким, сука, Хосоком? — Со мной, — поясняет тот, но получается как-то фальцетом. И Тэхён уже было поворачивается к нему с этим видом, что явственно говорит: «Сука, одного моего нагнуть не смог, другого решил?», как это, собственно, и происходит: а именно, Чонгук, резко осознав и выдохнув… Поджигает от эмоций под собой стул после тринадцати лет бессилия в прямом смысле этого слова. …Оглядываясь назад, Хосок думает о том, что они могли преподнести это всё как-то… помягче. А потом вспоминает, с кем связал свою судьбу, и понимает одну простую истину. Нет, не могли бы. Ведь тогда бы было очень скучно, а Ким Тэхён не орал бы свиньёй: «Я чувствую больше седых волос на своей голове!», не зная, что ему сделать в первую очередь: выпороть сына, убить Хосока или потушить Чонгука, пусть этому спонтанному воспламенению были рады абсолютно все. Если подумать, то есть что-то безмерно ебанутое в том, что девять человек радовались детьми тому, что посреди трапезной горит стул, пока тот, кто его воспламенил, едва что чувств не лишался. Но они семья, и Хосок будет любить их всех до единого, какими бы странными они ни были. Даже Тэхёна. Особенно Тэхёна. Наверное. Возможно. Когда-нибудь... После свадьбы?
