Наше самое главное

      — Ханджи, закрой занавески. — Пробурчал Аккерман, сонно жмурясь и утыкаясь носом в подушку, чтобы солнечный свет не бил в глаза так резко. Он хотел поспать еще немного, в этом однозначно виновата Ханджи, это она действовала на него вот так, как снотворное. Черт возьми, женщина, в могилу сведешь, не иначе. — Ага, — послышалось со стороны, где-то в районе его шеи, куда Зое торопливо уткнулась, спрятав и свое лицо. — Тебе надо — ты и закрывай. — Провозгласила та. Аттракцион невиданной наглости, но что поделать, ему давно пора к этому привыкнуть, однако, Леви почему-то привыкать не торопился. — Зараза, — фыркнул тот, нащупав ее наглую задницу и достаточно ощутимо шлепнув по ней, но Ханджи даже не двинулась, придерживаясь своей позиции и продолжая сладко спать. Самое время сдаваться. Аккерман нехотя встал и сам задернул занавески, а затем снова вернулся в горизонтальное положение, только немного ниже, чтобы лицо Ханджи было на уровне его лица. — Мисс наглость, Вы не могли бы открыть свои очи? — Мужчина с усмешкой посмотрел на нее, а его ладонь коснулась ее щеки. Он погладил ее костяшками пальцев, а затем нежно прикоснулся к ее губам своими, вовлекая в недолгий, но ощутимый и приятный поцелуй. Ладно, это лучшее утро в его жизни, не иначе. И, впрочем… радовало то, что почти каждое утро было именно таким — нежным, манящим и приятным, потому что именно утро начиналось с такого сонного настроения, когда на лукавость еще нет жизненных сил.       Ханджи не очень хочет вставать, но глаза все-таки открывает. Смотрит на него с неподдельной улыбкой, понимая, что если утро такое — она готова его любить также сильно, как любила Леви. — Ну вот, я проснулась, тебе полегчало? — Поинтересовалась Зое, усмехаясь, а Аккерман приподнялся на локте, чуть нависая над ней. На деле он всегда искал возможность побыть выше, чем Ханджи, но… женщина его этим баловала не часто. — Да, — мужчина кивает, наклоняясь и тут же кусая ее за нос. У него было вполне хорошее, игривое настроение с утра. Ну а что может быть не так? Любимая женщина рядом, у них у обоих выходной, они встали не в шесть утра, а в девять, а теперь лежат и обнимаются, целуются, почему это утро нельзя назвать самым прекрасным в его жизни? — Вообще-то мы могли поспать и подольше, — Ханджи ткнула пальцем ему в плечо и чуть улыбнулась, после чего потянулась к тумбе, пытаясь взять очки, но Леви не дал ей этого сделать. Он придержал ее руку, сплетая их пальцы в крепкий замок, и заткнул Зое глубоким поцелуем, отчего она аж протяжно выдохнула. — Ну Левииии, — протянула та, однако мужчина ее не слушает, продолжает нагло и настойчиво затыкать. Пока Зое увлеклась ответом на поцелуй, Аккерман резво встал и закинул ее себе на плечо, пошлепав по пятой точке. — Думала, все так просто? — Усмехнулся он, держа этот мешок картошки на своем плече и шагая туда-сюда по комнате, словно ему делать нечего. Впрочем, дело нашлось быстро. Душевая. Аккерман утащил Зое туда и, как только представилась возможность, окунул беднягу в ледяную воду с ног до головы, отчего та вскрикнула и резко подпрыгнула. Она была похожа на дворового кота, которого облили из ведра водой рано утром — такая же злая и мокрая. — АККЕРМАН! — Завопила Ханджи, резко хватая Леви за грудки и закидывая в ту же воду, теперь и он был похож на того же самого кота. Бои в воде были как смысл жизни, однако, если бы между ними не царило чувство любви, они бы давно друг друга утопили, как это происходило сейчас. В воде было все. Все помещение. Но заканчивалось все всегда одним и тем же: Ханджи вновь была в оковах сильных рук, лежащая на полу и заключенная в сладкий поцелуй. Месть на этом не кончалась. Леви забрался рукой под ее мокрую спальную майку и нащупал грудь, соски на которой затвердели от холода. Он слегка сжал один из них между пальцами, заставляя Зое заерзать и простонать. После эту же руку он опустил между ее ног, слегка помассировав, доведя ее до состояния возбуждения, с утра это было сделать особенно легко. Вообще, чего греха таить, секс они любили оба. Ну а почему нет? Это была приятная усталость, которая окутывала тело пеленой определенного рода безумия, да и настоящая любовь подобного характера могла происходить только между поистине близкими людьми, которые знаю друг о друге многое, да и, вероятно, все. Знают, где касаться, знают, что говорить и как себя вести. Например, тот же Леви по одному выражению лица Ханджи мог понять ее настроение. Он никогда не полезет, если видит, что она устала и не хочет, да и не считал это преступлением века; они устают не столько физически, сколько морально, и он сам знал это, да еще и скидку делал на то, что Зое все-таки женщина. Впрочем, никто не оправдывался и никогда не говорил о головной боли, понимание и доверие в отношениях имеют не самое последнее место, а, наверное, все-таки первое. Вот и между ними была та степень доверия, когда каждый из них мог сказать друг другу об усталости, нежно поцеловать в губы перед сном и просто сладко засопеть рядом с родным человеком. Это действительно вовсе не было каким-то смертным грехом, все люди, все уставали. Но вот с утра… Все четыре года он просто ждал, когда она скажет, мол, нет, Леви, только утро, я устала. Нет, такого не было ни-ко-гда. И вряд ли будет. Иногда у него в голове закрадывалось ощущение, что это у Ханджи «идет проверка всех механизмов», своеобразная «женская эрекция», ибо с утра она не отказывала никогда и, даже более того, была всеми конечностями за, мол, вот я здесь, берите меня поскорее. Но нет. Даже в этом случае у Леви были свои развлечения. Доведя Зое до именно такого состояния, он сделал самое неожиданное для нее действие (притом не первый раз, а она от него до сих пор такого не ожидает), просто убирая свои руки и спокойно вставая, вытирая свое мокрое лицо, делая вид, что он вообще эту женщину не знает и они оказались оба мокрые в душевой совершенно случайно, такое себе неожиданное стечение обстоятельств. Ханджи лежит в ступоре. Нет, ну серьезно? Женщина приподнимается на локтях и смотрит на эту самодовольную азиатскую рожу. — Ты рискуешь стать импотентом в неполные тридцать пять лет. — Абсолютно серьезно заявила Ханджи, начиная приподниматься, а Леви только усмехнулся. — Почему это? — Он кинул ей полотенце, чтобы она вытерлась, на улице так-то не май месяц, уже давно сентябрь, если будет сквозняк, она непременно заболеет, а кому придется с ней возиться? Ему. Ханджи была похожа на большого ребенка, ведь год назад, когда она играла в снежки и постоянно купалась в сугробах, подхватила себе какой-то сумасшедший грипп, от которого Леви выхаживал ее почти два с половиной месяца, первый из которых кормил с ложечки, сам купал и помогал делать все, что было возможно. Он заботился и помогал, не спал ночами, сбивая температуру. Наверное, именно после этого между людьми рождается такое доверие и понимание, когда друг за друга готовы головы отрывать, пусть и негласно. — Потому что я тебе его оторву. — Пробурчала та, поймав полотенце и начав вытирать голову. Думал, так просто все кончится? Нет. Ханджи обняла его сзади и, сунув руку ему в штаны, сделала лишь парочку умелых действий и, вызвав эрекцию, заливаясь смехом, скрылась в его комнате. Аккерман был похож на кипящий чайник, ну черт, ему ведь теперь жить с этим. — Держись, четырехглазая. — Прорычал тот, медленно, словно киллер, направляясь в сторону своей жертвы, которую застал в комнате. — Леви, ты… — Она оборачивается и видит ЭТО лицо Аккермана. Ну все, пишем завещание все вместе. — Нет, Леви… Пощади, Леви… — Медленно отходит назад, а ее душа отходит в потусторонний мир, ведь сейчас будет что-то явно страшное. Аккерман медленно подходит, а Зое упирается в стену спиной и резко зажмуривается. Смерть. Он хватает ее и начинает адски щекотать, от чего Ханджи заливается смехом, дергается, пытается выбраться, спастись, но он ее не отпускает и мучает, мучает, мучает. Чертово утро, какое же ты прекрасное! — Все, теперь мы квиты. — Окончил свои действия Леви, уложив женщину на кровать и снова поцеловав ее нежно и так… заботливо. Она не смогла отвечать долго, не хватало воздуха. Ханджи наконец-то смогла выдохнуть лишь через полминуты. — Да-да... — Женщина кивает и все-таки, нежно улыбаясь, обнимает его за плечи, утыкаясь в одно из них носом. — Мы с тобой уже час дурачимся, может, хоть позавтракаем? — Ханджи поднимает на него взгляд и смотрит, а Леви думает, стоит ли сейчас отпускать ее куда-то от себя. Решение приходит быстро путем небольших умозаключений. Вот сейчас она не поест, и что? Ей станет плохо. Когда ей плохо, она не может есть вовсе, просто потому что воротит от всей еды, а вот оно ему надо? Нет, вовсе нет. Аккерман встает и переодевается, давая Зое возможность сделать тоже самое, чтобы они оба в прекрасном настроении и не менее прекрасном виде посетили место приема пищи.       Столовая не так полна людьми, как обычно, потому что те, у кого выходного сегодня нет, позавтракали еще до восьми часов. В основном подобного рода выходные были у офицерского состава, у них, в отличие от молодежи, есть еще и бумажная работа, не менее важная, чем постоянные тренировки. Главным в этой самой работе была Ханджи. На то было достаточно много причин.       Нынешний командир всея легиона Разведки, Эрвин Смит в звании полковника, знает Зое, как себя самого. Их жизнь одна из самых нестабильных жизней, каких только можно придумать. Легион, увы, не жалуют. Правительство стен считает, что хождение за их пределы без должного результата — пустая трата времени и, что самое важное, средств (об унесенных жизнях никто не думает, наплевать). Естественно, они думают так, ведь, чтобы до них добраться, титанам нужно сломать стену Сина, а до нее еще, слава Богу, есть стена Роза. Подумаешь, Мария пала после сотни лет спокойствия, ерунда. Разведчики были именно теми, кто не прятался, а шел напролом, рискуя собой от и до, они никогда не жалели себя, не берегли, ничего подобного вовсе. И за это их не совсем жаловали. Эрвин понимал, что любое неверное действие, любой неверный шаг, учитывая то, что в их руках Эрен, человек- титан, - их просто арестуют всех до единого, но начнут с него самого, и… он был уверен только в одном человеке. Безумная ученая, женщина, которая добилась невероятных успехов в изучении гигантов. Она умна, она стратег, она способна управлять целым легионом так же грамотно, как это делал Смит. Он был уверен — если с ним что-то случится, новым командиром легиона разведки будет никто иной, как майор Ханджи Зое. И он был так же уверен не только в ней. Он знал, что за ее спиной стоит лучший воин человечества, не в тени, а как защита, как опора, как поддержка. Он знал это, просто видел. И если эти двое будут жить и управлять разведкой — он и в гробу сможет спать спокойно.       Зое набрала небольшое количество еды и села за стол, а рядом с ней умостился Аккерман. Время от времени они позволяли себе завтракать вместе, когда в столовой было не так много людей. — Кхм… Ханджи. — Начал Леви, поглощая свою порцию завтрака, вдыхая аромат кружки с чаем, что стояла недалеко от него. — Я тут думал… — И на этом момент жевать Зое перестала. Боже, когда Аккерман начинает думать — это не есть хорошо, обычно его думы к распрекрасным событиям не приводят. — Мы ведь с тобой вместе четыре года, а я… до сих пор не могу понять, в каком статусе мы оба находимся друг для друга. Нет, ну, так-то понятно, но мы ведь никогда не говорили об этом, ты так не считаешь? — Он посмотрел на нее, а она, забыв обо всем, даже подавилась. Аккерман закатил глаза и постукал ее по спине, а когда Зое смогла дышать нормально, она отложила столовые приборы и посмотрела на него. — Ну, да… Просто как-то не было особого повода говорить об этом. Наверное…- И правда, а когда? Когда они оба вымотанные, либо после работы, либо после совместного время провождения? Когда говорить о том, кем они друг другу являются? А может, этот разговор избегался специально? Нет, понятное дело, что они и говорили о любви друг к другу, но… Любить можно как девушку, как жену, так и любовницу, и они, на самом-то деле, даже не знали, кого и к кому относить. Быть может, в один момент один из них найдет другому достойную замену (бред полный), а когда второй возмутится, ответ будет очевиден — мы просто любовники. В таком случае решить этот вопрос сейчас будет лучшим, что они могут сделать, это раз и навсегда закроет все недомолвки и все остальное. — Ну так… — Мужчина неуверенно делает вдох. Он впервые в чем-то не уверен. Нет, вовсе не в ней. Он немного не уверен в самом себе, в правильности своего решения, быть может, сейчас не тот момент, сейчас совсем не то время, не то, не то, не то, но… В один момент он вспомнил события, при которых они обрели друг друга. События, после которых оба стали друг для друга одной отдельной вселенной. Он вспомнил самые кошмарные свои сны, из-за которых не спал ночи напролет. Сны, где она мертва. От одного воспоминания передернуло: нет, нельзя. Он знал, что не сможет без нее, знал это. Знал, что если однажды она куда-то исчезнет, его душа уйдет вслед за ней, лишь бы только быть рядом. Аккерман стискивает зубы и слегка сжимает вилку: "Нет, Ханджи, я никому не отдам тебя." — Ты выйдешь за меня? — Послышалось справа, а Зое, решив, что во время его небольшой паузы можно выпить чайку, тут же захлебнулась им же. Он снова похлопал ее по спине и сделал вдох, выжидающе смотря на нее. Вот так бывает очень часто. Еще прошлой ночью ты лежишь и не думаешь ни о чем, лежишь и понимаешь, что когда-то это будет, да, когда-то не скоро, а может скоро, сомневаешься, не знаешь, стоит или нет, а потом РАЗ! В твою голову ударяют такие мысли, что просто сворачиваешься в двести сорок восемь узлов, понимая самые простые истины, которые только есть в этом мире. Если умрет он, если умрет она (хоть и думать об этом не хотелось вовсе), как их запомнят? Как очкастую и коротышку? Нет! В ином мире, в каком-то явно ином, который явно существуют, они друг для друга останутся теми, кем были и есть — самыми любимыми и важными. А в этом мире кем? Вот именно, что до этого момента просто никем, просто коллегами, но это не так! Даже после смерти он хочет знать, что она — его жена, а он — ее муж, любимый человек, опора, поддержка, что он для нее намного большее, чем просто капитан Леви Аккерман. И она для него тоже.       Ханджи молчит некоторое время и… Вот тебе и здравствуй. Жили-жили, сходили позавтракать, и тут раз, предложение руки, сердца и почек… Аккерман, ты неисправимый идиот. — Да… — Но разве мог быть какой-то другой ответ от нее ему? Никогда в жизни! Никогда, ни при каких обстоятельствах другого ответа и быть не может! Теплая улыбка. Его. Его теплая улыбка. Счастливая и нежная. Он смотрит на Ханджи некоторое время, смотрит и улыбается, а она теряет дар речи от этого зрелища… Ну каждый потерял бы, однозначно. Аккерман пододвигается к ней ближе и, положив руку на ее затылок, тянет женщину к себе, накрывая ее губы своими, вовлекая в такой… любовный поцелуй, что у Ханджи перехватывает дыхание. Она забывает обо всем. Забывает, кто она, забывает, где, забывает, когда, зачем и почему. Забывает и, обвив руками его шею, отвечает на поцелуй, наплевав на все. На то, что небольшое количество офицеров аж раскрыли рты. Черт возьми, да они же ненавидят друг друга, а сейчас сидят и целуются, здесь, в столовой, при всех! Ну точно планета сошла с орбит, и что-то прошло не так. Даже если сейчас в столовую зайдет титан и сядет кушать кашу, это будет не так удивительно, как вот ЭТО! Но их это не волновало. Не слишком много они себе могут позволить, не слишком, совсем, совсем, совсем мало! — Я люблю тебя, Ханджи. — Шепчет ей в губы, чтобы слышала только она, чтобы только она знала, как безумно сильно он любит ее. Сердце вырывается из груди, и Ханджи, улыбаясь во все тридцать два, просто ощущает теплоту внутри. Нет, не просто тепло. Огонь. — И я тебя люблю, — такой же тихий шепот, такие же горячее дыхание и пылающая любовь.       Завтрак прошел идеально для них обоих, он сделал важный шаг в своей жизни, она шагнула навстречу, и это самое прекрасное, что когда-либо могло произойти с ними, самое родное и теплое, нужное им и важное для них. Это важнейший шаг в жизни многих людей, и конкретно эти двое шли к нему достаточно долго и кропотливо, подбирая друг друга, прощупывая, пробуя на вкус и цвет. Пройдено так много, что сомнений почти не остаентся, и…

***

      — Ханджи, мне кажется, ты стала немного тяжелее. — Аккерман держал Зое на руках, стоя на массивной ветке дерева. Эта дуреха не успела выпустить канаты и чуть было не свалилась вниз, переломав все, что возможно, благо, Леви ее поймал. — Чего? Дурак что ли? — Нет, конечно, она до фанатизма о своей внешности не парилась, но все-таки, когда почти прямым текстом говорят о каком-то пополнении, не очень приятно. — Нет, я не в том смысле, просто ты реально стала тяжелой. Или это привод такой… — Он сделал вдох и покачал головой, поставив ее на ветку дерева рядом с собой. — Мне кажется, нам том нашу тренировку можно заканчивать, ты так не думаешь? Есть ведь и многие более интересные занятия, — Аккерман усмехается и обнимает свою очкастую за талию, целуя ее в шею и чуть прикусывая, за ветками деревьев все равно ни черта не видно. — Да, пора бы уже… — Зое кивает и чуть ежится от поцелуя и укуса, а затем более удачно, чем в прошлый раз, спускает вниз, к земле, шагая в сторону штаба. Не сказать, что после тех событий с предложением месяц назад что-то особо изменилось. Они не стали все делать напоказ, то же самое, те же отношения. Она очкастая, он коротышка, все вполне логично и правильно, как им казалось, но коллеги и сослуживцы одно пытались выяснить подробности личной жизни двух офицеров, которые ранее не выделялись такими отношениями, но все меняется, и это достаточно популярное явление.       Столовая, так или иначе, очень излюбленное место. Оно было одним из немногих, в котором многие офицеры собирались вместе, имея возможность общаться, обсуждать что-то, кроме гигантов и вылазок, ведь они не только разведчики, но и люди. И темы были самые разные. Кто бы знал, что Майк может обсуждать с Нанабой цветы? Кто мог подумать, что Эрвин и Леви будут спорить насчет алкоголя битый час. Хотя… Нет, это еще можно было представить, алкоголь вообще ныне тема популярная, несмотря даже на то, что пить они позволяют крайне редко, в отличие от того же гарнизона, чьи солдаты пьют, как проклятые. Впрочем, они и с таким образом жизни живут намного дольше, чем разведчики. Дот Пиксис тому подтверждение, человек не просыхает с десяток лет точно, ну оно и понятно, не просто так у него такие крепкие нервы, он абсолютно спокоен и, можно даже сказать, оптимистичен, видит во всем позитив и, самое главное, выход из любой ситуации. А вот выхода из пасти титана не так много, всего один, да и тот закрывается крайне быстро. Вот именно поэтому чаще всего разведчики очень нервные и раздражительные люди, у них выходов не так много, зато входов — хоть завались. Если Рай действительно существует, то Ангел, стоящий на входе, каждый раз закатывает глаза и начинает причитать на тему того, что «Вы заполонили уже весь Рай, хватит там сдыхать!». Да, он явно не в восторге от нынешней ситуации и статистики гибели людей, но раз что-то не нравится, мог бы и помочь, спустить оттуда свою ангельскую задницу и помочь убить хотя бы ОДНОГО титана. А хрен там, живите, как хотите. Вот такая несправедливая жизнь, лезешь из кожи вон, чтобы сделать мир лучше, а мир топчет тебя своими тяжелыми сапогами, проверяя на стойкость духа и характера. И как тут не запить-то? — Так, все. — Эрвин встал и взял свой поднос. — Мой алкоголь лучше, делай, что хочешь, а я пошел спать. — Ага, спать он пошел. Ну-ну. Завтра после этого «сна» головы со стола не поднимет, потому как даже разговоры о благородных напитках с градусом подбивали его на очередную немалую пробу. — Да-да, иди. — Аккерман усмехается, понимая, что завтра будет весь день действовать его болящей голове на нервы. Это его любимое занятие, он играет на нервах Эрвина профессиональнее любого музыканта во всем мире. Хотя… В этом плане не переплюнешь Ханджи, это вообще заслуженный игрок всея титанического мира. Вышеупомянутая Зое тоже отнесла поднос с пустой посудой и, дождавшись, пока Леви допьет чай, направилась с ним в сторону комнаты. В последнее время медленно, но все-таки уверенно ее вещи каким-то таинственным образом оказывались в шкафу Леви. Не все, только двадцать процентов из сотни, но этого вполне хватало, чтобы реже посещать свою комнату, а чаще оставаться у него. Ну как чаще? Почти всегда оставаться у него, чтобы ему одному не было скучно. Без нее-то пропадет, с тоски закиснет и станет еще более хмурым, чем обычно, а вот если она рядом, то все, долой грусть, привет, веселье! Чаще всего Леви ее позицию не разделял, но не спорил, ибо смысла в этом никакого не было. Все-таки, когда и у нее заканчиваются аргументы, она просто машет рукой и говорит свое любимое «ой все!», укладываясь на ЕГО кровать и ЕГО же туда не пуская. Остается либо ее укутывать в одеяло, как младенца, чтобы не двигалась, либо просто спать в кресле, потому что три недели назад она его выгнала с кровати, просто спихнула. Не специально и не со зла, просто, как выяснилось, ей снилось, что она дерется с титаном и использует «специальные приемы». Конечно, после этого рассказа Аккерман на ней использовал почти все «специальные для нее» приемы и только после этого смог отпустить эту чудную ситуацию. — В душ идешь? — Спрашивает Ханджи, снимая с себя сначала форменную куртку, потом все ремни, а после начиная расстегивать рубашку. Ничего такого, она часто переодевается при нем, и это нормально: он любит смотреть на нее любую, даже когда она вовсе не соблазняет его, ему это все равно кажется чем-то очень сексуальным. Пожалуй, даже если Ханджи наденет на себя мешок из-под картошки, она все равно будет выглядеть для него дико сексуальной. — Да. Пойдем вместе? — Он смотрит на нее, а после подходит сзади и обнимает за талию, целуя в оголенные лопатки и радуясь, что она по-прежнему не надевает верхнюю часть нижнего белья. Нечего скрывать такую красоту, вот нечего. — Угу, — женщина кивает и улыбается, прикрывая глаза от поцелуя. Она просто млеет, его губы… такие нежные и горячие, казалось, они оставляют кипящие следы на ее смуглой коже, и она не может прекратить наслаждаться этим чувством. Снова ли поход в душ окажется таким веселым? Нет, в этот раз спокойно и по делу, он сам лично вымыл ей волосы, чтобы уж наверняка, сам лично облил ее пару раз холодной водой, также сам получил за это небольшим черпаком по голове и только тогда, довольный и с полотенцем на бедрах, вышел из душевой.       Ханджи-то тоже вышла, но вот как-то ненадолго. Она успела только пижаму на себя надеть, как тут же ощутила резкое головокружение, остановилась и пошатнулась, а Леви замер. Черт возьми, еще не хватало ее обморока. Только ему стоило начать приближаться к нему, чтобы придержать, как Ханджи моментом скрылась в уборной. Леви стоял, словно статуя. — Съела что-то не то?.. — Проговорил тот сам себе и сделал вдох, слегка взъерошив волосы на голове от нервов. Час от часу не легче, и он не знает, что и думать, пока его бледная четырехглазая не возвращается обратно в комнату. Ласково придерживает за руку, усаживая на кровать, и касается лба, таким образом проверяя наличие температуры, которой, к его огромному счастью, не было. Он делает глубокий вдох и целует ее в висок, а Ханджи почему-то отводит голову. — Боже, какой ужасный запах мыла… — Проговорила та, а Леви чуть не подавился. Ужасный запах мыла?! Запах мыла, с которым они оба купались десять минут назад? Азиатские глаза Аккермана медленно начали расширяться, он и представить себе не мог, что происходило с его невестой, неужели она подхватила эту странность от Майка и стала так чувствительна к запахам? — А… — Еле вымолвил тот, а после решил не задавать лишние вопросы и уложил женщину на кровать, желательно набок, так будет меньше тошнить. — Поспи… — Проговорил он, целуя ее за ушком и поглаживая под грудью, по ребрам; он любил это делать, перебирать пальцами по ее ребрам, словно по клавишам пианино, но сейчас на всю эту романтику как-то не особо пробивало, учитывая положение Зое. Аккерман дождался, пока она заснет, перед этим сняв с нее очки. Он осторожно укрыл ее и обнял, но сам заснуть не мог. Ну куда там спать, когда ей, абсолютно здоровому человеку по жизни, становится так плохо. Естественно, он переживает. Да, он не товарищ-эмоция, но он имеет свойство переживать о любимом человеке, может позволить себе волноваться и бояться, ну вдруг с ней что-то случилось серьезное, вдруг это какая-то неизлечимая болезнь, а он что, спать будет?! Ни в коем случае. Леви все продолжал ласково гладить ее то по спинке, то по животу, периодически проверял температуру, и целовал в висок, когда во сне она хмурилась и дергалась, все-таки тошнота тоже не самое лучшее сопровождение здоровому сну.       Он сам задремал только ближе к шести утра, но проснулся оттого, что рядом было ощутимое шевеление, причем достаточно активное. Неужели опять? На сей раз он идет за ней следом, хоть она и пыталась его не пустить, но помощь тут была нужна. Леви заботливо держал ее волосы, чтобы она их не испачкала, а затем, когда подобное проявление непонятной ему болезни кончилось, вытер ее лицо и умыл, поднимая на руки, чтобы не качалась из стороны в сторону лишний раз, и унес обратно в комнату, возвращая в горизонтальное положение. Адски болел живот, просто было ощущение, что внутри нее из ее же органов делают морские узлы, сжимают и давят. Болела грудь; Ханджи это ощущала впервые за все свои годы, даже после его терзаний грудь болела не так сильно. Аккерман не может больше видеть ее такой бледной, такой измученной за одну только ночь, он не может сидеть и ничего не делать, пока любимая в таком состоянии. Уложив ее на кровать в более удобную позицию, Леви встает и покидает комнату, направляясь в медицинский кабинет, госпиталь. Санитары еще спят, но его это как-то мало волнует, он все равно заходит внутрь и будит одного из них, вернее, одну из них. Ему казалось, если понадобится осмотр, то лучше пусть ее женщина раздевает, чем мужчина. Да и Аккерман жил с женщиной не первый день, он знал, что такое менструальный цикл, и вполне мог полагать, что что-то, связанное с женскими причиндалами, тоже могло произойти, поэтому, вероятно, обо всем этом ей будет комфортнее беседовать с женщиной, чем с мужчиной. Благо, долго будить санитарку не пришлось, она взяла все ей необходимое и тут же направилась в комнату к капитану. Собственно, он пошел следом, но ненадолго. Буквально перед его же носом закрыли дверь в его же комнату, потому что это был «разговор не для мужчин». Он нервно ходит из стороны в сторону, чеканя шаг так, словно на параде в честь победы, думает, перебирает мысли в голове, переживает, не знает, куда деть себя, свои мысли, не знает и все тут. Постоянно все уходило куда-то в плохую сторону, и он откровенно этого боялся. Боялся потерять эту женщину так глупо, из-за болезни. Только не сейчас, не сегодня, никогда… Не ее. Только не ее, и все. Весь мир, но не его очкастую. Сжимает зубы, ощущая нечеловеческие страх, и вот все это заканчивается. Его отвлекает медсестра, которая показалась из комнаты. — Заходите, — проговорила та, пропуская его внутрь. Первое, что он сделал, так это сел рядом с Ханджи и взял ее за руку, а затем посмотрел на санитарку. С такой надеждой в глазах на нее редко кто смотрел, она даже застопорилась. — Все в порядке, это скоро пройдет. Меньше стресса и нервов, а также отпаивайте ромашковым чаем. — Рекомендаций не так много, потому она тут же поспешила удалиться из комнаты, оставив их вдвоем.       Зое переводит взгляд на Леви и сжимает его руку, а затем привстает и нежно целует в уголок губ, словно успокаивая и выгоняя прочь плохие мысли из его головы. Ей нужно сказать ему это, но… пока она не может. Боится. Даже уже накрутила себя. — Ложись, еще рано. Я сейчас же принесу тебе чай. — Мужчина целует ее в лоб и снова скрывается за дверью комнаты, а Ханджи запускает руки в волосы, сжимает их и зажмуривается. Почему сейчас? Почему в этот момент, почему не потом, в более удачное для этого всего время? Она не знает, готова выдергивать волосы на голове по одному, даже не замечая, как сидит в таком положении с десяток минут. Леви уже даже вернулся. — Ты в порядке? — Спрашивает тот, оставляя чашку с ромашковым чаем на тумбе рядом с кроватью. Ханджи собирается ответить, но тут же в ее нос ударяет этот мерзкий запах. Боже, с такой скоростью даже на УПМ не двигаются, да даже Леви! Она резко вскакивает и скрывается за дверью ванной, а Леви смотрит на то место, где она прежде сидела. — Что мы имеем в итоге? — Начал он говорить сам себе. — Нас тошнит, нам не нравится мыло, мы чувствуем усталость и вообще нам ничего в этой жизни не нравится. Мы больные. — он сделал вдох и даже слабо усмехнулся от этого обобщения, словно все тоже самое происходило и с ним. Нет, ну а как иначе, это его половина, часть его сердца и души, если ей плохо, как ему может быть хорошо? Вот именно, что не… — Стоп. — Леви сам прерывает поток своих мыслей и встает. — Тошнит, ничего не нравится, усталость… — Снова проворачивает он в своей голове и сам хватается за волосы. — Твою мать… — Аккерман оседает на стул в шоковом состоянии. Он не сможет стоять на ногах, точно не сможет. Неужели это то, о чем подумал? Неужели оно?! Черт, черт, черт! Как он мог так прогадать, он же никогда… Или… не он? Мужчина замер в одном положении, и его мозг помахал ему белым платком, удаляясь за горизонт. Если она беременна, точно ли отец ребенка — он? Он не делал этого специально и контролировал себя всегда, но все симптомы указывают на это. Неужели она… изменила ему? Нет, это невозможно вовсе. Или возможно?       Аккерман теряет рассудок, он закрывает глаза и даже не слышит, как Зое входит в комнату, лишь когда она оказывается рядом и делает глубокий вдох, чтобы что-то сообщить, он резко встает, заставляя женщину дернуться от легкого испуга и эффекта неожиданности. Смотрит в глаза холодным пламенем, словно перед ним не смысл его жизни, а чужой человек. — Ханджи. — Звучит грубо и жестоко, она готова вжаться в кровать. — Если ты беременна не от меня, я никогда в жизни тебя не прощу. — Эти слова… Они были похожи на очень острый нож. Что чувствовала Ханджи? В один момент ей показалось, что ее сердце достали из грудной клетки наживую, а после просто стали прокалывать ножом раз за разом, удар за ударом, убивая, пронзая, уничтожая физически и морально. И, честно сказать, у нее защемило все, сердце закололо, живот стал болеть еще больше, чем прежде, сворачиваясь в миллион узлов несколько раз. — Что? — Женщина поднимает вверх брови, его слова эхом отзываются в голове, стучат, бьют, и она понимает, что сейчас сойдет с ума окончательно. Навсегда. Без возврата в исходную. И Леви, он… он только сейчас услышал себя. Услышал свои собственные слова. А услышал, когда ее ладонь, ее руки, которые он готов целовать постоянно, касаются щеки, но не нежным поглаживанием, как прежде, а сильным и резким ударом, звонкой пощечиной. Зое поджимает губы, ладонь горит, перед глазами плывет все из-за соленых капель. Лишь бы не упасть по пути; но Ханджи резко, почти без остановки покидает комнату, а Леви прикладывает свою ладонь на горящую от удара щеку и закрывает глаза. Неужели он… смог подумать о ней такое, смог сказать ей это, неужели поступил так? Чертов урод! Аккерман закрывает лицо ладонями, на лбу выступает испарина, он оседает на кровать… Он… он снова усомнился в ней. Снова подверг ее верность сомнениям, снова подумал то, о чем не стоило думать. Паранойя взяла вверх над его разумом, взяла его в узду и выпалила эти слова, от которых его сердце сейчас разорвется так же, как и ее. Она ведь… она не заслужила этого, она, его возлюбленная, его невеста, женщина, носящая под сердцем его ребенка. Его ли…? Да, черт возьми, его! Скалится пуще прежнего, сжимает зубы до противного скрипа, он хочет разнести все вокруг себя вместе с собой, и… Спусковым механизмом стал крик.       Ханджи дошла до комнаты, опираясь о стену, она заперлась, подперла дверь столом, а затем скинула с него все и, сев на пол, зажала рот руками, безумно сильно, не пуская крик. Безумие, полнейшее. Она зажмуривается, руки мокрые от слез, а с уст срывается нечеловеческий крик, словно ее заживо поедает титан, но даже это было бы лучше нынешней боли, она кричит, срывает горло, царапает руки и рот, уничтожая себя не только морально, но и физически. Кричит так громко, что голосовые связки скоро просто потеряют свои основные функции, по рукам стекает кровь, смуглое ранее лицо становится белее первого снега, губы синеют, а давление моментально падает. В глазах все темнеет, нет, нет, нет! Удар головой о пол, она ничего больше не помнит… Леви слышал ее крик. Он, он заставил ее кричать так! Он — тот самый урод, который довел ее до истерики своими словами, он довел ее до такого. Разбитые в кровь костяшки от мощных ударов во все предметы мебели, и ее крик, который стихает слишком резко. Что? Что, черт возьми, с ней?! Он срывается с места, бежит к двери, которая только уходит от него, и вот перед ним вырастает препятствие. Эрвин? Что? Он его держит, держит и не пускает, и лишь через его плечо он видит… Ханджи? Вся бледная, без сознания, на руках у Моблита, который и сам готов потерять сознание от испуга. Ее руки в крови… Почему они в крови? Почему?! — Пусти меня! Пусти! — Он рычит, кричит, бьет свою «преграду», пытаясь добраться до нее, и… она исчезает где-то за дверью, а Леви просто останавливается. Безумие охватило и его, он сломал ей жизнь. Он сломал ее. Он заставил ее так кричать, заставил так издеваться над собой только потому, что он сам — мудак. Аккерман отходит от двери и машинально тянется к тумбе с алкоголем, доставая один из самых крепких. Эрвин не противоречит и просто наблюдает. Спрашивать от произошедшем сейчас бессмысленно. Он покидает комнату и закрывает Леви снаружи, но Капитану наплевать, тот открывает бутылку и делает глотки с горла, заглушая все это, в том числе и свое гадкое сознание, которое так и долбило ему о том, что это он, он все это сделал! Он разрушил жизни их обоих…

***

— Ну так что произошло? — Смит сидит в кресле, закинув ногу на ногу, смотря на Аккермана, что сидел чуть дальше на полу, вокруг которого были бутылки с алкоголем, уже давно опустошенные, а он сам был пьян и зол, в первую очередь на себя самого. — Я… — начал тот и оскалился. — Ханджи, скорее всего, беременна… А я сказал ей, что если не от меня, то… Я не прощу ей этого. — Он сделал, так не хотелось вспоминать этого, он был бы рад просто вернуться к тому времени и отрезать себе язык, крепко обнять ее и воскликнуть, что он счастлив, но вместо этого сказать ТАКОЕ… — Она никогда меня не простит… Никогда в жизни. Она простила один раз, я снова сделал это. — Мужчина выдыхает, открывая очередную бутылку и делая глубокие глотки. — Эрвин, убей меня. Сейчас же. — Аккерман поднимает на него глаза и смотрит, он просто готов умолять сделать это, убить его, избавить от страданий и… — Собираешься сдохнуть, а она пусть и дальше слезы по тебе льет? Да ты трус, как выяснилось. — Смит делает глубокий вдох. Он знал об их отношениях еще ранее всех, поэтому был не удивлен такому раскладу. Более того он знал, что однажды в Аккермазоевской семье случится подобное событие, и, кроме них двоих, появится кое-кто еще. Но и представить не мог, что все произойдет именно так. И даже не мог представить, что теперь делать с ними обоими. С той, которая сейчас лежит в госпитале под успокоительным, но все равно продолжает плакать, с тем, кто сейчас напивается до беспамятства только из-за собственной глупости и поганого языка. Он раньше вовсе не видел слез Ханджи. Ему казалось, что она нерушима, что ее нельзя довести до такого, что она будет держаться камнем вечность, но, как выяснилось, можно. Впрочем, сейчас не время было разбирать, кто прав, а кто виноват. — Леви, хватит. — Сказал тот, вставая и забирая бутылки. — Ты, если еще не забыл, будущий отец. — Эрвин сделал вдох, а после ощутил на себе взгляд, полный ненависти, хозяин которого ненавидел самого себя. — Она меня не подпустит к ребенку… И к себе не подпустит. Я даже не могу сейчас пойти к ней и извиниться, потому что ты не пускаешь! — Аккерман даже прикрикнул. Его спокойствию пришел конец. — Я не пускаю, потому что ты пьяный, а она нервная. Вы так только больше поругаетесь, так что трезвей. Заткни свой поганый рот и трезвей, потом будете разговаривать. — Смит хмурится, понимая, что дальше ему будет только тяжелее, ведь эти двое тяжелые на характер — Если она меня не примет, а скорее всего так и будет, будь моему ребенку опорой и поддержкой. И ей тоже. — Леви встает, держась за стол, и, пиная бутылки, идет к двери, все-таки попытав счастье и чуть подергав ее, но она, увы, закрыта. — Для своего ребенка и своей жены ты сам будешь и поддержкой, и опорой, я не имею к этому никакого отношения, Леви. В том, что у людей появляются дети, зачастую виноваты именно мужчины. Ты ведь и сам прекрасно знаешь, что это твой ребенок, она же не отходит от тебя. Ну так будь же мужчиной, пусть пройдет время, пусть все это уляжется и заживет. Ты на семьдесят процентов виноват во всем это. Она не сама от себя забеременела. Просто пойми это, и все. Для тебя это сейчас самое главное — сберечь их обоих. Я поговорю с Ханджи. — Блондин потер переносицу. — Узнаю ее отношение ко всему этому событию и расскажу тебе. А ты приведи себя в порядок, прекрати быть трусливым животным. Вся жизнь еще впереди, ясно? Тебе предстоит самое трудное — воспитать из послушного комочка настоящего и достойного человека. На это уйдет много сил, будь уверен. Смит приободряюще похлопал его по плечу и сделал краткий вдох, а затем все-таки покинул его комнату и закрыл дверь на замок, чтобы это чудо ничего не сделало. День обязан был закончиться вовсе не так, как это случилось, но, тем не менее, вряд ли что-то получится изменить. Сейчас, идя в сторону палаты с Зое, он размышлял на эту тему. Слова, как оказалось, имеют большое значение. Нужно быть аккуратнее с ними. Аккуратнее со словами… Особенно любимым людям.