Bang-bang

      Это был огромный, величественный особняк, сложенный из камня, больше походивший на старинный средневековый замок, совершенно не соответствующий модным постройкам Англии начала двадцатого века. Он был прекрасен во всём своём торжественном величии, и всё в нем: и каменные белые обрамления окон, суженные к верху, напоминающие лодки, и уже чуть покосившийся фундамент, кое-где покрытый мхом, и бордовая черепица его острой крыши, и башенки с комнатами для слуг, с четырёх сторон окружавшие его, — это заставляло душу невольно трепетать, вспоминая рассказы о вампирах и прочей нечисти.       Несмотря на это, дом кажется красивым. Особенно красив он в осеннее время, когда дорожки вокруг него усеяны ковром из листвы всех оттенков жёлтого, багрового, бордового и даже зелёного цветов. Во время дождя камень темнеет, становится глубинно-серым. А прощальные лучики солнца не могут высушить его от холодной влаги, и так и стоит он, печальный, замёрзший, одинокий, за кованой изгородью, кое-где сменяющейся забором из такого же камня. Когда в доме открываются огромные, почти до пола, окна, чтобы впустить в комнаты свежий воздух, белоснежные лёгкие шторы, будто бабочки, вылетают из лодочек-окон, и тогда становятся похожими на паруса.       Перед самым домом, возле парадного входа, простираются огромные клумбы со всевозможными цветами, начиная от подснежников, заканчивая хризантемами. Поэтому благоухание и пёстрый вид сохраняются здесь с ранней весны до поздней осени, когда снег укутывает землю и всё вокруг своим пушистым холодным одеялом.       Но Мелани не любила передний, парадный вход, не любила сады вокруг него, не любила эту праздную напыщенность клумб, кустарников и статуй, стоящих в центре парковых композиций. Она практически ненавидела это показное убранство передней части усадьбы. Её влекли тенистые кроны дубов, лип и клёнов, что росли прямо за особняком. Этот парк, простирающийся на сотни ярдов, более походил на лес, в котором человек проложил лишь каменные дорожки, построил этот мост через реку, разбросал по нему скамейки и поставил статуи подле них, или там, где ты совсем не ожидаешь их увидеть.       Мелани, больше всех остальных, нравилась статуя, что стояла в глубине парка, меж трёх елей. То была богиня правосудия — Фемида. Правда не в том привычном образе — с карающим мечом и повязкой на глазах, — а просто, с одними весами в протянутой руке. Казалось, она привезена из того самого, богатого и горделивого города язычников — Помпеи. Время оставило на ней свой неизгладимый отпечаток. Несмотря на то, что все статуи, независимо от их расположения, постоянно подвергались постоянной чистке и блестели, как начищенные сапоги молодого кадета на утреннем построении, Фемида всегда была похожа на те статуи, которых рука человека не касалась столетиями.       Мелани подолгу любила смотреть на неё, часами неподвижно сидя напротив, вопреки рассуждениям нянюшек о том, что ребёнок её возраста должен быть живым и непоседливым. Пять лет, по их мнению, это не тот возраст, когда юная леди должна увлекаться книгами, а не игрушками. Она должна носить пёстрые платья и шляпки, а не ограничивать свой гардероб всевозможными фасонами платьев трёх цветов: чёрного, белого и розового. Она должна резвиться со сверстниками, а не часами пропадать в парке, сидя на скамейке с листом бумаги и ручкой.       Но девочка никогда не прислушивалась к ним. Вечно они несут всякий вздор. Например, совсем недавно она слышала, как её толстая, средних лет няня говорила не менее толстой, но уже немолодой кухарке о том, что «Имя нашей маленькой графини не подлежит никаким правилам здравого смысла. Это же надо было додуматься, назвать девочку Меланхолия! У её матери и отца точно не все дома». Пятилетняя графиня тогда не придумала ничего лучше, чем нажаловаться отцу. Слушая, как отчитывает этих бестолковых кумушек её папа, она стояла за приоткрытыми дверями его кабинета и мстительно ухмылялась. Никто не посмеет обидеть её и её семью. Ни взглядом, ни словом, ни делом.       Но все же был один человек, с которым маленькая Мелани забывала обо всём. Билл, их сосед, всего на год старше самой девочки, часто приходил в дом семьи Монтгомери чтобы поиграть с их маленькой дочкой. Они бегали на огромной лужайке за домом, играли в прятки, скакали на деревянных лошадках, размахивая деревянными пистолетиками. Билл всегда быстро находил маленькую Меланхолию. Её белое пышное платьице мелькало за деревьями, выдавая свою хозяйку. А вот самого мальчика найти было трудно — чёрный костюм его был плохо заметен между тёмными стволами деревьев. Билл, в отличие от остальных ребят этого, да и не только этого, графства не дразнил Мелани за её необычное имя. — Они просто кучка маленьких глупых идиотов, в жизни не слышавших такого прекрасного и необычного имени, — утешал её сынишка Хастингсов, когда его подругу в очередной раз обижали на приёме какого-нибудь знатного толстяка ребятишки приглашённых. — Только ты один меня и понимаешь! — сокрушалась Мелани, грациозно высмаркиваясь в кружевной белый платочек.       Однажды, резвясь на лужайке подле дома, Билл достал из кармана чёрного фрака свой любимый деревянный пистолетик, направил игрушку на подругу и громко, почти крича, с гордым видо произнёс «пиф-паф», а затем подскочил к девочке и толкнул её так, что та упала. Её чёрные волосы разметались по траве, переплелись с белоснежными ленточками от крепления платья. — Зачем ты так сделал? — Меланхолия сдвинула брови, надула губки и обиженно глядела на соседа. — У тебя было слишком довольное выражение лица. Я просто хотел тебе показать, что в любой момент могу убить тебя, чтобы ты не сидела такая противно счастливая, — ответил Билл, ничуть не стыдясь своего поступка.

***

      Эти счастливые дни Меланхолия будет вспоминать ещё очень, очень долго, мучительно долго. Через пару месяцев Билл с матерью отправятся в кругосветное путешествие на два года, а после его упекут в частную школу для мальчиков. Как только школа будет окончена, Билл обязательно приедет навестить её, она знает, непременно приедет. Она ждала этого момента девять лет, девять долгих лет. Так и случилось. Действительно, когда Билл приехал, то сразу же помчался к соседям. Какого было его удивление, когда на террасе его встречала не Мелани, не его маленькая Мелани. Это была статная девушка, с белой, словно её платье, кожей, тонкими запястьями, с утончёнными, аристократичными чертами лица, и большими, нет, просто огромными чёрными, как ночь, глазами, блики в которых играли, словно звёзды в ночном небе. Билл в тот момент, казалось, забыл как дышать. А она, видя его замешательство, лишь улыбнулась своей привычной печальной улыбкой, и сердце юноши застучало в бешеном ритме. «Она! Она, его малышка Меланхолия!».

***

      Дни снова летели, как птицы, возвращающиеся домой из тёплых стран — быстро, суетливо. Билл, всей своей натурой крепко привязанный к Мелани, остро ощущал, как с каждым днём эта детская привязанность перетекает в нечто большее. На очередном балу в честь весенних праздников юноша понял, что именно связывает их, когда один из многочисленных теперь ухажёров Меланхолии осмелился приобнять её. То была любовь. Та пылкая, первая любовь, в которой растворяешься полностью, без малейшего намёка на остаток, в которой сгораешь, как спичка, но пылая, испытываешь райское наслаждение, познавая доселе неизведанное. И Билл испугался этого нового чувства. Но если бы знал он, что точно такое же чувство в этот момент сжигало сердце Меланхолии, страх бы его рассеялся ровно так же, как и страх хрупкой девушки, сидящей прямо перед ним, неуверенно теребящей в руках верхнюю гипюровую сеточку, что волнами струилась поверх бледно-розового бархатного платья. Это был один из немногих дней, когда Меланхолия надела платье другого цвета.       Прошли недели, весну сменило лето, а лето, в свою очередь, сменила осень, листья на деревьях снова побагровели и пожелтели, большинство из них уже упало на землю, но самые стойкие всё ещё тоскливо трепыхались на ветках деревьев от малейшего дуновения ветра. А ветер в эти дни был холодный, пронизывающий с ног до головы. — Мой, — тихо шептала Мелани, кутаясь в пиджак Хастингса. — Дурашка, — отвечал парень, зарываясь носом в копну тёмных волос.       Несмотря на внешнее спокойствие, душу Билла терзала неуверенность. Неуверенность в себе, в завтрашнем дне, в любви Мелани, в конце концов. Казалось, что это внезапно обретённое им счастье, будто песчаный замок — дотронешься чуть сильнее, он и развалится. Поэтому, чтобы его не сломал кто-то другой, гораздо легче и спокойнее для самолюбия сломать его самому, сломать эту хрупкую девушку, чьи глаза смотрят на него с такой теплотой и любовью, с почти щенячьей преданностью, что сердце невольно начинает безжалостно колотиться о грудную клетку.       Эта самая мысль промелькнула у него в голове, когда губы его целовали другую в садовой аллее, на празднике какого-то из их соседей. — Билл… — её негромкий голос заставил отпустить плечи той, которую он недавно целовал. — А что ты думала, ты, дурочка, я буду принадлежать одной тебе? — за своими оскорблениями он прятал свою неуверенность и глубоко в душе понимал это, но слова было уже не остановить, — Помни, всегда помни тот день, когда мы играли, и я выстрелил в тебя. Ты тогда так смешно завизжала и упала, когда я тебя толкнул. У меня всегда было, есть и будет преимущество во всех играх. — Так это была игра? — не дрогнувшим голосом спросила Меланхолия. — Разумеется. Я бы никогда не смог влюбиться в тебя. Пиф-паф, детка, — он хрипло рассмеялся, — Я снова убил тебя своим выстрелом в сердце.       Ничего не ответив, девушка развернулась и быстрым шагом направилась к выходу из сада. «Игра, это была игра», — лишь эта мысль крутилась в её взбудораженном сознании. «Что ж, ты неплохо повеселился, должно быть. Теперь моя очередь», — с этими мыслями она вернулась в зал, к вальсирующим парам. Многие парни её возраста уже были заняты партнёршами. Выбрав из тех, что проводили свой досуг сидя на софах из красного дерева, она подошла к нему. Эшли Уилкс, милый парень, когда-то один из её заклятых врагов-обидчиков, но ныне товарищ. — О, Меланхолия! — он тут же подхватился с места, — Не могли бы вы мне позволить забрать этот вальс у вашего спутника? — Конечно, — с наигранной улыбкой ответила девушка. А сердце кольнуло острой, как игла, болью. Но она справится с этим. Она и виду не подаст, что ей больно. Она будет танцевать с этим милым очаровательным парнем, уже почти мужчиной, все танцы: и вальсы, и кадрили, и мазурки, — а потом женит его, этого милого парнишку Уилкса, на себе на зло Биллу. Вот так, именно! Шаг за шагом, круг за кругом, в Меланхолии росла уверенность в своём плане. Что на счёт Эшли? Сможет она его полюбить? «Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом потом, когда придет время. Стерпится — слюбится.»

***

      «Играет музыка, все гости поют, звенят колокола, и богу я обет даю любить тебя до гроба.»       Это было словно во сне. Толпы народа, белое платье с пышным кринолином и длинным — ярдов восемь — шлейфом, улыбка на губах её жениха, почти мужа — Эшли, гортанный голос священника, набатом стучащий в висках, и отражение её собственной боли, и ещё недоумения в глазах Билла. Когда, по счастливой случайности, они остались наедине в саду возле дома Мелани, в который она вышла подышать воздухом, ссылаясь на головную боль, Хастингс задал мучавший его вопрос. — Ты же не любишь его. Зачем тогда? Зачем? — Ты когда-то в саду сказал мне, что это игра. А я в свою очередь приложила все усилия к тому, чтобы как следует отыграться. И, похоже, у меня получилось. — Она гордо подняла голову, её кудряшки чёрных волос смешно дёрнулись. Меланхолия теперь уже Уилкс развернулась и зашагала прямо к двери в зал. Она не потерпит поражения, пусть даже и ценой своего будущего.       Но вот только сердце всё ещё болит, словно в нем осталась пуля от того выстрела…