Have trouble sleeping at night

Мужик отчаянно не хотел подыхать. Гэвин его понимал, правда. Он прекрасно понимал, что у мужика могут быть дети, жена, муж, собака, да хоть попугай. Этот мужик, может, ради кого-то из них живет — или ради чего-то: может, ради высоких идеалов свободного контрабандиста. Может, ради того, чтобы по вечерам снимать с плеча карабин, пить самодельное пиво в сторожке и смотреть на закат над рыжеющими дубами (тут в округе много дубов, Гэвин успел заметить). Может, ради возможности дрочить на склеившийся от частого употребления журнал с обнаженкой. Может, ради права отстреливать чужаков на подходе, из этой самой сторожки. Может, ради всего сразу. Гэвин даже немного жалел этого мужика, просто себя он жалел больше. И поэтому вместо того, чтобы вежливо слезть с чужой спины — он только сильнее сжал пальцы на чужой шее (жаль, что ногти все обломанные и ими особенно в кожу не вопьешься), потянулся, насколько хватило сил, и зубами вцепился в чужое ухо. Мужик взвыл. Шея у мужика была бычья, обхватить её даже двумя ладонями было не так просто. И Гэвин на секунду — перед тем, как мужик сдал назад и грохнул его о стену, так что у Гэвина потемнело в глазах, а в ушах мерзко, высоко зазвенело — подумал: доживет ли он до момента, когда его собственная шея станет вот такой же? Или нет? Сейчас бы нож! Которого, конечно же, не было. Пытаясь не упасть, не соскользнуть, пока перед глазами копошились мошки пополам с зелёным пятнами, он изо всех сил вогнал слабеющие пальцы мужику куда-то под адамово яблоко. Но мужик уже освободил руки, одним движением содрал Гэвина со своей спины и бросил вниз, как мешок картошки. Гэвин грохнулся на гнилые доски и от резкой боли в плече, бедре и особенно запястье заскулил буквально по-собачьи — сил устыдиться не осталось. Мужик развернулся и сделал шаг в его сторону — и Гэвин подумал: а ведь без разницы, пизда ли запястью, сейчас его просто убьют нахер. Он попытался отползти, скребя пальцами по проломанному полу, когда мужик замер, опустил взгляд на живот и как-то по-детски поднял брови. Кровавое пятно на его рыжей футболке казалось просто темным, но расползалось оно стремительно. У Гэвина так звенело в ушах, что он, кажется, просто не услышал выстрел. Словил маслину в брюхо, подумал Гэвин, баюкая руку. Не повезло. А вот мне повезло. Когда мужик упал, пол задрожал, но выдержал. Гэвин был бы рад еще полежать, но лежать как раз было нельзя. Вскарабкался кое-как на ноги, придерживаясь за стену, пощупал затылок — крови вроде не было. Когда уже встал — на лоб над бровями как будто надавили изо всех сил, и он привалился к стене, пережидая.

***

18 ноября 2027 года у Гэвина Рида был нож, рюкзак, неработающий фонарик, пакет сухарей, спизженых из школьной кухни, стертая до грязной белизны кожаная куртка, слишком широкая для него в плечах, две футболки — на смену. Кроссовки его деликатно спрашивали, не дадут ли им пообедать, но пока особенно не навязывались. На дне рюкзака, старательно спрятанная, лежала неполная колода карт с голыми бабами. В школе формы не было, все ходили как были, так что эпидемия вшей только на памяти Гэвина затапливала одновременно все корпуса не меньше трёх раз: всех брили, стирали шмотье в какой-то особенно вонючей дряни, и на какое-то время это даже помогало, но потом младшеклассники начинали чесаться по-новой. В 2027 году Гэвину Риду было четырнадцать лет, и, кроме своей жизни и немногочисленных пожитков, у него была мечта. Хотя он никогда и не звал её мечтой про себя, он звал её огромных размеров невъебенно сильным желанием сделать отсюда ноги нахуй. Эта мечта была с Гэвином Ридом с того момента, как он впервые сел в «школьный» автобус, с тех пор, как впервые проехал кордон перед школой, с тех пор, как впервые переступил порог основного корпуса. Может быть, она была с ним всегда. Почти всю свою жизнь он хотел сбежать: от криков, от грязи, от военных на каждом углу, от необходимости делить лестничный пролет в стремном квартале со стремными соседями. Но школа выкристаллизовала это его желание. Превратила абстрактное и постоянное желание сбежать в конкретную мечту о конкретном побеге из конкретного места на почти что конкретную свободу. Осенними вечерами 27-го года он лежал на своей верхней койке после отбоя, не жмурился, когда фонари на вышках на пару секунд останавливались на окне их комнаты, не слушал бормотание снизу и пытался не обращать внимания на запах мочи и пота, которые как будто въелись в стены их комнаты. Гэвин ковырял ножом одну из этих самых стен, хрупкую и крошащуюся, и думал. Нож был старый, раскладной, ручка у него практически проржавела, так что каждый раз, пытаясь его сложить, Гэвин был готов к тому, что то ли место соединения лопнет, то ли нож просто не сложится. А план простым не был, план был конченный. И Гэвин не был рад своей богатой фантазии: бесконечное количество вещей могло пойти не так, и он был в состоянии представить себе большинство из этих возможных неудачных исходов. В лучшем случае, его за шкирку возвращали в школу, применяли к нему «санкции», то есть лишали еженедельного душа, ужинов, может, сажали в карцер, может, назначали на исправительные работы. Может, все вместе. Ну, не считая карцера тогда. Это все было цивильным, может, позорным, может, вызывающим дискомфорт, но не страшным. Гораздо вероятнее было, что его подстрелят, и на этом Гэвин Рид, человек четырнадцати лет от роду, кончится. Было ли это лучшим исходом, чем гнить в школе ещё два года, а потом послушно получить бронежилет, автомат и забыть о своих хотелках навсегда? Стать в линию, слушать приказы, жать на курок по команде — и так пока псих с ножом не воткнет его тебе в горло, когда ты зазеваешься — или пока щелкун не цапнет тебя при тех же обстоятельствах. Щелкунов Гэвин не видел уже так давно, что иногда вообще забывал, что они существуют. Самые обычные трупы, лежащие вповалку на улицах, после того, как две группировки пересрались и устроили пальбу, а потом их попытались разнять военные, были значительно ближе к его повседневности, чем отрезанные от города стенами и колючей проволокой грибочеловеки. А ведь как раз туда, за стены и за колючую проволоку, Гэвину было нужно. Так и маячили перед ним мысленные чаши весов: быстрая, ну, может, мучительная смерть от пули, или не в меру старательного солдата с не в меру тяжёлым прикладом — и жизнь, возможно длинная, но безусловно бессмысленная, в которой у тебя не будет никакого выбора. Та ещё дилемма. Вот Светляки были не такими. О них, конечно, рассказывали всякое, но Гэвин верил слухам, только если в них Светляки либо выходили победителями, либо если за ними оставалось моральное превосходство. Светляки были гражданским ополчением, и хотя связи и у них были везде, в Детройте они не штабировались. Светляки были за стенами, и Светляки знали кучу путей внутрь и наружу, они могли заходить в город, как к себе домой. Порешать дела внутри — и уйти. Гэвин хотел к Светлякам. Гэвин ужасно хотел к Светлякам. Примерно так же сильно, как просто хотел выбраться наружу. Он, может, и был бы за помогать людям здесь, в Детройте. Тут все еще была куча гражданских, совсем таких, как его мать: незащищенных, брошенных, но он не собирался становиться одним из этих ублюдков с автоматами, которые стояли на вышках или охраняли объекты за колючей проволокой. Светляки помогали людям по-другому, и люди были им за это благодарны. Что военные их за это не любили — так это только их, военных, проблемы. Светляки были героями. По крайней мере, они были героями четырдцатилетнего Гэвина Рида. Ему самому не нужно было много. Немного свободы. Немного подъёмов не по команде. Немного отбоев не по сигналу. Немного «куда хочу, туда лечу», вместо ежедневных обязательных прогулок в школьном дворе. Да пусть его даже потом поймают, пусть. Он хоть немного подышит, там, снаружи. Но лучше, чтобы не поймали, конечно. И вот что-то хоть немного похожее на шанс перед ним замаячило, Гэвин подумал, а потом решил вцепиться и не отпускать, как бы страшно и бесперспективно это ни выглядело. А все из-за этого ебнутого, классом младше. Нет, не так, Ебнутого. Это была его кличка, хотя, конечно, и характеристика тоже. Ебнутого привезли однажды утром, когда весь гэвинов класс сидел на обеде и мог наблюдать в подробностях, как «школьный» пригнали к воротам и как из школьного вышел один только Ебнутый. В тот момент его, конечно, так ещё не звали. Ебнутым он стал, наверное, на второй неделе в школе. Тогда, на первый взгляд, он ещё был просто обычный пацан, с рюкзаком, в нелепой дутой куртке, растрепанный и бледный, как будто его до этого держали в подвале. Учитывая, откуда в школу иногда свозили детей, Гэвин бы не удивился, если бы новоприбывшего как раз из подвала и достали. Он был странным. Даже в коллективе из разновозрастных детей, собранных по заброшкам и притонам, из оккупированных и гражданских районов, он был странным. Тихим каким-то, не контактным. Хуже всего — безответным. И последнее на гэвинов вкус было отвратительнее всего. Потому что Гэвин-то этим пользовался. Он подьебывал Ебнутого на обеде, он макал Ебнутого головой в унитаз. Он выбивал у Ебнутого из рук четвертак, а когда тот наклонялся, пинал его по рёбрами. Он провоцировал и пытался добиться реакции — но реакции не было. Её просто не было. То ли Ебнутый и правда был умственно отсталым, то ли просто каменным. Через месяц учебный год кончился, за ним пошли летние работы, учеников для удобства разбили на группы, в основной корпус они возвращались перед самым отбоем, вымотанные до полубессознательного состояния. Ебнутого у Гэвина в шаговой доступности больше не было, прикладывать силы, чтобы дотянуться до него, Гэвину было лень, а на следующий год при распределении они оказались в разных классах и на этом их знакомство с Ебнутым кончилось. Гэвин периодически видел его в столовой и на прогулке и иногда очень хотел, чтобы стоящий в углу Ебнутый вдруг на него посмотрел, но всегда отворачивался первым. И теперь первый на что-то похожий шанс на побег у Гэвина появился именно из-за Ебнутого. И от этого у Гэвина в животе ворочалась смесь чувств, имени которым Гэвин давать не хотел. Ебнутого переводили. Причём не в другую военную детроитскую школу и, тем более, не куда-нибудь к родным, если у него вообще такие имелись, его не толкали в банду, даже не продавали на органы. Его передавали Светлякам. И Гэвин услышал об этом, неловко перецепившись и ебнувшись на пыльный ковёр, у двери декана, прогуливая в этот самый момент второй по счёту урок за день (на Общей Безопасности не говорили ничего нужного. Ничего такого, чего бы Гэвин до этого не знал). Гэвин думал, что умрёт. Он настолько превратился в слух, что в нужный момент чуть не замешкался и не получил дверью по носу. Коридор был узкий, в нем воняло одновременно хлоркой и пылью, а за дверью говорили двое — коротко, приглушенно, сбиваясь на возмущенное рычание. Официальный план, ещё до того, как Гэвин прикрутил к нему свою часть, был почти таким же ебнутым, как и та самая часть, которую он прикрутил. Они не просто отправляли Ебнутого к Светлякам. Не просто сплавляли его втихую. Они сплавляли его через бывшего копа и, кажется, Гэвин этого копа знал. В этот момент у него захватило дух. Он мог убить двух зайцев разом! Добраться сразу и до свободы, и до Светляков. Нужно было просто все продумать — не налажать — и выбраться. В его голове суматошно и неизбежно складывался план. Безумный, безумный план, у которого не было никаких возможностей сбыться и сработать. Гэвин поставил на этот план все. Конечно он мог ошибаться, конечно он мог неправильно расслышать, конечно речь могла идти не о Ебнутом, не об Андерсоне и даже не о Светляках. Конечно лейтенантов Андерсонов в Детройте могло быть больше одного. Но какого черта. Андерсон, которого он знал, был старым алкашом. Когда-то, до всего этого: еще до школы, до эвакуации — они жили с ним на одной улице, и Андерсон тогда ни старым, ни алкашом особенно не был. Стыдно сказать, было время, когда Гэвин даже практически им восхищался, пытался на него равнялся. Пытался до него дорасти, во всех смыслах (бессмысленное занятие, мать вспоминала иногда, что его батя был метр с кепкой, генетика все еще была бессердечной сукой). Давно это было. Потом сын Андерсона умер, и у Андерсона все пошло по пизде. Он бухал, где-то находил деньги и снова бухал. Но в нем все еще было два метра росту, и при желании он мог въебать на отлично, поэтому работа у него, считай, была всегда. Если бы он еще реже раскрывал свой хавальник, ему бы, наверное, за неё бы даже каждый раз платили — так говорила мать. Гэвину было восемь, он подхватил и тоже стал так думать. Ничего не складывалось хорошо, но эта призрачная надежда, что он сможет за кем-то следовать и выберется из города, была настолько больше и надёжнее всего, что ему выпадало до этого, что он не мог просто от неё отказаться. Кухонных сухарей должно было хватить ему хотя бы на пару дней. Ржавым ножом наверное можно было свежевать что-то — охотиться Гэвин не умел, но если он хочет научиться жить один и отвечать за себя самостоятельно, ему придётся научиться. К фонарю нужны были батарейки, но чтобы их выменять, сигарет у Гэвина не было. Зато у него было знание о месте и времени встречи с Андерсоном. О некоторых вещах и правда не стоит говорить там, где живёт семьсот пар любопытных ушей. Даже если подслушивать будет только одна пара. Гэвину было искренне интересно, будет ли исход Ебнутого выглядеть точно так же, как и приезд, только в обратной перемотке, но он не мог остаться и посмотреть. Ему нужно было слинять из школы раньше. Ебнутого забирали завтра с утра, Гэвин должен был выбраться в город ещё ночью. В окне между последними уроками и ужином, пока его ещё никак не могли хватиться, он схватил заранее собранные вещи и нырнул в будущее наугад. Гэвин ободрал себе всю спину и пузо, пролезая в полусекретный лаз под забором, у кухонных помещений — куртка зацепилась за сетку, так что песок и та же сетка щедро шаркнули ему по голой коже. Он выкарабкался и даже не зашипел. Потом. Потом. Он поорет потом. Лаз не зря считался полусекретным. Выбраться из школы можно было. Выбраться из города — ну, нет. Беглецы обычно после трех-четырех дней скитаний и лавирования между детройтскими группировками либо больше никогда не возвращались, либо возвращались, грязные и худые. Кто-то, у кого не доставало половины зубов, рассказывал совершенно безумные истории, как ходил на дело со Светляками. Кто-то сидел в углу и молчал. Кто-то приходил сам, кого-то притаскивали силой. Гэвин выцарапал сам себя из лаза и сраным, мать его, чудом проскочил мимо охранника у столба, наклонившегося, чтобы почесать лодыжку. Поворот. Пригнуться. Поворот. Упасть на живот, чтобы не засекли. Гэвин дал себе отдышаться, только когда ввалился в заброшку через квартал от школы. Он отковырнул картонку, ввалился в комнатку на первом этаже, проверил дверь, проверил коридор, лег на пол, раскинул руки и попытался дышать. Если бы он мог умереть от волнения, он бы умер. Лежать с грохочущим одновременно в голове, в горле, в груди сердцем на холодном, проломленном полу было хорошо и страшно. Под окном валялись шприцы, за окном кричали. Гэвин, кое-как оклемавшись, отполз к стене и подтащил к себе рюкзак. Надо было не вести себя, как дебил. Нужно было все по-серьезке делать. Гэвин настоящим проводником не был, ему бы самому пригодился проводник. Он не принадлежал ни к одной из группировок и вряд ли мог доверять встретившимся на пути военным, особенно, если бы они встретились ему сейчас, после начала комендантского часа. Единственный раз, когда он хотел прибиться к банде, год назад, наверное, его назвали пиздюком и погнали, ещё и подсрачник отвесили. Было одновременно больно и жгуче стыдно. Но он, в конце концов, большую часть жизни провёл в городе и теперь должен был найти нужное место, найти, где спрятаться, переждать, может, поспать пару часов, не наткнуться ни на патруль, ни на бандитов, не спалиться и, в конечном итоге, упасть на хвост людям, которые в гробу его видали — и это только первая половина плана. Ну, большого плана. Маленький план звучал значительно проще, в нем было всего два слова: не умереть. Четырнадцатилетний Гэвин Рид сидел на сыром полу в заброшенной комнате, собирался с силами и обещал себе не умирать. Ночь ему предстояла долгая.

***

Как он брел по ночному городу, вспоминать не хотелось. Как ты их найдешь? — думал Гэвин всю дорогу, от самой школы, когда полз на пузе, когда прятался в будке нерабочего телефона-автомата, даже когда засыпал в обнимку с рюкзаком, кое-как разгребя мусор и устроившись поудобнее в том, что посчитал хорошей точкой для осмотра окрестностей. Ладно, у Гэвина был адрес, ладно, он вполне себе представлял, где это место встречи должно было быть. Но как он должен был заметить их, а потом идти за ними и не попасться? Наверное, об этом надо было подумать раньше, до того, как лезть в лаз за школой, но он так боялся убедить себя, что пытаться и не стоит, что мелочи оставил на потом. А это все-таки были не мелочи. Он проснулся, пока за окном еще было серо. Не было ни часов, ни сигнала, ни школы, ни нар, ни крошащейся стены, ни вонючей спальни. Во второй по счету сырой комнатке за ночь он успел замерзнуть и теперь изо всех сил пытался согреться — и не слишком при этом шуметь. Андерсона с Ебнутым он заметил после бесконечного сидения у окна. Они вышли из многоэтажки на другой стороне улицы, свернули в проулок. Андерсон впереди, Ебнутый у него по правую руку. Они свернули в проулок, который вел к знакомому Гэвину перекрестку, так что Гэвин отполз от окна, помочился в углу, на пыльный мусор. Взял вещи. Окинул комнату взглядом. В такой дыре вполне можно было жить. Подцепить вскорости туберкулез или ещё какую хуйню и мучительно помереть, но чёрт, это тоже был вариант. Можно было просто остаться здесь. Плюнуть на Ебнутого с Андерсоном. И на школу. И на Светляков. Гэвин поправил рюкзак на плече и вышел.

***

Из города они выбрались вечером, но Гэвин, взмыленный и клянущий свою чертову тяжелую куртку, был так удивлён, что они вообще выбрались, что его не смущало ничего. Без воды было фигово. Постоянно бояться, что потерял след, было фигово. Больше всего на свете Гэвин хотел прилечь на асфальт и так и уснуть, но он поправлял рюкзак на спине, тер ладонью лоб, сжимал ладони и продолжал идти. Страх, что он потеряется, был слишком сильным, даже сильнее усталости. Как будто он снова был ребёнком и мать перед ним шла слишком быстро и вот-вот расстояние между ними станет непреодолимым. Он порвал кроссовок — хорошо, что ногу не зацепило — и потерял нож. Последний, скорее всего, просто выпал у него из кармана, когда Гэвин полз по канализации, или, может, еще раньше, когда перебирался через деревянный настил на мосту. Нож был старый и ржавый, но Гэвину жаль его было до слез. Конечно же Андерсон его засек. Гэвину хотелось бы думать, что это случилось перед самым выходом из города, но что-то ему подсказывало, что Андерсон наверняка знал о хвосте чуть ли не с самого начала. Может, услышал, как Гэвин оступился и чуть не свалился с моста, может, понял, когда на Гэвина в канализации выскочил щелкун, Гэвин же наверняка издавал какие-нибудь звуки, пока бил подвернувшимся под руку камнем мерзкую, безглазую рожу. Но вот о том, что ему не рады, Гэвину прямо заявили уже за городскими стенами. Он бессильно хлюпал по раскисшей грязи, пытаясь особенно не наступать в неё правым кроссовком, когда его грубо вздернули за воротник и прижали к бетонной стене водонапорного сооружения. Стена была холодная. У Гэвина почти не было сил бояться. Воротник толстовки опасно затрещал, когда для верности Гэвина ещё и слегка встряхнули. Андерсон не стал доставать нож или угрожать Гэвину пистолетом, сам факт, что пальцами ног Гэвин в данный момент не касался земли, уже достаточно его пугал — а на то, видимо, и был расчёт. — Какого хера тебе нужно? — злым и громким шепотом спросили его, и это была первая фраза, с которой Андерсон обратился к Гэвину за последние лет шесть. Гэвин понял, чувствуя, как у него слегка подрагиваают ноги, что понятия не имеет, узнал ли Андерсон его хоть немного. Да это, наверное, и не имело значения — а вот то, что Гэвин определённо мешал Андерсону выполнять свою работу, значение точно имело. На землю его опустили, а вот воротник отпускать Андерсон не стал, так что его тяжёлая рука теперь лежала у Гэвина на плече и давила своим весом. — Ну? — поторопил его Андерсон. Гэвин сказал. Он, может, и хотел бы поиграть в шпиона, который никогда не раскалывается, но когда тебя держат, как котёнка, особенно геройствовать не получится. Или геройствуют как раз в такой ситуации? Гэвин геройствовать был не готов. У него был дырявый кроссовок, тяжёлая куртка и его ноги от долгой ходьбы пекли так, как будто он их обжег. Андерсон, глядя на него, выругался. Потом выругался ещё раз. Ебнутый наконец выглянул у него из-за плеча — бледный, сосредоточенный. Чёрной-белый, гипсовый, в крапинку. Вечно Гэвин по его лицу ничего не мог прочитать. Он смотрел в глаза Ебнутому и с ужасом понимал, что щеки начинает жечь. Нет, ему нечего было стыдиться и, чтобы его сейчас не убили, унижаться за то, что было и прошло, он не станет. Вот только сейчас Ебнутый припомнит Гэвину, как тот макал его головой в туалет — и Гэвину пизда, окончательно пизда. Но извиняться он все равно не будет. Ебнутый молчал. Андерсон отпустил гэвинов воротник. Спросил про школу, про Светляков, про мать, кивнул, помолчал немного, а потом велел отправлятся обратно, тем же путем, и не нарываться на неприятности. — Давай, топай. — Андерсон проследил, пока Гэвин не вернулся как минимум на полкилометра обратно, и только потом развернулся и пошел в другую сторону, хлопнул Ебнутого по плечу, подгоняя, а Гэвин стоял, смотрел им вслед и удивлялся тому, что Андерсон его, видимо, узнал, а вот Ебнутый — нет. Кроссовок он все-таки промочил. «Отправляться обратно» было, конечно, отличным советом, особенно учитывая, что Гэвин сейчас больше всего хотел сначала яростно попинать ближайшее дерево, а потом сесть под ним и немного повыть — здесь все равно не было никого, кто мог бы увидеть и по этому поводу рассмеяться. Он мог бы немного отпустить себя и свои злые, горячие слёзы, пока страх от вцепившейся ему в спину сетки, от ночного перехода через опасную зону, от вонючего дыхания щелкуна у него на лице, от того, что Андерсон свернет ему шею и не поморщится — немного не утихнет. Гэвин позволил коленями сложиться и прижался спиной к холодной древесной коре. Можно было выть, можно было не выть, страх все равно не кончался никогда. Его в Гэвине, казалось, было бесконечное количество. Неисчерпаемое. Он посмотрел мутными глазами в траву под кроссовками, а потом вытер лицо рукавом, высморкался в траву и встал. Дорога сама себя не пройдёт.

***

Наружность ошеломляла. Это — то, о чем он должен был подумать сразу, но все было не до того, и усталость была сильнее. А теперь он, как идиот, смотрел то вверх, то по сторонам и не мог насмотреться. В Детройте были парки, в парках были деревья, но ничего такого же, как этот лес, Гэвин никогда в жизни не видел. Воздух был другой. Шорохи были другие. Он высматривал на земле следы Андерсона и Ебнутого и думал, что полдела сделано, и на следы можно забить, но все-таки пока что, на всякий случай, он на них забивать не станет. Как жаль, что в школе их учили всякой хуйне, а не чему-нибудь вроде следопытства. Никто не учил их жизни в лесу, потому что никто не предполагал, что они станут там жить. Палатки у него не было, огонь он разводить не рискнул, так что когда стемнело так, что он больше ничего вокруг не видел, он просто обнял себя руками и вжался спиной в ствол ближайшего дерева, надеясь, что это сойдёт за сон. Наверное, он мог умереть от переохлаждения. Тревога сидела у него на закорках и усмехалась мерзенько. — Ты понимаешь, что это сраное везение, — приглушенно рычал Андерсон, на следующее утро, держа его одной ладонью за грудки (последнее было даже впечатляюще; Гэвин хотел цапнуть Андерсона зубами за запястье, но его встряхнули и он затих), — что ты на нас никого не навел? Гэвин снова проснулся, едва рассвело, весь мокрый от росы и замёрзший до стучащих зубов. Он чудовищным усилием сжал челюсти и, дрожа, поплелся за следами. Даже дошёл до места, где Ебнутый и Андерсон останавливались на ночлег. А теперь его держали за грудки и периодически встряхивали, но, по крайней мере, рука у Андерсона была тёплой и Гэвин боролся с желанием вжаться в неё лицом. Вместо этого он сказал: — Куртка не казенная. — Рот закрой. Выдох — вдох. — Я могу привязать тебя к дереву, и мы пойдём дальше, а ты останешься. Только веревку жалко. Гэвину не жаль было никакой веревки. У него верёвок не было, только остатки сухарей — и те уже давно в желудке — и серьёзная недостача ножа, которым он собирался разделывать пойманных кролей. Чужие веревки его ни разу не волновали. А руки у него дрожали не потому, что он ночью замёрз. Это было их естественное состояние. И когда Андерсон после долгого взгляда полез другой рукой трогать его лоб, Гэвин мотнул головой: — Нормально все. — Сраные дети, — выдохнул Андерсон и отпустил его куртку.

***

Спирт во фляжке вонял мерзостно, но Андерсон все равно не дал Гэвину отхлебнуть больше глотка, а после этого глотка сразу же её отобрал. Подачки Гэвину были не нужны, он так и сказал, не вызвав у Андерсона ничего, кроме пары рассеянных «Ага». Но выпить Гэвин выпил. От того, что было во фляжке, у него в животе заворчало, он даже мысленно порадовался, что до этого успел пожевать сухарей и не глотнул спирта на голодный желудок. И теперь Гэвин сидел на поваленном дереве, ковырял пальцем джинсы на колене, и ему было легко. Не хорошо, не спокойно, но легко. Андерсон сначала смотрел на него пристально, потом как-то безнадёжно махнул рукой: — А теперь вали. — Ага. — Гэвин честно кивнул. Надо было совершать переход, его нужно было прогнать, все было правильно. Запах у леса был странный — свежий и одновременно душный. И если закрыть глаза… — Господи боже. Было утро, и нужно было идти, а он с закрытыми глазами тонул в холоде. Чёрт знает, сколько он спал ночью — может, четыре часа, может, два. В школе особенно не поспать было днём. Можно было заснуть на уроке, в дальнем углу класса, можно было уснуть в столовой, пока соседи пиздят у тебя твой обед, можно было на прогулке забиться куда-нибудь в угол. Спящие днём вызывали подозрение — они либо готовились к чему-то ночному, либо отсыпали после чего-то ночного. Спать в лесу было холодно.

***

Когда он проснулся — было ещё светло, у него затекли ноги, и, кажется, он отсидел себе копчик. Стволы у деревьев от солнца были почти рыжие. Он ещё подумал: поесть бы сейчас — а потом снова завернулся в одеяло. Осознанием его подкинуло над землёй. Он вскочил, стащил с плечей одеяло, которое по привычке принял за школьное. Школьным оно, конечно, не было — они оставили ему плед, конечные идиоты. Он глянул под ноги, у кроссовка лежала его же кроссовком задетая банка консервов, о которую он стукнулся, когда вскочил на ноги. Такая, металическая, которой даже нож не нужен, чтоб её открыть. Они оставили ему плед и банку с супом. Гэвин беспомощно смотрел на свое новое богатство, а потом сжал кулаки и пнул землю. Потом ещё раз. И ещё. С каждым разом оставляя в земле все более отчетливую вмятину. Конченные. Мрази. Сначала не убили. А потом. Дали. Еды. Где-то справа хрустнула ветка, и Гэвин осекся. Вжал голову в плечи, пытаясь понять, что именно этот хруст ему сулил. Лес был на удивление шумным. Не как город, но в нем постоянно что-то шелестело, хрустело и падало, и чёрт его знает — белка это была или мимо проходящий хрен с винтовкой, которому приглянулись твои ботинки. Ладно, — он посмотрел вниз — его кроссовки вряд ли кому-то могли приглянуться. Зашить бы правый, конечно, и нормально будет. Ему, Гэвину, сойдет. А вот плед теперь придётся тащить на себе. Плед был, по сути, тонкой и потертой тряпкой, но на удивление тёплой. Гэвин на секунду вжался лицом в идиотский узор, потом отложил плед в сторону и оторвал у банки металлическую крышку. Ему нужны были силы на это всё.