Наше самое главное

      — Ляг, говорю. — Леви не умеет и, вероятно, не хочет говорить ничего нежно и ласково. Хотя это правило иногда давало сбои, но лишь в моменты, когда сильнейший воин человечества оставался один на один со своим сыном. Ханджи пару раз подглядывала, когда они оставались вместе и, черт возьми, это было самое забавное, что она когда-либо видела в своей жизни. Казалось, это не Аккерман вовсе, а кто-то другой с такой любовью и трепетом расцеловывает пузико их трехмесячного малыша. Так последний еще и недавно начал смеяться, теперь новоиспеченный папуля выдумывает тысячу и один способ рассмешить сынишку и, если это получается, сам чуть ли смехом не заливается. Однако сам он наивно полагает, что этого никто не видел и не слышал, а все те нежности, что он проявляет к Таю, навсегда останутся только между ним и младенцем. — Я сам, — вновь несколько уперто произносит Леви, а Ханджи долго и не сопротивляется. — Помни, из нас двоих молоко есть только у меня, так что удачи, — сонно пробурчала женщина, спокойно себе переворачиваясь на другой бок и также сладко засыпая. За три месяца она выработала навык засыпать подо все, что происходит в этом мире. Тай недовольно пыхтел и ерзал в своей кроватке, а затем стал хныкать, понимая, что родители не торопятся уделять ему должное внимание. Но вот на горизонте появляется папа. Уставший, ровно также, как и мать, но все-таки не озлобленный и вполне довольный. — Ну и чего ты разревелся? — спрашивает тот, словно малышу уже за пятерку лет. Поднимает его на руки, осторожно и нежно, а затем бродит по комнате, от чего Тай, естественно, успокаивается. — Твоя мать слишком неугомонная и спит только ночью, и то не всегда, зачем ты ее будишь? — не ругает, но некоторая доля строгости в его голосе присутствует. Однако после касается губами лба младенца, покрепче прижимая его к себе. — Мальчики должны спать сами, в кроватке, а не с родителями, так? — конечно, ответа Леви не ждал, вопрос больше риторический. Да он и не рассчитывал, что ему ответит кроха, которой лишь три месяца. Это было бы глупо. А Леви точно не глупый. — Ладно, я понял. Ты моего мнения не разделяешь. Но это последний раз, идет? — мужчина вновь смотрит в карие глаза сына, которые тот унаследовал от матери. Он качает головой и вновь целует частичку своей души в лобик, осторожно опускаясь с ним на кровать и укладывая сие чудо между ним и Ханджи. — Переворачивайся, грудастая, — усмехнулся Аккерман, легонько толкнув Ханджи в бок, а та даже не просыпаясь перевернулась на другой бок, машинально уложив ладонь сыну на животик и слегка погладив его. — Помнится, последний раз был вчера, — все же проснувшись, женщина хихикает, одновременно расстегивая рубашку, за которую Тай уже схватился в ожидании того, что ему дадут поесть. — Это у него от тебя, — выкручивается Леви, но сам понимает, что он просто не может отказать этому комочку живой манипуляции. Он вообще не умел отказывать своему сыну. Он его обожал. До одури обожал. Ровно также, как обожал его придурковатую мамашу. Леви даже сам себе боялся в этом признаться, однако четко осознавал — Тай для него вторая половинка жизни. Первая, соответственно, Ханджи, которая сейчас снова сладко засопела. Особо долго младенец тоже не ел, он лишь поигрался немного и лег спать. Надо сказать, что он был не первым молодым человеком, который любил играться с грудью Ханджи, но это уже совсем другая история.

***

      — Женщина, в который раз повторяю тебе, — Леви готов был придушить Ханджи собственными руками, но, к сожалению, не мог. Как-то совесть не позволяла, — Усади свою прекрасную пятую точку на этот чертов стул, — он уже практически рычал, а Ханджи все носилась по комнате, как ненормальная. Картину дополнял звонкий смех Тая, что валялся на кровати и дергал маленькими ножками. Видимо, малыша только что искупали. Леви уже не выдерживал. Он встал поперек Хан и резко закинул эту неадекватную себе на плечо. — Я тебя в окно выкину, — серьезно заявил тот, шлепнув ее по бедру, а после усадил в кресло. — Сядь, прошу. У него всего лишь аллергия, потому что ты ешь сладкое, дуреха. — Леви качает головой и, наклоняясь, оставляя поцелуй на верхней губе Хан. — Уймись. Я понимаю, что ты та еще сумасшедшая мамашка, но не стоит так суетиться. — Аккерман качает головой, наблюдая за аномальной. У них периодически случалось такое. Они не планировали становиться родителями и не знали толком, как вообще ими быть. Это была значительная проблема, учитывая то, что эти двое безумно любили своего сына, они оба тряслись над ним, хотя сами себе отдавали отчет о том, что делать этого нельзя. Но страшного ничего не было, это случалось не так часто, чтобы бить тревогу. — Я поняла, — кивает женщина, поправляя очки. — Перенервничала просто… — она качает головой и делает вдох. Понятное дело, перенервничала. Тай капризничает страшно последние двое суток, днем выспаться умудряется, а ночью закатывает истерики. Время от времени Ханджи вообще выходит с ним на улицу, чтобы хоть Леви мог поспать, но разве он сможет спать в такой ситуации? Вероятно — нет. — Знаю, я тоже, — кивает мужчина, присев на ручку кресла, после чего поглаживает Зое по голове. — Думаю, этого красавца стоит одеть. — он усмехается, смотря на сына, которые дергается там, как уж на сковороде. Встает, достает из комода ползунки и давай сражаться с мелким гномом, чтобы натянуть их на него. Мальчик хватает за его нос, губы, волосы, уши. Он хватается за все. Ханджи, наблюдая за этим, вспомнила, как они подстригали ему ногти в первый раз. Там были все. Моблит, Эрвин, Майк, Нанаба, Нифа. Все. У всех был огромный стресс, потому что подстригать ноготочки маленькому ребенку — та еще мука адская. Однако они справились, вместе-то сила. Аккерман берет одетого кавалера на руки и смотрит на него, а потом на Ханджи. Затем снова на него и снова на Хан. — Я одного понять не могу, — наконец-то ответил тот, — ему от меня и правда досталось только вот это? — мужчина кивнул в область ножек малыша, явно намекая на половую принадлежность. — Ну… Что вложил, то и досталось… — задумчиво протянула Зое, вставая и подходя к мужчине, смотря на произведение искусства, что он держал на руках. — Ну, согласись, получился он просто прекрасно. — хмыкнула та, целуя Аккермана в щеку. Он хоть и не особо любил все эти нежности, но этим двоим отказать не мог. — Еще бы он получился не прекрасно, — Леви закатил глаза и ущипнул любимую женщину за бок. С каждым днем он убеждался сильнее и сильнее в том, что без Ханджи не протянул бы и дня. Он вдруг задумался о том, что эта женщина была с ним на протяжении многих лет. Он видел ее образ рядом с собой настолько долго, что и жизни без нее не мог представить. А теперь у них еще и совместный ребенок. Это и представить трудно. У него есть что-то общее с Ханджи, то, что он любит настолько сильно, что казалось, свихнется скоро. Каждое вяканье Тая, каждое его движение, все вызывало у Леви теплоту в груди. И еще больший трепет появлялся от того, как происходит общение между ребенком и его матерью. Он никогда не видел столько любви во взгляде Ханджи. Именно такой любви — искренней и чистой. Материнская любовь всегда такая. Ее ничего не ограничивает. Матери не важно, какой ее ребенок, она всегда будет смотреть на него с невообразимым обожание. Также и Ханджи смотрела на их сына, а он также смотрел на нее. Сейчас он по большей степени признавал только запах, поэтому Зое ни с чем спутать не мог. Конечно, он был не против и Леви, но мама ему все-таки как-то роднее. Удивительно, но Леви всегда задумывался о таких глубоких вещах. Ведь сейчас этот маленький комочек полностью зависим от Ханджи, но еще больше его поражало другое. Его защита. Он, как человек, ощущал себя в максимальной защите, когда был на руках у Зое. Чтобы не творилось вокруг, именно на его руках малыш ощущал себя спокойнее всего. Он четко знал — это мама. Она не бросит, он не отдаст, не даст в обиду. И зная Хан… Она уничтожит любого, кто посмеет коснуться недобрым взглядом частички ее самой. Наверное, из военной не лучшая мама, но тем не менее, Ханджи более-менее справлялась с этой ролью. Спасала ее искренняя любовь и преданность, ну и, конечно же, сумасшедшая схожесть между ней и младенцем. Аккерман был уверен, когда Тай подрастет, он станет абсолютной копией Ханджи. Он будет разводить бардак, он будет интересоваться наукой, приносит им в кровать лягушек с утра пораньше. О боже, ведь скоро он начнет ходить, какого черта. Это же будет апокалипсис. Но Леви был рад любому развитию сына. Его «агу» забавляли Аккермана и он даже иногда смеялся. Как приятно было это наблюдать со стороны, кто бы знал.       Леви наклоняется и оставляет поцелуй на крохотном носике малыша, с любовью во взгляде смотря на него. Следующий поцелуй вновь достается Ханджи, на что та только лишь улыбается. — Давай-давай, не тяни, — хихикает та, за что получает снова легкий щипок. — Люблю я вас, понятно? — звучало, как претензия, но через секунду Леви смягчился и повторил. — Люблю очень.       Ханджи улыбается и обнимает его еще крепче. Она очень ценила эти слова, потому что знала, как Леви тяжело их произносить. Знала, что он не тот человек, который будет говорить это кому попало и когда попало. Эти слова были такими искренними, как и улыбка их сына, который уже сонно прикрывал глазки. Кому-то пора спать…