(YOONGI, HOSEOK). CHAPTER XXXIV: LIGHT OF THE SEVEN
24 февраля 2019 г., 22:09
Это страшно, понимает Чимин, когда они, ведомые Лайзой, углубляются в лес и идут какое-то время, сосредоточенно глядя перед собой, скованные напряжённым молчанием. Юнги всё так же сосредоточенно сжимает его пальцы своей похолодевшей рукой, Чонгук нервно оглядывает окружающие их деревья, напряжённо вслушиваясь в треск веточек под подошвами сапог, и даже спина Тэхёна кажется несколько скованной. Только Далтан и Херран идут относительно расслабленно, очевидно, в кои-то веки чувствуя себя в родной стихии леса, не столь мрачного и страшного как, пожалуй, тот же Барристан, в который они собираются отчалить сразу же, как закончится эта галиматья, что не даёт спокойно жить.
Чимин видит, что Сокджин невольно держится ближе к Намджуну, и не может тайно не радоваться такому обстоятельству: очевидно, что бывший наставник против своей воли всё ещё пытается найти поддержку в некогда важном ему человеке, и это непроизвольно вызывает слабую улыбку на полных губах юноши. Подсознание не обмануть: лидер Джину всё-таки нужен куда больше, чем тот пытается показать.
— Здесь, — глуховато звучит голос Лайзы спустя пару-тройку десятков шагов, и Чимин оглядывается по сторонам, понимая, что они находятся на небольшой лесной опушке: зелёной и уютной, но с большим выжженным чёрным пятном земли посередине. Он смотрит на напрягшегося, помрачневшего Марка, потом переводит взгляд на женщину-энергетика, что, кажется, при виде этого места постарела ещё больше, будто одним скачком — сразу лет на пятьдесят, и понимает. Здесь — это не просто «Здравствуйте, давайте начнём прямо тут». Здесь — это «Именно здесь всё и произошло тогда, давно», когда эта женщина потеряла до самого конца всё, что любила, благодаря Акио, и жила несколько месяцев с мыслью о том, что собственными руками превратила всё своё существование в ад.
Пальцы Юнги вцепляются в ладонь Чимина ещё крепче, почти до онемения. Юноша поворачивает голову в сторону любимого и видит, что с лица бойца cхлынули остатки крови, делая его белее мела.
— Они точно останутся живы? — интересуется Тэхён с напускной вежливостью, обращаясь к богу и Лайзе одновременно, но, не давая себе в этом отчёта, закрывает Чонгука собой. — Мне нужны гарантии, ребята. Нам ничто не мешает сейчас развернуться и уйти обратно.
— Точно, — глухо шепчет женщина. — Я клянусь в этом, Иллюзорный Тэхён.
Иллюзионист щурится, нахмурившись нехорошо, будто действительно пытается поймать ту на лжи, но всё в скорбном виде собеседницы говорит о том, что она и не думала врать.
— Послушайте, я просто… — её голос отчаянно срывается. — Я просто хочу вернуть своего сына. Он — это всё, что у меня осталось.
И, неожиданно для себя, Чимин осторожно высвобождает руку из хватки Юнги, сокращая расстояние в несколько шагов между собой и этой несчастной матерью, и обнимает её, понимая, какая же она всё-таки маленькая: он и сам не особо высокий, но поседевшая макушка едва, что достаёт до плеча.
— Вы вернёте его, Лайза, — говорит он, касаясь ладонью жестковатых волос. — Мы поможем вам в этом. Вы не будете больше одна, — и слышит несколько прерывистых удивлённых выдохов, когда он произносит эти слова, чувствуя, как вздрагивает тело женщины в его руках. Опустив глаза, видит эти удивлённые, со слезами в них, и улыбается несколько нервно.
— У тебя душа шире, чем всё наше государство, Силуэтный Чимин, — шепчет она, а потом отстраняется, быстрым движением утирая слёзы с глаз. — Пройдёмте в центр, господа… нет, — и она жестом останавливает Тэхёна и Юнги, синхронно двинувшихся было вслед за Чонгуком и Чимином. — Они должны пойти вдвоём. Всё кончится быстро.
— Будет больно? — буднично интересуется Чонгук, идя с лучшим другом нога в ногу, и Лайза кивает.
— Будет. Энергия сосуществует со своим носителем всю его жизнь, поэтому разрывать между ними контакт — крайне болезненно для человека. Поэтому, те господа, что остались наблюдателями, — она поворачивается к Далтану, Херрану, Намджуну и Сокджину. — Будьте любезны, придержите любовные порывы этих двух юношей, а они непременно будут. Когда божество вернётся на небеса, душа моего сына… — ей нужно время, чтобы справиться с собой на этих словах. — Душа моего сына последует за ним. Тогда вы будете нужны нам, господин Сокджин.
— Нет проблем, — кивает тот с лёгкой улыбкой. — Всё будет сделано в лучшем виде. Вы обретёте семейное счастье, Лайза. А я придержу Клятву Дуэта этих двоих, чтобы Юнги не зацепило этой… этим явлением.
— Ну, удержать Юнги, когда Чимину причиняют боль — это раз плюнуть, — нервно фыркает Херран, кладя своему вождю голову на мускулистое плечо. — Легкотня. Всегда этим занимались. Не он же у нас самый физически сильный энергетик в государстве, верно?
Далтан фыркает, но неожиданно между теми, кому предстоит испытание, и зрителями возникает пара полупрозрачных медведей, вызванных Херраном. Потом мальчишка морщит нос, и животные на глазах окрашиваются в тёмные цвета, становясь физически ощутимыми, и каждый упирается взглядом в своего свежепоявившегося подчинённого: тот, что больше и чёрного цвета смотрит в упор на Юнги, а тёмно-серый изучает с ног до головы Тэхёна. Возможно, Чимину кажется, но до ушей долетает обиженное: «Хули вылупился?!».
— Будем держать, госпожа! — раздаётся весёлое. — Эй, вы двое! Удачи!
— Спасибо! — обнадёживающе улыбаясь Юнги, роняет Чимин.
А потом поворачивается в сторону выжженного пятна земли и идёт за Лайзой след в след.
— Куда нам лучше встать? — интересуется Марк откуда-то сбоку. Женщина поднимает руку, показывая тем самым, что сейчас сделает всё самостоятельно, и попросив Чонгука с Чимином подождать, берёт бога за запястье и ставит аккурат посередине страшного ожога земли. После подходит к двум лучшим друзьям и, взяв их аккуратно за локти, подводит к самой кромке.
— Вы готовы? — интересуется она, отходя в сторону и глядя в глаза каждому.
Чимин, на самом-то деле, ни черта не готов. Ему страшно до ужаса, до липких ладоней, и он чувствует на себе тяжёлый взгляд встревоженного Юнги, как и ощущает страх Чонгука по правую руку, который, в лучших традициях, пытается взять себя в руки и абстрагироваться от ненужных эмоций. Чимину очень сбежать хочется, но он понимает, что есть в мире вещи, что важнее его самого, его любви, даже важнее, чем все они, здесь собравшиеся, исключая, разумеется, того, кто заперт в теле рыжеволосого юноши.
— Мы готовы, — говорит Чонгук неожиданно глухо.
Лайза кивает, а потом прикрывает глаза, и всё вокруг приходит в движение, начинаясь лёгким ветерком по щиколоткам, что усиливается с каждой секундой всё больше и больше, до тех пор, пока полы плащей не начинают хлопать парусами во время шторма, а волосы не застилают заслезившиеся от рези в них глаза. Ветер становится таким сильным, с искрящимися в резких порывах ярко-розовыми вспышками энергии той, что стоит, глаза прикрыв и руки раскинув в разные стороны, концентрируя в себе достаточное количество силы, что способно вернуть домой божество.
— Высвободите свою силу по очереди! — раздаётся крик Лайзы сквозь завывание ветра. Повернув голову в сторону Марка, Чимин видит, что бог, невзирая на поднявшийся ураган, всё ещё остаётся невозмутимым: руки он засунул в карманы штанов, подбородок уверенно приподнят, а ореховые глаза впиваются в них ответным взглядом, мол, что ждём? — Господин Чонгук, вы первый!
Чонгук быстро и нервно кивает, а потом вытягивает руку перед собой, и Чимин видит на его лице такое смешение чувств, что сердцу больно становится: здесь и радость от возможности прикоснуться к собственной силе наконец-таки и всепоглощающая боль от того, что это будет в последний раз, что отражается срывающимися с щёк благодаря потокам воздуха дорожками слёз. И когда друг вспыхивает знакомыми красными красками, что формируют огромный столп ревущего пламени, что ни за что не тронет своего хозяина, но опаляет жаром того, кто стоит рядом, Чимин почти что с ним всю боль разделяет, потому что Чонгук цепляется за древко своей материализации — посоха — так отчаянно сильно, а губы его сжимаются настолько плотно, силясь сдержать рыдания, что невольно страшно становится: неужели и его самого будут разрывать эти чувства боли и всепоглощающей тоски?
Чимин много думал об этом, на самом деле. Глядя в тёмный потолок пустыми глазами, прислушиваясь к дыханию Юнги подле себя, он анализировал раз за разом всю свою жизнь, начиная от того момента, когда его лицо встретилось с вонючим дном повозки, в которой он уехал в северный корпус, заканчивая тем, что всю свою сознательную жизнь он корил себя за то, что не может помочь тем, кто в этом нуждается. Теперь же будет абсолютно бесполезен — так он думал в самом-самом начале своих рассуждений, а потом всегда поворачивал голову, глядя на лицо спящего Юнги, такое разглаженное от морщин, и расслабленное, что сердце сжималось каждый раз, хотя, наверное, за столько лет он уже и должен был привыкнуть, но…
Чимин будет бесполезен как энергетик, но ничто не может ему помешать пытаться быть идеальным партнёром и отличным другом, верно?
Рыдания Чонгука становятся громче, почти разрывают сердце на части, но подойти к нему целитель не может: слишком много огня. И, повернувшись, видит, что Херран и Намджун уже вцепились в Тэхёна, который пытается вырваться, не сводя глаз со столпа пламени и, кажется, тоже плачет: уж слишком подозрительно играет свет на смуглых щеках. Значит, Чонгук плачет достаточно громко для того, чтобы его слышали на расстоянии и сквозь рёв пламени. Но чего Чимин даже не мог предугадать, так это того, насколько отчаянно болезненным будет крик лучшего друга, когда — он видит сквозь огненную завесу — посох в его руке рассыпется на части, превращаясь в пепел, что ветром относит к замершему в ожидании Марку.
Пламя, кажется, бьёт до самого солнца, где смешивает с ним рыже-жёлтые краски.
— Чимин! — раздаётся голос Лайзы.
И это звучит как приговор.
Закрыв глаза, Чимин предлагает своей силе выйти наружу, и та с готовностью откликается на его предложение, давно позабытая и никем нетронутая. Её пробуждение разносит по венам детский восторг и горечь скорой разлуки, и робкое утешающее покалывание в кончиках пальцев как будто говорит ему: «Это наша лебединая песня, Чиминни, так давай споём её действительно красиво».
Давай.
Он открывает свои ярко-зелёные, он знает, глаза, и с некоторым отстранённым спокойствием замечает, что всё вокруг окрасилось в тот же цвет — настолько широко распространяются волны его могущества. И вытянутые перед собой руки (как и всё тело, включая лицо, он знает, он чувствует) испещрены нежно-зелёными прожилками, что, кажется, готовы разорваться к чёртовой матери, настолько хотят выплеснуть наружу всё то, что накопилось.
Где-то в этот момент Чимин чувствует, что его сердце не выдерживает, разорваться готово, но слёзы начинают предательски течь по щекам именно в тот самый момент, когда он видит их: их много, больше нескольких десятков, и все — полупрозрачные, одинаковые, чертовски сильные, он знает, и они не прекращают множиться. Сокджин, Юнги, Хосок, Намджун, Тэхён, Чимин, Чонгук; Юнги, Сокджин, Намджун, Хосок, Тэхён, Чонгук, Чимин; Намджун, Чимин, Чонгук, Хосок, Сокджин, Тэхён, Юнги — их десятки, и везде Чимины продолжают создавать свои силуэты, умножая собственную силу, с такой небывалой уверенностью, какой оригиналу так порой не хватает.
Всевышний, как же невыносимо, думает он, глядя на всё то, что так дорого, но будет вынуждено покинуть его уже в течение нескольких минут. И когда грудь начинает неожиданно жечь, а силуэты по периметру опушки идут недоуменной рябью, ноги подкашиваются от внезапной боли, а краем уха он слышит душераздирающий крик Чонгука, но собственная агония, та самая, что не даёт даже вдохнуть, лишает его зрения на какое-то время — всё вокруг тонет в ярко-зелёном, и он даже не чувствует, как падает на колени и кричит, уткнувшись лбом в траву. Тоже зелёную.
Слишком много зелёного. Чимин кричит, связки срывая, от этого странного чувства, будто всё в нём в эту секунду без всякого сожаления топчут и рвут, ломают, расчленяют, отделяя одно от другого, а сила, его сила, то самое, что испортило его жизнь когда-то давно, но благодаря чему он смог обрести тех людей, что стали ему дороже самого себя — ускользает. Он скребёт землю пальцами, чувствуя, как забивается почва под ногти, но ему всё равно — всё в нём сейчас пытается удержать с криком отчаяния то, что уходит прочь, не оглядываясь.
Это больнее любого ранения.
Это сводит с ума.
Чимин слышит рёв медведей неподалёку, но ещё явственнее слышит собственный вопль боли, что смешивается с таким же — лучшего друга, и это, кажется, длится целую вечность аккурат перед тем, как его ослепляет неожиданной чёткостью перед глазами, а потом — яркой вспышкой, которая бьёт прямо в Марка. Всё вокруг, кажется, замирает: ярко-розовый энергетический столб охватывает тело рыжеволосого юноши, а потом разрывается изнутри красно-зелёным и происходит что-то, что люди обычно характеризуют, как чудо — глазницы, так же, как ноздри и рот, вспыхивают ярко-золотым, и картинка в глазах Чимина двоится, как он сначала думает. А потом понимает: нет, просто видит, как душа божества, ослепительная, отделяется от капкана человеческого тела и устремляется ввысь к самому небу по этому самому розовому столбу, сотканному из энергии Лайзы, где вспыхивает в последний раз яркой точкой и пропадает, чтобы навлечь на опушку убивающую уши тишину.
Тело Марка падает наземь. Чимин неожиданно находит себя абсолютно пустым, лежащим на голой земле с прилипшей на лоб светлой чёлкой, силящимся отдышаться, а потом слышит топот ног за своей спиной и сразу же чувствует прикосновение прохладных рук к своим щекам.
— Чиминни, Чиминни, Чиминни… — шепчет было Юнги, упав на колени рядом, но неожиданный возглас Тэхёна отвлекает их друг от друга и вынуждает повернуться в сторону Чонгука.
— Гукки, твою мать, это как работает у тебя вообще?!
Чонгук стоит перед иллюзионистом на коленях: ошеломлённый, взмокший, крупно дрожащий, но, вроде бы как, живой и здоровый, и Чимин даже поначалу не сразу понимает, что здесь не так: вроде бы, всё как всегда, но немного иначе. А когда осознаёт, то ахает тихо и произносит не совсем культурное: «Да ну нахрен».
Чонгук стоит, потрясённо глядя снизу вверх на Тэхёна перед собой и не понимая, почему на него все смотрят так удивлённо: даже Лайза, прижимающая к себе ещё тёплое тело собственного сына, глядит с неким удивлением.
— Что не так? — вырывается у бывшего огневика хриплое наконец. — Почему вы все так смотрите на меня?
И, нервным и слабым движением откидывая с глаз чёрную чёлку, упирается глазами того же цвета в Чимина.
***
— Это так вымотало меня, — пересохшими губами шепчет Сокджин, в подскакивающем на ухабах экипаже неловко привалившись к Чимину и положив ему голову на плечо. — Наверное, нужно уделять своим тренировкам больше времени, — и вздрагивает, понимая, что сказал, но бывший целитель только фыркает добро. — Я согласен приходить и поддерживать тебя, — говорит тихо, рассматривая негромко переговаривающихся Намджуна, Тэхёна и Юнги, где первый бросает на Джина встревоженные взгляды, но не решается сказать что-либо; второй нежно держит задремавшего Чонгука за плечи, позволяя устроиться на себе поудобнее, с восторгом перебирая вновь смоляные пряди, а последний, сидя по другую от Чимина руку, сжимает его пальцы так сильно, что кровоток нарушает. — В этом нет ничего такого. — Но… — и Джин смотрит усталыми, затуманенными сном глазами. — Я принёс жертву не только во благо всех окружающих, — мило улыбается ему Чимин. — Я сделал это ради себя в том числе: никто из нас больше не будет терзаться безумием, да и сегодня ты сделал несчастную Лайзу намного счастливее, вернув ей её сына. Отдыхай, Сокджин. Ты слишком сильно вымотался. — Вот именно, — говорит целителю Херран, улыбнувшись остро в полумраке экипажа. — Ты молодец сегодня, Сокджин. — Я не сделал ничего такого, — сонно бормочет тот, утыкаясь Чимину носом в плечо. — В отличие от ребят. — Ты бы тоже поспал, — вскинув бровь, предлагает любимому Юнги, отрываясь от разговора. — Ты чертовски устал, это видно. — Не могу задремать, очень много эмоций, — роняет тот, глядя прямо перед собой и прислушиваясь к странной, непривычной пустоте внутри. — Моя энергия всегда была рядом со мной, я принимал её как нечто должное, а теперь её нет, и это убивает меня, — это вырывается с тяжёлым вздохом, но запечатывается нежным поцелуем в губы, от которого всё тело покрывается приятными, покалывающими мурашками. — Я ещё просто не до конца осознал, что произошло. — Может быть, упорными тренировками вы двое сможете вернуть себе какой-нибудь клочок былой мощи, — задумчиво роняет Далтан. — Я слышал о таком. Кто знает? — Кто знает, — тенью отзывается Тэхён, задумчиво глядя в лицо спящего Чонгука. — В любом случае, сейчас нам необходимо хорошенько отдохнуть, — говорит Намджун, глядя на очередную лесную чащу за окошком экипажа. — Хосок наверняка уже нас заждался и… Но договорить не успевает. Карету трясёт, а потом накреняет вбок резко: Чимин только успевает заметить, что Тэхён прижимает к себе ещё не понимающего ничего абсолютно Чонгука, а потом чувствует, как Юнги сам сгребает его в охапку и, неожиданно ударив по противоположной стенке ногой, выбивает её напрочь, чтобы оттолкнуться и выпрыгнуть, сверкая чёрным. Когда мимо его ушей свистят стрелы, Чимин ахает. Но когда слышит гневное: «Твою мать!», понимает, что всё-таки повстанцы, которые выступили им наперерез, узнали, по какой дороге они едут и сменили вектор своего пути. Но глаза всё равно широко распахиваются, когда он видит сотни людей на широкой лесной дороге: все они смотрят на фигуру Смертоносного Юнги в воздухе, который прижимает к себе своё самое ценное. Господи. — Целься! — раздаётся знакомый голос. Юнги вздрагивает, и до Чимина доходит и этот простой факт: руководитель повстанческого движения, Акио Танака, спустя почти четыре года соизволил высунуть нос из норы, и теперь решил избавиться от своих врагов раз и навсегда. Юнги пикирует вниз, повинуясь законам природы, и резко отпрыгивает за ствол широкого дерева, в который, бывший целитель слышит, врезается сразу несколько стрел, и ни одна не знает промаха. На них напали, а он бесполезен. — Мы обуза! — раздаётся неожиданное шипение справа, и, повернув головы, они видят, что все их друзья, включая и Херрана с Далтаном, так же рассортировались по деревьям, но Чонгук с Тэхёном, кто бы мог подумать, всё равно оказались ближе всех. — Мы чёртова обуза и если они знают, то будут бить именно по нам! — шепчет бывший огневик, обращаясь то ли к Тэхёну, то ли к Юнги и Чимину. — Они знают, — мрачно роняет иллюзионист, прижимая к себе любимого. — Откуда ты знаешь? — Ничто в этом государстве не проходит мимо меня. — Ладно, и что мы собираемся делать? — вежливо интересуется Далтан. — В конце концов, проблемы может и не быть, если Тэхён просто накинет на нас иллюзию и мы вырежем их одного за другим. — Не сможем, — хмурится иллюзионист. — У них есть энергетик, который может распознавать иллюзии. Что за комбинация упырей? — Откуда ты знаешь? — дублирует вопрос Чонгука Херран. Тэхён не удостаивает его ответом. — Нам придётся брать на поражение, — говорит он Юнги. — И это хуёво. В смысле, очень. Имею в виду, их больше сотни, а нас пятеро. — Нас восемь, — говорит Сокджин. — Ты не боец, — парирует Тэхён. — Как и Чонгук с Чимином. Вас нужно защищать, и… Но и он не успевает договорить: соседнее дерево с треском рушится прямо, казалось бы, на них, вынуждая отпрыгнуть друг от друга в разные стороны, и Чимин чувствует, что его сбивает с ног какой-то непонятной ударной волной: что происходит вокруг, он не может понять, но ощущает, как ветки упавшего дерева царапают кожу. Отовсюду слышатся крики и ругань: он понимает, что их нашли, когда на его руку едва ли не наступает какой-то сапог, а до ушей доносится рёв Далтана: «Эх, поехали!». — Чимин! — он не сразу понимает в этой суматохе и воплях, что зовут именно его: только спустя пару мучительных секунд он становится в состоянии понять, что происходит, и приходит к выводу, что его банально накрыло густой кроной, как и почему-то Херрана, Чонгука и Джина. К слову, зовёт его первый. — Чимин, я знаю, что ты там. Аккуратно смещайся вправо, чтобы они тебя не заметили, и отступай в кусты. Нам нужно уйти на безопасное расстояние. — Но… — это вырывается шёпотом, но мальчишка гневно шипит. — Они справятся лучше, если не будут думать о нас. Уходим! Чимин выползает из-под густой кроны, накидывая на лицо капюшон, и попадает в настоящий ад из сумбура и криков. Но, заметив лицо Херрана в ближайших кустах, перекатывается во владения острых веточек, где помимо мальчишки находит задыхающегося Сокджина и сосредоточенного Чонгука. — Бегом, — шепчет пара вождя, кидая тревожный взгляд туда, где случилось месиво из тел, и, развернувшись, бросается в другую сторону, утягивая за собой Джина. Чонгук смотрит на бойню, что расположилась от них всего в нескольких метрах, ровно до тех пор, пока не видит тонкие, похожие на перья ножи, что являются материализацией энергии его любимого человека, и дёргает за руку Чимина, который, не двигаясь и подвергая риску их всех, ждёт. И дожидается. Небольших размеров чёрный кистень проносится в нескольких сантиметрах от спасительных кустов, разбивая головы сразу трём повстанцам — очевидно, простым людям. И только тогда, развернувшись на пятках, юноша позволяет Чонгуку вцепиться в собственное запястье и покинуть поле сражения.***
— У тебя есть что-то, что сможет найти Сокджина? — кричит Юнги в сторону Намджуна, который, материализовав катану, режет на кусочки тех, кто оказывается от лидера в непосредственной близости. — Я уверен, что Херран увёл их подальше, — негромко сообщает Далтан, прихваченной с собой булавой разбивая голову какого-то замахнувшегося на него сосунка. — Это не отменяет того факта, что одному Херрану не будет легко защитить сразу троих беспомощных людей, — шипит Тэхён, весело встряхивая руками и с удовлетворением замечая, как три вояки понеслись крошить своих некогда товарищей. — Да, есть кольцо, — наконец, изрекает Намджун, втыкая катану остриём в живот какому-то бугаю. — А нам не помешало бы выйти на открытую местность. — Оспорю! — восклицает иллюзионист. — Мне и здесь хорошо. — Мы выйдем на открытую местность, Намджун, — говорит Далтан, сходу улавливая идею меченосца. — Найди ребят. Им может понадобиться помощь. Воспользовавшись передышкой, вызванной тем, что Тэхён стравил между собой ещё четверых человек, Намджун кидает на товарищей полный напряжения взгляд, а затем кивает. Глаза вспыхивают жёлтым цветом, и он безошибочно смотрит за поваленное первым дерево в сторону густых порослей кустарника. — Я прикрою, — это оставшиеся говорят ему хором и так же синхронно фыркают. Намджун, усмехнувшись, срывается с места наперерез подступающей толпе, которая отбросила в сторону луки: стрелять среди древних многолетних стволов всё равно бесполезно. Юнги размахивается кистенем с лаконичным: «Лидер!», привлекая внимание и давая тому понять, чтоб пригнулся: таким образом сотканная из чёрной силы цепь просвистывает над его головой, но оставляет кровавую дорожку к спасению тех, кто ушел с места происшествия. — Ты можешь знать, где находится Акио? — слегка задыхаясь, интересуется могучий вождь у иллюзиониста. — Давай, ничто в этом государстве не проходит мимо тебя, я всё помню. Потом расскажешь подробнее, как это у тебя работает. — Я уже говорил. Боги либо играют по моим правилам и дают знания, либо нет. Но сегодня наш день. Он сразу за лучниками, — хмурясь, изрекает Тэхён. — Пройти будет сложно. — Но с тобой — возможно, — хмыкает Юнги, и на глазах у всех к первому кистеню добавляется второй. Те, кого он мог случайно зацепить, уже наверняка ушли из зоны опасности, поэтому смысла придерживать коней больше нет: те, которые тягали экипаж, уже всё равно или мертвы, или разбежались, кто куда. — Показывай. — Нужно выйти из этой полосы на дорогу, там нас встретит отряд лучников, и он будет сразу за ними. Их немного, но, боги, какая же мерзкая битва, — фыркает иллюзионист, впрочем, не отвлекаясь и отслеживая тех, кого Далтан крушит, пока обходясь без единого ранения, ярким взглядом фиолетовых глаз. — Но он… идёт в обход? Что? — голос у иллюзиониста подпрыгивает сразу на несколько октав, в то время как Юнги изумлённо поворачивает голову в его сторону. — Твою мать… — Что такое? — грохочет вождь. — Кажется, он идёт в ту же сторону, что и Намджун. К нашим. — Мы в дерьме, — изрекает Далтан мрачно. Юнги зубы стискивает, чувствуя, как поднимается в душе чёрная волна ярости. А потом просто берёт и плюёт на всё, посылая энергию в ноги и резким скачком оказываясь на дороге, с которой спасся всего несколько секунд назад. Лучники, будто того и ожидая, устраивают ему настоящее шоу из града стрел, но энергия Смертоносного Юнги всегда славилась тем, что поддавалась своему хозяину мгновенно и без всяких заминок, поэтому зайти за спину этим кретинам ему не составляет большого труда, как и резко обрушить на это стадо дебилов один из кистеней, заставляя землю встать дыбом, но не оставить в живых никого — чистое, расчётливое убийство. — Ладно, — спустя пару минут, изрекает Тэхён, глядя на плиты земли и обилие внутренних человеческих органов, на них намотанных. — Возможно, мы не в дерьме. — Всё будет отлично! — восклицает Далтан позитивно, не забывая широко улыбнуться. И тут происходит то, чего не ожидает никто. Юнги уж точно, потому что, повернувшись к товарищам, замечает как фактически падает тэхёнова челюсть от вида того, чего никто совершенно не думал увидеть: на груди вождя неожиданно появляется огромное красное пятно, рот его широко распахивается, глаза затуманиваются, и это просто… — Как так вышло?! — восклицает иллюзионист, пережимая страшную рану в области грудной клетки вождя, но бесполезно: кровь схлынула с лица могучего воина, глаза расфокусировались, а аккуратные руки скользят по ткани простецкой белой рубашки. — Мы всех перебили, откуда, какого, блять, чёрта?! А Юнги, он понимает, что произошло, мгновением раньше: ровно за секунду до того, как подлетает к падающему сильному телу, из которого уходит жизнь, и хватает Далтана, верного друга и прекрасного человека, за плечи, игнорируя чужую кровь на своей одежде, чтобы аккуратно положить на землю. Юнги понимает это раньше Тэхёна, потому что его прошибает холодным потом и страхом, но нет, не своим. Вовсе не своим. — Херран… — это последнее, что произносит Далтан аккурат перед тем, как посмотреть на небо в последний раз, да так и застыть. — Клятва Дуэта, — шепчет Юнги, чувствуя горький ком в горле и осторожно перекладывая чужую голову на землю, обещая вернуться, чтобы похоронить вождя со всеми заслуженными им почестями. — Они принесли Клятву Дуэта. И это значит только одно. Где-то там, находясь с беспомощным целителем и двумя юношами, лишёнными всякой энергии… Погиб Херран.***
Чимину страшно до ужаса, а ещё, кажется, лёгкие разрываются от быстрого бега, когда они, перепрыгивая поваленные деревья, спотыкаясь и стёсывая ладони о землю, несутся куда-то. Куда — никто и не знает. Он, наверное, никогда не бегал так быстро, чувствуя себя абсолютно беспомощным и несчастным, сердцем оставшись там, близ лесной дороги, рядом с одним бойцом в чёрном. — Всё будет в порядке, — Чонгуку как-то ещё удаётся говорить на бегу. — Мы выживем. Мы справимся. Это всего лишь ошалелая кучка повстанцев. — С ними Танака Акио, это не просто ошалелая кучка, — возражает ему Херран, резко останавливаясь с целью перевести дыхание. — Я отправил пернатого посмотреть обстановку, и он был там — они слушаются его беспрекословно. — И где сейчас твой пернатый? — интересуется Сокджин, задыхаясь, и, словно по заказу, на запястье мальчишки садится небольшой полупрозрачный сокол. — Тебе не кажется, что ему нужно полетать ещё немного?! — Тогда у меня будет крайне рассеянное внимание, — хмурится тот. — И я не смогу вас защитить. Поэтому побежим так. Чуточку дальше. Всё будет… Но договорить он не успевает, как и Чимин, пожалуй, моргнуть: вблизи них раздаётся странный свист, и грудь мальчишки пронзается стрелой навылет, оставаясь острием торчать с другой стороны, провоцируя кровь хлынуть по одежде вниз, чтобы немедленно начать впитываться в землю. Сокджин взвывает нечеловечески. — Твою… — тихо выдыхает Чонгук, подхватывая лёгкое гибкое тело, которое отдало Всевышнему душу, кажется, сразу: только струйка алого, что вытекает из приоткрывшихся губ, свидетельствует о том, что Херран был жив всего мгновение назад, но удивление это — искреннее и безграничное, отразилось на его лице, кажется, навечно, и это режет по чиминову сердцу так больно, так сильно, что до крика почти, но самое ужасное — это то, что они не могут отдать честь умершему ради них парнишке так, как должно, потому что… — Ну наконец-то, — раздаётся ленивое, знакомое до боли, и, повернувшись, Чимин видит Акио собственной персоной с его длинными, убранными в хвост белыми волосами. Он за три года не изменился ни разу. Пожалуй, только выражение лица стало куда более высокомерным и насмешливым. За спиной бывшего слуги топчутся два бугая, которые, очевидно, выполняют роль некой охраны, а в руках с чёрными шёлковыми перчатками на пальцах Танака держит лук. — Милый был мальчик. — Калеб тоже был милым, — неожиданно для всех сообщает ему Чимин без всяких прелюдий и приветствий — слишком много чести. Но с удовольствием отмечает, как дёргается лицо бывшего слуги. — Как жаль, что насквозь прогнил. Акио оказывается перед его лицом почти мгновенно. Сокджин вскрикивает где-то на периферии, но двигаться не решается: Чимин бы на его месте тоже не решился, потому что к его горлу приставлен острый нож прямо в эту секунду. Но почему-то в душе у него — ни тени страха, лишь только абсолютное спокойствие. — Повтори, — шипит Акио. — Я знаю, что тебя лишили всех сил, и теперь ты ничтожество, которое не сможет себя исцелить. — Любопытно, — глядя прямо в чёрные глаза, тянет Чимин. — Когда я был энергетиком, я был ничтожеством. Но вот я — не он, но я всё равно ничтожество. Ты путаешься в показаниях, падаль, — и чувствует, как прижимается к глотке острое лезвие, слышит прерывистый чонгуков выдох, когда ощущает тёплую кровь по коже вниз. Но ему всё ещё не страшно. Смерть — это херня, если подумать, и он готов к ней, если потребуется. Если это даст шанс Чонгуку и Сокджину уйти живыми. Но то, что происходит дальше, вызывает… улыбку? Чимин не знает, почему именно её, но просто грохот падающего дерева заставляет Акио вздрогнуть и повернуться на звук, а худые сильные ноги на талии вынуждают опустить шокированный взгляд вниз, но на этом моменте Чимин начинает улыбаться очень широко, потому что эти чёрные сапоги до колена знает слишком хорошо: он лично стягивал их с усталого владельца, бывало. — Здравствуй и прощай, — тихо шепчет на ухо бывшему слуге Юнги, цепляясь пальцами за белый хвост, давая противнику мгновение на то, чтобы тот понял, кто с ним говорит. Но как только глаза Акио распахиваются в узнавании, Мин резко обхватывает его голову руками и ломает шею с громким хрустом, а потом — и вовсе на себя дёргает, обезглавливая того, кто испортил ему жизнь и попытался убить любимого человека. И секундой же позже ярко-жёлтая вспышка пронзает замерших тупых бугаев, аккуратно разделяя каждого на две половины, и сразу после этого Чимин, залитый горячей кровью главы повстанческого движения с ног до головы, неожиданно начинает смазано плакать, как плачет Сокджин, но разница в том лишь, что его бывший ученик плачет от облегчения, а бывший наставник — от горечи утраты. Но голос Намджуна, который, он видит, обхватил целителя со спины поперёк груди, звучит убаюкивающе, успокаивающе, по-родному: — Ты не сможешь его оживить. Ты убьёшь себя. В тебе слишком мало сил: ты очень много потратил на то, чтобы вернуть с небес душу, что ушла за богом, Сокджин. — Я могу! — вскрикивает тот и рвётся вперёд было, но меченосец сильнее. — Пожалуйста, Джун, дай мне шанс! — Далтан мёртв, — сообщает мрачно Тэхён, выходя из-за ствола дерева и аккуратно помогая Чонгуку, вцепившемуся в труп Херрана, уложить тело мальчишки на землю. — Я могу его спасти! — Сокджин, это убьёт тебя, — повторяет Юнги всё ту же мантру. — Ты оживишь Херрана, но не Далтана. Не думаю, что он будет тебе благодарен за это. Не думаю, что кто-то из них был бы рад, если бы ты отдал свою жизнь ради того, чтобы один из этих двоих ходил по земле, в то время как второй находился там, на небесах. Верно? И это верно, понимает Чимин, тщетно стараясь вытереть кровь с любимого лица, но поджав губы и чувствуя всепоглощающее горе. — Там они вместе, Джинни, — шепчет Намджун целителю на ухо вместе. — Там у них всё будет хорошо. И Сокджин, разрыдавшись окончательно и бесповоротно, прячет лицо в намджуновой ключице.***
— Ты можешь остаться, — говорит он Дие сразу после того, как похороны завершаются. — Чоне будет лучше при дворе, а я всё равно уеду: Запад — крайне нестабильный регион, и там, возможно, нужно моё личное присутствие до тех пор, пока всё не будет спокойно. — Брось, Хосок, — отвечает она с тяжёлым вздохом. — Говори со мной начистоту: теперь-то ты можешь себе это позволить. Ты в первую очередь от чувств своих к Чонгуку бежишь. — Я надеюсь, что с годами я смогу справиться с этим, — спустя мгновение молчания, произносит молотоносец, кивнув. — Но и то, что я сказал — тоже правда. — Я в любом случае не смогу здесь остаться, — тянет иллюзионистка, глядя на то, как Чона и Тэён, весело гогоча, играют в салочки на лужайке в саду. — Лес потерял вождя, и я уверена, что люди захотят, чтобы я была им. Но… — Но Чоне всё равно лучше всего оставаться здесь, при дворе, — мягко улыбаясь, неожиданно вклинивается Чимин с небольшим поклоном. — Прошу прощения. Здесь есть всё для того, чтобы она росла, не зная бед: у нас хватит времени и денег, чтобы вырастить вашу дочь настоящей леди. Так же не могу не отметить, что Тэхён уже уломал Юнги на то, чтобы проводить балы дважды в месяц. Мы быстро найдём вашей девочке выгодного супруга, хотя, что уж тут… — и он тоже переводит взгляд на беснующихся детей. — Они ровесники. У него прекрасные именитые родители, я имею в виду приёмных. Ей здесь будет лучше, чем на Западе, но выгоднее, чем в Барристане, не находите? Ничто не мешает ей навещать вас обоих в перерыве между светскими утехами. Дия смеётся негромко, а потом переводит взгляд на бывшего мужа. Хосок только пожимает плечами. — Эта идея кажется мне неплохой. Только держи её, пожалуйста, от Тэхёна подальше. — Это будет сложно, но я постараюсь сделать всё возможное, — весело смеётся юноша. На том и решают, и почему-то Хосоку в этот момент становится очень легко. Возможно — как никогда ранее.***
— Что ты знаешь о том даре, что был послан тебе? Уверен, в корпусах к вам относились как к мусору, но здесь, в этом зале, я буду стараться искоренить из твоей головы мысли о том… — Мы на полигоне, — напоминает Чимин, останавливая эту бессмысленную тираду. — А эту речь я уже слышал когда-то очень давно. Сокджин смеётся негромко, а потом садится напротив, прямо на землю, скрестив ноги и глядя с интересом, игнорируя отборную ругань с другого конца небольшого поля. — Ты чувствуешь что-нибудь? — Не знаю. Это сложно, — прикрыв глаза, отвечает Чимин. — Я верю в то, что она сможет вернуться ко мне… нормальной. Мы с Чонгуком бегаем по три часа в день вот уже полгода, но ничего не меняется. Совсем ничего не меняется. Точнее, не так: я чувствую, что что-то во мне всё ещё дремлет, но не знаю, как можно коснуться этого, если честно. Чонгук вообще не чувствует ничего абсолютно, но… — и он ухмыляется возгласу: «Соберись, Гукки!», что раздаётся с другого конца полигона. — В этом есть только один плюс, знаешь? — Кажется, знаю, — улыбается Сокджин широко. — Как насчёт белого тренировочного костюма? — Белого тренировочного зала? — Юнги в помощниках? — Серьёзно, блять?! — раздаётся вопль, и оба вздрагивают, чтобы посмотреть с удивлением, какого чёрта вообще происходит. Не происходит, в принципе, ничего абсолютно: по крайней мере, визуально. Тэхён стоит неподалёку, изучая собственные ногти, с какой-то гаденькой ухмылкой на лице, но вот Чонгука по непонятной причине кидает из стороны в сторону. Чимин хмурится, думая о том, что может быть причиной столь странного поворота событий, но путается ещё больше, потому что: — Джози?! Серьёзно?! Джози?! — кричит Чонгук, глядя куда-то в сторону. — Я подумал, ты скучаешь по ней, — тянет иллюзионист, подмигивая обоим целителям. — В прошлый раз у неё был розовый бантик! — Ну не может же она вечно ходить в одном и том же, верно, Гукки? — У меня странное чувство… — тянет Чимин, поворачиваясь к своему снова наставнику. — Как будто вернулся домой, да? — улыбается Джин широко. — У меня такое же. Но я уверен, что у нас всё получится, Чиминни. Как всегда получалось. И жизнь снова преподносит сюрприз, но только в лице таранящего грунт спиной Чонгука, который остаётся лежать с резким выдохом. Чимин взволнованно подскакивает к лучшему другу, в побелевшее лицо заглядывая, а потом видит руку, что вывернута под неестественным углом, и это просто: — Тэхён, мать твою, ты ему руку сломал! — Через тернии — к звёздам! — философски изрекает иллюзионист, неспешно подходя с сигаркой в зубах и едва что не носком сапога своего партнёра тыкая на предмет живости. Чимин говорит нехорошее слово, присаживаясь на корточки. Сокджин начинает кудахтать наседкой где-то за спиной, в лучших традициях отчитывая Тэхёна за дерьмовое отношение к ученикам. — Больно, — шепчет Чонгук, глаза приоткрыв, и его лучший друг губу закусывает. А потом чувствует. Это, на самом деле, ни на что не похоже, но ощущается зарождением глубоко-глубоко внутри этакого тёплого, робкого огонька: такой у него был, когда он только попал в императорский корпус и в руки Сокджина непосредственно, но тогда он ничего не знал о том, как пользоваться силами и управлять ими, но теперь — знает, и это просто… — Не шевелись, — шепчет Чимин пересохшими губами, касаясь сломанной руки, и неожиданно Сокджин и даже Тэхён ахают, шокированные, потому что аккуратная ладонь на смуглой коже вспыхивает ярко-зелёным, но слабо-слабо, едва ощутимо. Чтобы исчезнуть почти сразу же. — Я говорил! — кричит Сокджин ликующе где-то сзади. Чимин смотрит потрясённо на лицо Чонгука, Чонгук же в ответ смотрит, шокированный, не мигая, кажется, даже о руке забыв, но факт, один простой факт, кажется им всем как никогда ясным. В их мире нет ничего невозможного. Он доказал это, кажется, уже не одну тысячу раз.
