Наше самое главное

      Тяжелый шаг. Второй. Третий. Четвертый. Шагает так, словно к подошве сапог и вовсе прикрепили еще одну, чугунную. Впрочем, не ее это шаги вовсе, явно выделывается, нарочито топает, создавая самой себе неповторимую атмосферу грозности и решительности. Казалось бы, вот-вот и за спиной начнет развеваться красный плащ, а на груди — красоваться буква S, а сама по себе Зое просто взлетит над землей, словно «защитник всея штаба». Сама же и смеется от собственной игривости и такой наивной, даже детской шалости, глупости. Надо ведь как-то развлекать себя, разве нет? В штабе и без того скука смертная, так еще и это незатейливое развлечение однажды будет раскрыто, но она непременно придумает что-то лучше и интереснее. Несомненно придумает и использует все на том человеке, к комнате которого двигалась столь странно, словно перед этим в одно свое смуглое личико втопила несколько бутылок алкоголя. Вовсе нет, Ханджи трезва и разумна. Второе частично. Ей просто до безумия нравилось появляться более эффектно, чтобы, как она говорила, ОН запомнил и этот день на всю свою жизнь.       Останавливается около двери, словно солдат на параде, нога в ногу, смотрит на нее некоторое время, как обычно это делает Смит. Шаги каждого в штабе она давно изучила от и до, ей не составляло труда прознать, кто именно пришел, только лишь по шагам. Впрочем, так даже намного веселее, когда вводишь человека в заблуждение своим появлением. Зое подносит ладонь к двери и костяшками пальцев несколько раз стучит вовсе не так, как делала это обычно: равномерно, строго, словно отчитывает кого-то, или так, будто это не дверь, а чья-то голова. Чаще всего голова Йегера подвергается именно такому стуку. Бедняга.       За деревянным «прикрытием» слышится тихая ругань, какой-то шум, а Зое лишь улыбается и, даже не дожидаясь, пока Леви ей откроет, заходит внутрь и сама закрывает дверь изнутри, чтобы теперь уже настоящий Смит не заявился и не прервал сие… свидание, наверное. Вряд ли можно было назвать их встречи именно так. Свидание — это что-то необычное, что-то такое… особенное. Их же, правильнее сказать, встречи всегда проходили в комнате одного из них, чаще всего в комнате Леви, так как там не приходилось тратить полчаса драгоценного времени на уборку. Никакой тебе романтики или чего-то необычного, да и происходило это почти каждый день, что не несло в себе никаких особых мотивов, даже без «продолжения вечера», они были довольны тем, что спали в объятиях друг друга, все же рискуя однажды быть раскрытыми. Но кто не рискует — шампанское не пьет, оттого и выбора как такового не было, главное ведь, что вдвоем намного лучше, чем по одному, и… они оба были… счастливы. Однозначно. Просто вот такое обычное, человеческое счастье, которое и за деньги не купишь, и на полу валяющимся не встретишь (в случае с Ханджи этот вариант не исключен). Это счастье есть далеко не у всех: кто-то о нем не думает вовсе, как и они раньше, кто-то способен лишь мечтать, но толком и не знает, что сделать для появления такого счастья, кто-то просто сидит и ждет, поддаваясь течению судьбы и времени, а кто-то упрямо ищет, пытаясь отыскать в этой груде людского мусора что-то свое, драгоценно и родное.       Они не ждали и не искали, а просто не думали, мирно существуя рядом друг с другом, до момента, пока у кого-то не сдали нервы, кто-то не явился в лабораторию с абсолютно четким намерением «поставить эту выскочку на место». Поставил так, что день она потом точно ходить нормально не могла, а у Аккермана нос потолок цеплял, так высоко он его задрал. После еще и бои со статуэтками были, крики, шум, гам, чуть до драки не дошло, Зое ведь вам тоже далеко не пай девочка, а итог был один — она снова с особой тяжестью ходила весь следующий день. Зато помирились, это ведь самое главное! Да и не просто помирились, а обрели друг в друге что-то намного большее, чем просто совместная служба. Обрели что-то… родное и такое важное друг для друга, что впредь терять не собирались.       В таком мирном стечении обстоятельств прошло почти четыре года. Частые встречи, сны в объятиях друг друга, робкие поцелуи где-то вне штаба, пока в его пределах они так и остались коротышкой и четырехглазой. Не нужны были лишние сплетни и недомолвки, хотелось просто покоя, наверное, спокойствия, которое редко встретишь в их случае, что не день, то новые эмоции.       И даже сейчас, спустя четыре года, взгляд Леви при виде очкастой бестии не изменился. Он выглядел так… по-домашнему. Светлая рубашка, такие же штаны, никаких курток и ремней, он просто ждал, когда придет, ждал, когда наконец-то обнимет ее и попытается придушить. Зое улыбается, сверкая карими глазами, и неторопливо к нему подходит, видя, как его брови сходятся у переносицы, а он скорчивает особо злую гримасу. Выдыхает, вовсе не боясь этого и, вопреки предупреждающему «ах ты зараза», крепко обнимает, да так, что заставляет Леви слегка пошатнуться. — Ханджи. — Строго начал тот, когда руки сильнейшего воина человечества уже сами по себе легли на ее талию, обвивая ее, словно змеи, а после притягивая к себе так… крепко, что она невольно прижимается и словно сливается с ним во что-то одно, приятное и терпкое. — Я ведь просил тебя не делать этого, я думал, что это Эрвин. — Пояснил свою злобу Капитан, только лишь сильнее прижав к себе женское, далеко не хрупкое тело. Хотя… нет, все-таки у нее тельце хрупкое, для него уж точно. — Ты уже мог бы привыкнуть, что это я. — Заявила Ханджи, чуть отстранившись и посмотрев на мужчину, на то, как его лицо становится уже не злым, а удивленным, ошеломленным; нет, ну она что, издевается? — Очкастая, — грубовато говорит тот, а следом раздается звук шлепка, когда ладонь напрямую сталкивается с бедрами Зое, отчего та слегка дернулась и лишь улыбнулась. — Я знаю, как ты ходишь. Ты, зараза такая, делаешь это специально. Однажды вместо тебя я действительно пошлю куда подальше Эрвина, и я не уверен, что он очень этому обрадуется. — Аккерман слегка скалится, но потом, вместо шлепка, осторожно поглаживает то место, по которому ранее немного стукнул. Ханджи прекрасно знает, что он не злится, поэтому лишь улыбается и, слегка наклонившись, трется носом о его щеку, чуть не мурлыча. — Не пошлешь, — проговорила та, оставляя свой поцелуй под его ушком, от чего по телу Аккермана прошлась стая мурашек. Чертова женщина, знает его слабые места, знает, что надо с ним делать, чтобы он забыл обо всем на свете. — Чертовка. — Говорит он, сразу же поднимая ее на руки, придерживая под бедрами, и, когда она оказалась еще выше, приподнимает голову и смотрит в глаза, словно выжидая каких-то ее действий, но они не поступает вовсе: Ханджи продолжает глуповато улыбаться и гладить его по плечам.       Леви закатывает глаза и уходит в сторону кровати, опуская на нее женское, манящее к себе тело, а очкастая сегодня уж больно послушная, лежит и даже не дергается. Впрочем, тем лучше. Аккерман дотягивается до керосиновой лампы и полностью тушит ее, единственный источник света, опуская комнату в полумрак, где вместо четких черт лица можно видеть только расплывчатые очертания.       Следом он лишает зрения и саму Ханджи, снимая с нее очки. Она несколько раз моргает и немного ерзает. Конечно, в очках крайне неудобно, но еще более неудобно не видеть его так четко, как прежде. Черт с ним, привыкла.       Зое выжидает каких-то действий, а Леви только лишь умостился между ее ногами, поджав свои ноги под себя и, опустив мужские, грубые ладони на ее бедра, неторопливо стал поглаживать. Любил смотреть на нее, вот такую, зовущую к себе, взглядом просящую его стать ближе. Он словно наслаждался таким ее трепетным и приятным видом, готовый каждую секунду смотреть и буквально поедать взглядом. Такую… сладкую. Его сладкую. Аккерман неторопливо наклоняется к личику Ханджи, буквально нависая над ней, так же неторопливо гладит ее по щеке, невесомо касаясь пальцами нежной смуглой кожи. Проводит кончиком носа по второй щеке и, немного двигая головой вправо, находит ее дрожащие губы. Медленно касается верхней, слегка всасывая ее с характерным причмокиванием, так же медленно переходит ко второй и проделывает то же самое, пока вторая рука, ищущая еще больше женского тепла, опускается к ней на талию, слегка сдавливая. В такие моменты Ханджи не хочет дышать. Она обнимает его за плечи, слегка сжимая хлопковую ткань его рубашки, сквозь нее так же сдавливая плечи и проделывая ответные действия, прикрывая глаза, полностью отдаваясь и ему, и чувствам. Трепетный вдох — поцелуи редко бывают такими нежными и чувственными, но ради этого и стоит жить. Зое слегка ерзает, а Леви все продолжает играть с ней, проводя языком по ее нижней губе, словно дразня, ведь, несмотря на все свои действия, поцелуй он углублять не торопился, выпытывал терпение очкастой особы. Отстраняется и, смотря в ее туманные глаза, не сдерживает довольной ухмылки. Нет, это вовсе не конец.       Аккерман запускает пальцы в ее волосы, находит резинку и снимает ее, а Ханджи облегченно постанывает, ведь голова болит от хвоста. Мужчина некоторое время массирует кожу ее головы, пытаясь облегчить страдания женщины. Невесомыми движениями он задевает затылок и виски, а после достаточно резко сжимает ее волосы в свои руках и, заключая Зое в крепкие путы, глубоко целует, почти сразу пылко врываясь языком в ее ротик, хозяйничая там так, как хотелось этого ему. Ханджи от неожиданности даже немного вскрикнула, послушно впуская его и еще сильнее прежнего сжимая мужские плечи в своих оковах. Старается не кусаться, чтобы не вызвать прилив его грубости и несдержанности, все-таки укусы Аккермана заводят не на шутку, и после такого резкого возбуждения она не встанет еще дольше, чем до этого. Проверяла, и не раз.       Мужчина отпускает уже припухшие губы своей возлюбленной, снова смотря на нее. Он готов был смотреть на это выражение лица вечность — такая желанная, такая горячая и пылкая. Черт возьми, Ханджи, хватит сводить его с ума настолько сильно. Выпустив пальцы из оков ее волос, он проводит ладонью вдоль ее тела, а то, словно за ним следом, слегка прогибается. Он рад видеть это стремление, оно заводило еще больше, чем укусы.       Леви вновь обращает взгляд на ее глаза, словно отвлекая, пока его ловкие пальцы расстегивают пуговицы на рубашке ученой. Ханджи всегда приходила к нему уже без ремней, так как однажды он их просто порвал, и ей так от Смита влетело, что больше она не рискует. Оголенные участки ее тела Леви торопливо и жадно покрывает поцелуями. Она такая… горячая, такая податливая, но только лишь с ним. Ее шея закована в плен его горячими губами, он всасывает ее кожу и слегка кусает, оставляя багровые следы везде, где захочет; ему абсолютно наплевать, что их увидит кто-то еще. Ханджи настолько часто бьется обо что-то, что никто и не подумает, что это засосы. С ее уст срывается тихий и протяжный стон, а она сама слегка ерзает, словно прося больше, намного больше. Леви оголяет ее плечо, правое плечо, на котором красуется достаточно большой шрам. — Моя девочка… — С нечеловеческим аппетитом шепчет тот. Эти слова для него крайне непривычны, но он хочет, хочет говорить ей это, чтобы она знала, что она только его. Разгоряченные поцелуи попадают и на этот шрам, а после он проводит вдоль него языком и снова слегка кусает, ощущая дрожь в теле Ханджи — он знает, что ее это возбуждает. Мужчина проводит кончиком языка вдоль ее ключиц, также покусывая косточки, одной своей рукой все продолжая оголять ее тельце. По его инициативе она перестала носить верхнюю часть нижнего белья; оттого, что рубашка была снята и отброшена куда подальше (да, за время, что он провел с ней, уже перестал складывать вещи так аккуратно), ее грудь была полностью обнаженной перед ним, и больше всего он любил именно эту часть ее тела. Аккерман смотрит некоторое время, а затем наклоняется и, словно игривый кот, слегка прикусывает ее сосок, а Ханджи, прекрасно зная, что этот садист будет делать дальше, жалобно простонала и снова заерзала, не собираясь ему уступать. Пока садист-Аккерман терзал ее розовые соски, что сильно выделялись на фоне смуглой кожи, она ладонью проникла под его штаны и заставила его даже остановиться на долю секунды. — Чертовка. — Проговорил тот, но лишь двинул бедрами вперед, давая ей свободу действий. Ханджи усмехается и снова протяжно стонет, когда он слегка дует на разгоряченные бусинки сосков. Мужчина снова начинает оставлять свои отметины, свои следы на небольшой, но родной женской груди. Кусает нежную кожу, снова всасывает и зализывает, наблюдая, как этот участок краснеет и начинает даже немного гореть. Тем временем шаловливая рука Зое уже пробралась и под ткань нижнего белья, нащупав интересующий ее предмет. Она слегка сжимает его плоть, но долго возиться не приходится: он возбуждается на раз-два, если это она, конечно же. Очкастая улыбается, старательно проводя ладонью по всей доступной ей длине, пропуская головку между указательным и средним пальцем, раскрывая ее и теперь уже немного массируя. Леви отвлекается на эти приятные ощущения, но вовсе не надолго. Он не теряет времени и, расстегнув ширинку на ее штанах, также запускает руку под ее белье, усмехаясь только от одного ощущения влаги женского тела, собирая ее, несмотря на то, что пальцы становятся липкими, пачкаясь в слизи. Он снова целует ее грудь, проводя сразу двумя пальцами меж ее половых губ, заставляя Зое дрожать от желания. Но не вводит их, нет, слишком рано. Когда кончики его пальцев, а впрочем, почти они все полностью (до второй фаланги однозначно) стали влажными, Аккерман нащупал комок нервов и слегка надавил на него, заставляя Зое выгнуться и протяжно застонать. Она сдерживала стоны, чтобы не было их слышно так сильно, но его действия… черт.       Леви усмехается, видя ее реакцию, проделывает это еще несколько раз, лишь только после вводя пальцы на длину первой фаланги, слегка двинув ими вперед. Ханджи податливо разводит ноги в стороны немного побольше, выгибаясь в спине, кусая свои припухшие губы, и так сладко стонет. Ей мало, она хочет еще, но понимает, что он не сделает этого так просто, будет издеваться до тех пор, пока она не начнет сходить с ума еще пуще прежнего. Ханджи даже забывает про то, где находится ее рука, но стоит ей об этом вспомнить и начать пользоваться положением, как он моментально ее прерывает. Аккерман резко вынимает пальцы, с такой же резкостью стягивает с Зое всю оставшуюся одежду, откидывая ее еще дальше, и не менее резво переворачивается так, чтобы теперь его любимая очкастая сидела на его груди. Нет, не то.       Аккерман сжимает ее ягодицы, приподнимая Зое и усаживая повыше. Она дрожит, а следом стонет, впиваясь руками в подушку сзади него. Ловкий, горячий и влажный язык Аккермана касается чувствительных точек в женском теле, надавливая и массируя. Он придерживает ее за бедра, слегка двигая, давая себе именно ту позицию, в которой будет удобно проникать в нее ловкой мышцей, нарочито задевая зубами комок нервов и время от времени прикусывая половые губки. Он ощущает ее дрожь, а это побуждает на более решительные и ловкие действия, Аккерман буквально насадил Зое на свое лицо и искренне наслаждался этим, наслаждался ее стонами, которые она подавляла, сдавливала, сдерживала, кусала губы, дрожала и ерзала. — Л… Леви… — Тихо шепчет Зое, наклоняясь еще больше, готовая порвать эту чертову подушку, но вот тельце начинает сжиматься, мышцы сокращаются, а сама Ханджи прерывисто стонет. Ноги сводит легкой судорогой, а Леви ощущает, как внутри его возлюбленной повысился уровень влаги. Тем лучше. Вертит ею так, как хочет, теперь вот перевернул ее на бок, а сам умостился сзади, приподнимая ее ножку и начиная осыпать поцелуями шею, плечи, руки, поглаживая внутреннюю сторону бедра. Он успел и там оставить несколько следов, пока Зое была сверху. Женщина шумно выдохнула, надеясь, что теперь он не станет медлить, но вряд ли Аккерман разделяет ее позицию. Одной рукой он слегка сжал грудь Зое, а второй все продолжает ласкать ее тело, губами не отпуская шею. Ладно. Самому не терпится. Проводя головкой меж половых губ, Леви немного надавливает и, за счет влажности, легко проникает внутрь, входя неторопливо и медлительно, но максимально глубоко. Она дрожит, снова. Ноги буквально сворачиваются в двести семь узлов, а руки хватаются за все, что лежит близко. Зое утыкается носом в подушку и протяжно стонет, слегка двинувшись бедрами ему навстречу. Леви это только нравится, он гладит ее грудь, сжимая розовые и твердые соски между пальцами, а после постепенно начинает движения. Не особо быстрые, но весьма резкие, выходит почти наполовину, вдалбливается по самое основание, заставляя женское тело дрожать и извиваться. С каждым его толчком она вскрикивает, сильнее сжимая наволочку на подушке, готовая кусать губы до крови оттого, что было невыносимо приятно. На деле Зое была той еще мазохисткой, и Леви это знал. Совокупность удовольствия и пронзающего чувства боли заставляли ее сходить с ума еще больше, этот человек всегда знал, что нужно делать с такой женщиной, как Ханджи; он мог сотворить с ней все, что угодно, только парой умелых движений, но нарочито этого не делал, выпытывая свою очкастую. — Ханджи… — Шепот. Такой сладкий, такой… горячий. Он проводит языком по хрящику ее ушка, касается мочки и кусает ее, а затем слегка всасывает. По ее телу прошлась стая мурашек, а Зое откинула голову от очередного толчка. Дрожь ощущалась даже в ее стонах, слишком хорошо было сейчас, она не хотела, чтобы это вообще когда-либо кончалось. Он шепчет ее имя так сладко и страстно, что невозможно даже сделать вдох. Она хочет ответить, хочет тоже вымолвить что-то, но ей это не под силу, она не может, просто не может. Зое снова прячет свое лицо в подушке, Леви это не нравится. Он выходит почти полностью, оставляя внутри нее только головку, а затем с новой силой входит до упора, слышится вскрик, который женщина сдержать уже не смогла, просто не получилось. Сжимает подушку до такой степени, что пальцы белеют, дрожит, дергается и протяжно стонет, желая еще больше. Леви сегодня весьма добр, именно поэтому скорость его движений начинает увеличиваться, он гладит все ее тело, готовый упиваться им от начала и до конца, но лучше бы финал не наступал. Она… она была для него личным Раем, личной Нирваной, просто потому что она — это Ханджи Зое, и все. Его неспокойная, буйная, сумасшедшая, неадекватная, сумасбродная, но такая горячая, пылкая, страстная женщина, его идеал, его душа, его наслаждение. Она целиком и полностью принадлежит только ему одному, он будет овладевать ею бесконечно много раз на зависть всем и каждому, кто хоть просто посмотрит на нее. Будет показывать ей не одну сотню раз, что она только его девочка, только его маленькая, сумасшедшая ученая. Он готов баловать эту женщину, готов купать ее во всем том, чего она хочет, в ласке, в нежности, в сексе, в конце концов, или… нет. В любви. Это не просто соитие, это не просто похоть, это не просто извращение и разврат, это чувство любви, это страсть, это слияние двух половинок в одно целое, кипящее и бурлящее, в то, что нравится им обоим. Ее стоны, ее телодвижения — все это принадлежит ему, и он еле сдерживается, чтобы прямо сейчас не съесть ее целиком и полностью.       Аккерман резко меняет позицию, полностью оказываясь сверху, поставив руки по обе стороны от ее лица, а одной из них чуть раньше закинув ее ноги себе на плечи, сначала одну, потом вторую. Она… она такая беспомощная в его руках. Ее взгляд такой туманный, в нем так и читается только одно: "возьми меня, просто возьми". И он подчинится. Аккерман прижимается своими губами к ее устам, благодаря ее за вечные тренировки и такую хорошую растяжку. Стук плоти о плоть; шлепки, резвые и сильные, от них явно останутся синяки у нее на ягодицах, про которые Леви так удачно вспомнил. Он опустил ладонь пониже и сильно сжал упругие мышцы, погладил, а затем резко шлепнул, одновременно углубляя поцелуй, заглушая ее горячие стоны. Жаль, что руки только две и одной он держится, ему хочется облапать ее всю, больше, больше, больше! Ханджи теряет рассудок по его напором, снова прогибается и откидывает голову назад, жадно хватая губами воздух, а он так же жадно целует ее шею и продолжает мять ягодицы, время от времени шлепая ее, так и сдерживаясь, чтобы не сказать, какая она плохая девочка. Аккерман снова тянет ее ближе к себе, хотя куда еще ближе-то! Невыносимое наслаждение, такое, что голова идет кругом, а от тела уже давно отнялись и ноги, и руки, да и все тело уже просто в шоке от такой резвости и резкости.       Ханджи на пределе, она буквально захлебывается стонами, ее ягодицы горят огнем, они все красные, а в каких-то местах видны следы от его пальцев. На фоне красной задницы синие точки от пальцев и правда виднелись очень хорошо. Ей нравилось, и она не знала, что с этим делать, казалось, только наслаждаться, да и только, но работать-то потом кто будет? Все дела она выполняет сидя, а после его шаловливых ручек сидеть будет крайне проблематично. Но на деле сейчас она об этом не думала, все ее мысли были только о человеке, который готов был на щеке ей засосы ставить, но ограничился шеей, запятнав ее всю. Аккерман выпрямляется, поднимая ее бедра выше, сам он стоит на коленях на кровати, держа Ханджи за поясницу и делая последние толчки, доводя ее до еще одного сокращения мышц, до яркого, какие всегда с ним, оргазма. Зое прогибается еще больше, почти дугой, она стонет, выворачиваясь ему навстречу, все же прокусывает несчастные губы и снова кончает, теперь уже и правда не ощущая ног — все в судорогах, все дрожит, она не может выпрямиться, согнуться. Все силы ушли, она размякла и просто дрожаще простонала, отпуская подушку, а Аккерман сдерживается, дожидаясь, пока ее влажные и горячие мышцы выпустят его, только после он делает еще толчок, и, выходя полностью, кончает ей на живот, укладываясь рядом с измученной женщиной. Он чувствует, как кипят их тела. Медленно притягивает ее к себе ближе, укутывая в объятия и оставляя поцелуй в области лба, а затем убирает растрепанные волосы с ее лица и снова покрывает его поцелуями. — Моя маленькая… — Шепчет любовно и ласково, теперь уже поглаживая Зое по талии, все расцеловывая любимое личико. Ханджи беспомощно прижимается, утыкаясь носом с горбинкой ему в плечо, и делает последние глубокие вздохи, возвращая дыхание в норму. Она улыбается, чувствует, как по ее телу разливается такое удовольствие, какое редко испытываешь в другой ситуации. И дело только в том, что сейчас они друг к другу еще ближе, чем прежде. Он нежно обнимает ее и целует, а она готова прильнуть к нему, да покрепче, и просто расслабиться в его руках… он… лучшее, что когда-либо случилось с ней. Он ее сумасшествие, ее безумие, ее зависимость и тяга, она так трепетно, так искренне любит. Черт возьми, Ханджи не умеет ничего скрывать, она не умеет лгать о своих чувствах, всем, но не ему, никогда. Но сказать это… черт, неужели и она окажется очередной такой, какая просто полюбила его так искренне, что голова кругом идет, так, что дрожат ноги, так, что горят губы, пылает все тело, потому что он раз за разом поджигает ее собой; она не может справиться с этим, готова проиграть любой бой, если ее противником будет он… Женщина выдыхает который раз и поднимает голову, нежно касаясь своими губами его. — Люблю тебя, — шепчет так, словно в первый и последний раз, так, что его пробивает дрожью не меньше, чем ее. Он чувствует, что его сердце вооружилось молотком и бьет грудную клетку с такой силой, что та скоро вовсе сломается. Нежное прикосновение к ее щеке, не менее нежное, чем к ее губам. Он поглаживает и целует, а после утыкается своим лбом в ее лоб и чуть трется о столь любимый носик… родной носик. — И я люблю тебя, — прошептал Леви перед тем, как прикрыть глаза. Он любил спать рядом с ней, любил обнимать ее во сне как можно крепче, и если вдруг, по какой-то причине, он не сможет спать рядом с ней, то сойдет с ума. Он любит в ней все. Как она пинается во сне, как ложится на него сверху, как окутывает его в путы рук и ног, как просыпается, когда ей страшно, как нежно целует его с утра, как обнимает, как кусает, как ведет себя, как ведет себя с ним, как она любит его и он, признаться честно, любит даже то, как она неряшлива. Он любит ее всю, без остатка, без исключений: любит купать ее, когда она забывает; любит приносить еду, когда она забывает; любит целовать, любит кусать, обнимать, шептать всякие разные вещи на ее ушко, он любит ее смуглую кожу, он любит ее сумасбродство — он любит ее, ее, ее! Любит женщину, которая, сама того не зная, просто свела его с ума. Любит безумную ученую, которая заразила его своим сумасшествием. Любит ее горячие после секса руки, любит, когда она, приходя с улицы осенью, засовывает холодные ладони ему в штаны и греет их там, любит, когда она без конца говорит ему что-то, что ему даже не нужно, но он слушает и в этот момент любит ее, просто любит и все; нет материального, нет ничего, просто любовь, одна большая на них двоих. Схождение с ума раз за разом, схождение с орбит еще чаще, просто когда они друг с другом, когда вдвоем, когда есть время быть вдвоем, любить еще больше, чем прежде. Сладко, горячо и нарочито медленно, а иногда быстро…       Любовь такая… Податливая и пылающая, готова сжигать их тела, соединяя вместе, любовь, которую не разрушит, наверное, ничто. Любовь крепче бронированного титана. Он слышит, как ее сердце начинает успокаиваться, как она постепенно пригревается у него под боком, словно кошка, начиная засыпать. Аккерман нежно касается губами ее лба и, укрывая их обоих одеялом, прижимает к себе настолько крепко, что сдавливает до боли. Он чувствует ее тепло и сам начинает засыпать. Засыпать так спокойно и так… так надолго. С таким удовольствием засыпает, что и представить страшно. Кошмары давно ушли от него, как только Ханджи стала проводить ночи рядом с ним. Ушли, и… он надеялся, что они больше никогда не вернутся, потому как спать было невозможно. Впрочем, он четко знал, что если они вернутся — значит, он потеряет ее, хранительницу своего покоя, хранительницу его сна.       Ханджи хоть и не была «той самой идеальной женой», но Леви об этом думал… в перспективе. Он думал о том, что однажды непременно сделает очкастой предложение, сделает ее не только своей возлюбленной, но и своей супругой. Сделает так, что она на полном серьезе станет с ним одной семьей, станет его опорой во всем, и вот тогда… тогда этой женщины не коснется никто. И никто даже слова ей не скажет. Никогда. Эта женщина, Ханджи Зое, майор легиона Разведки, безумная ученая, командир исследовательского отряда, будет его женой. Женой величайшего воина человечества, капитана легиона Разведки, командира элитного отряда — Леви Аккермана. Она станет для него всем, впрочем, уже и так является, но в том случае никто и тронуть ее не посмеет, никто и рта на неё не откроет, зная, в каком месте по самую рукоять окажется лезвие капитана.       Но это будет не сейчас и он даже не знал, когда именно это все случится… когда именно они станут действительно мужем и женой, когда они станут ими официально, без разных прикрытий, чтобы и в стенах штаба об этом тоже знали. Он не знал, когда решится на этот шаг, когда сможет раскрыть их отношения вот так вот, просто и… неожиданно. Не знал и пока не хотел об этом думать. Мужчина обнял покрепче свое сокровище и наконец погрузился в сон, надеясь, что и следующий его день будет таким же, рядом с ней, в состоянии самого большого и искреннего счастья.