Have trouble sleeping at night

На одной силе упрямства и абсолютном неумении читать следы он шёл полдня. Раньше он мог ориентироваться на звук, сейчас, когда Ебнутый и Андерсон ушли вперёд на несколько часов, он мог делать вид, что замечает примятые папоротники, или следы на почве, и надеяться на лучшее — все. Под кроссовками хрустели иголки и листья, как бы тихо он ни пытался красться, так что он скоро бросил эту затею. Плед пришлось впихнуть в рюкзак, который теперь все равно уже был полупустым. Вылизанную до блеска банку из-под супа Гэвин решил взять с собой, отчасти потому что не хотел ещё больше наследить, отчасти потому, что она вполне могла пригодиться. Наверное. Через полдня, когда солнце начало заходить, а его ноги - отказывать, обманывать себя больше не получалось — он заблудился. Он понятия не имел, куда Андерсон с Ебнутым пошли, у него не было ножа, он не умел делать ловушки, он был один-одинешенек в чертовом лесу — и все его шатание между шелестящих папоротников ничего не значило и ни к чему не вело. Он остановился на секунду и всхлипнул от жалости к себе, и за этот всхлип ему сразу захотелось себе же вмазать. Можно было бы остаться тут навсегда — сказал голосок в его голове. Сесть под дерево. Выбросить плед. Немного подождать. Кого или чего — это уж как повезёт. Он плелся по лесу без цели и без смысла, когда его подцепили за воротник — несчастный воротник — и втянули за дерево. Странно, он думал, что уже сдался и плелся дальше сугубо по инерции, но и силы двинуть локтем наугад нашлись. На него зашипели и встряхнули, как куклу. Странно, когда тебя третий раз хватают как щенка одни и те же руки, можно же их запомнить? Гэвин замер. Андерсон смотрел на него серьезными глазами, одной рукой пережимая плечо (воротник врезался Гэвину в кожу), а другой жестом приказывая молчать. Потом отпустил, но когда Гэвин попытался оглядеться, Андерсон махнул на него рукой и так же жестом велел идти за ним. Гэвин засомневался на секунду — всю жизнь его голова была полем битвы для его собственного упрямства с его же инстинктом самосохранения — а потом затрусил следом. Лес не кончится, но в лесу были дома. Обычные, жилые дома, с побитыми окнами и ветхими стенами, заросшие плющом или ещё какой плетущейся дрянью. От них воняло сыростью, но они были, и они были совершенно настоящие. У них на крышах лежала и гнила листва, на крыльце — ржавели качели. Андерсон довел его до обшарпанной двери, негромко позвал Ебнутого. Судя по звукам, Ебнутый спустился со второго этажа и открыл им — в дверном проеме показалось его белое, крапчатое лицо. Гэвин не мог понять, что значит его выражение, но рюкзак у него на спине внезапно стал ещё тяжелее. Андерсон сказал: — Сидите здесь. Не шуметь. — он посмотрел на Гэвина. — Тебя это тоже касается. Я скоро вернусь. И дверь закройте. Гэвин опять кинул взгляд на Ебнутого — что могло случиться? Они, пока шли, заметили людей? Щелкунов? Ебнутый развернулся и исчез в дверях, Гэвин хмыкнул и пошёл следом.

***

Интересно, все ли дома пустовали как этот, и если пустовали, почему их не прибрал к рукам кто-то понаходчивей? Гэвин считал себя находчивым. Можно было бы тут остаться, очень даже. Он пнул догнивающий, цветущий диван — если не брать во внимание просто сырость, крыша, кажется, протекала, и дивану особенно не повезло стоять там, где он стоял. Не каждый, значит, клочок земли здесь поделен. Есть и такое. Гэвин снова пнул обшивку, поднял глаза — Ебнутый смотрел на него через всю комнату. — Чего уставился? Ебнутый пожал плечами. Гэвин осекся — он должен быть вежливее, тем более, если Ебнутый его не помнил. Ждать было тошно, ещё и в такой компании. Ко всему прочему, Ебнутый пялился. Да, Гэвин несколько раз быстро переводил на него взгляд, пытаясь поймать, а Ебнутый в это время равнодушно смотрел куда угодно, только не на него — в сторону, в окно, в потолок. Но Гэвин совершенно точно затылком чувствовал взгляд, и это его бесило. Он перевернул покосившуюся тумбочку, поставил её понадежней, сел сверху, скинул наконец с плечей рюкзак — его тяжесть стала такой привычной, что он даже не сразу вспомнил, что вот этот тяжёлый горб у него за плечами — вообще-то не горб. Переплел лодыжки, поднял взгляд. Ебнутый вертел монетку: то перехватывал ее двумя пальцами, то со щелчком подбрасывал вверх, и на секунду — только на секунду Гэвин поверил, что никуда из школы не выходил, и сейчас — окно между уроками, а все, что случилось за последние два дня, ему приснилось, а на самом деле ничего не было — ни леса, ни побега из Детройта, ничего. Секунда прошла, и Гэвин вспомнил, как дышать. И попытался успокоить колотящееся сердце. Спрыгнул с тумбочки, с независимым видом пошёл к окну — через стекло шла огромная трещина — он оперся ладонями о подоконник, Андерсона нигде не было видно. Наверху что-то хлопнуло. Негромко, как будто дверью стукнули о косяк. Не угрожающе. Легонько хрустнуло стекло. Гэвин посмотрел на Ебнутого, Ебнутый в ответ смотрел напряженно, вон, даже брови на переносице свел. Следом раздалось приятное, почти мелодичное горловое клокотание. — Сука, — прошипел Гэвин, цепляясь за край осевшей под его весом тумбочки и пытаясь голыми руками отодрать от нее крышку. — Сука. А его маленький, славный нож валяется сейчас где-то, когда он так нужен, так ужасно нужен, славный такой нож. Думать, что щелкунов можно ушатать карманным ножом было глупо, но Гэвин любил ворчать, и если это будет последнее, что он сделает в жизни, он хотел бы наворчаться всласть. Ебнутый подскочил к двери и подпер ее плечом. Судя по звуку, скатившийся с лестницы щелкун не вписался и влетел во входную дверь. Зазвенело стекло. Хоть бы ещё не подтянулись, хоть бы ещё не подтянулись, хоть бы ещё не… — думал Гэвин, сдирая ногти в беспомощных попытках вооружиться. Дверь под плечом у Ебнутого дернулась. Гэвин плюнул и пнул тумбочку кроссовком, панически оглянулся — в комнате был хлам, но бесполезный — ни балок, которыми можно было защититься, ничего. Тряпки, мусор, цветущий диван. Он прошипел: — Окопались в доме со щелкунами, придурки. Вообще не хватило мозгов все проверить? Ебнутый держал дверь: — Нож в рюкзаке. — Чего? Ебнутый повторил, как для идиота: — Я сказал: нож в рюкзаке. Да, блядь, у Ебнутого тоже был рюкзак. Дверь грохнула ещё — Ебнутый проскользил подошвами кроссовок пару сантиметров по грязному полу, но на месте ее удержал. С той стороны раздался фрустрированный вопль. Щелкун явно был хилым, может, не взрослая особь, но с ним все равно срочно нужно было что-то решать. Гэвин схватил чужой рюкзак, дернул молнию — собачка зацепилась за ткань и встала намертво, он чуть не взвыл — дернул вторую, ухватил рюкзак и ссыпал его внутренности на пол. Фонарь, консервы, ещё пять четвертаков, картинка с собакой — чего? Картинка с собакой? Он на секунду охуел, но тут же заметил нож и на все остальное был больше не в состоянии обращать внимание. Нож был хорошим, не изящный, но с крепкой ручкой, хорошо заточенный. Гэвин бы позавидовал, если бы не мог сейчас думать только о том, что рвалось и билось в еле державшуюся на петлях дверь. Ебнутый принял нож из его рук и сказал: — Отойди. — А? — Отойди дальше. Гэвин не знал, что Ебнутый будет делать, но метровый коридорчик, бутылочное горлышко, в котором он сражался с дверью, был слишком узким и не давал возможности для маневр… — Закричи, когда скажу. — Ты охуел? — Скажу «давай» — кричи. — Я ещё раз спрошу: ты охуел?! У них эхолокация, им похуй на… — от злого шепота у Гэвина уже начинало болеть горло. Ебнутый посмотрел на него — что ты, блядь, собираешься?.. — отпустил дверь, и прижался к стене. Кажется, они оба перестали дышать. Тварь ввалилась в комнату и по инерции сделала пару шагов перед тем, как остановиться. Ебнутый смотрел на щелкуна — тот стоял, прислушиваяь в каком-то десятке дюймов от его лица и явно пытался понять, куда все пропали. Ебнутый посмотрел на Гэвина, а потом едва ли не одними губами проговорил: «Давай». Щелкун то ли почувствовал движение воздуха, то ли расслышал, и повернул голову к его лицу. Гэвин понял, что не может дышать. Щелкун зацокотал, как недовольный родитель, перед тем как сказать, как сильно ты его разочаровал. Вот только щелкун не станет ничего говорить, он просто… Гэвин крикнул. Он давил воздух через сжатое горло, непослушное горло, которое делало свою работу: пыталось его спасти и не дать себя выдать. Щелкун повернулся, торжествующе зацокотал и рванулся к нему. Все, подумал Гэвин, сдавая назад на полшага — все. Ебнутый прыгнул. Он повис у щелкуна на спине, как рюкзак, как мешок, как ребёнок, встречающий отца, а потом одним ударом вогнал нож щелкуну в голову — и попытался провернуть — Гэвин увидел, как дернулся его локоть — щелкун махал руками и цокотал, цокотал — заткнись тварь — а потом ноги у него подкосились и он рухнул, мордой в пол, вместе с Ебнутым, и потом ещё некоторое время подвывал, как будто причитая, дрожал и дергался, пока не затих. От удара о пол поднялась волна пыли, и Ебнутый закашлялся, как туберкулезник при обострении. Он кое-как встал, а потом попытался выдернуть нож — лезвие засело глубоко, так что он поставил ногу в кроссовке дохлому щелкуну на шею и тянул рукоятку на себя, пока оно с влажным звуком не выскользнуло. Гэвин не знал, что сказать, поэтому, кое-как облизнув пересохшие губы, он выдавил: — Если рядом ходят ещё такие — нам пизда. Все-таки они слишком сильно шумели. Ебнутый вытер лезвие о бедро и наклонился за рюкзаком. Потом присел на колени, прямо рядом с трупом. Свои вещи он собирал молча — а Гэвин, стоя рядом с ним, чувствовал себя последним идиотом. Он был в шаге от того, чтобы спросить, что это у Ебнутого за интерес к открыткам с собаками, но не смог. Нож в рюкзак Ебнутый класть не стал, оставил в руках.

***

Они слышали выстрелы вдалеке, а когда Андерсон вернулся, у него был разорван рукав, но вроде бы больше ничего не пострадало. — Светлякам не нужны дети. — сказал он Гэвину вместо приветствия. — Что бы ты там себе ни придумал, они тебя к себе не возьмут. — А он им тогда, — Гэвин кивнул головой на Ебнутого, который стоял у двери и которого этот разговор явно не занимал, — зачем? Андерсон снял с плеча ружьё, положил его на ржавую качель и присел рядом — качель скрипнула. Судя по тому, что в дом он их загнать не попытался, периметр теперь был чист и разговаривать вполне можно было на улице. Главное, чтобы он был не так чист, как с тем залетным щелкуном, который лежал сейчас рожей в пол, в гостиной. Гэвин по старинке сидел по-турецки, прямо на деревянном полу, Ебнутый остался стоять в дверях. Внутрь заходить не хотелось — дом вонял сыростью и гнилью. Андерсон помолчал, потом сказал Гэвину: — Слушай сюда, пиздюк. Гэвин приготовился. — Ты не шумишь, не привлекаешь внимания и делаешь, что тебе скажут, понял меня? По всему выходило, что подготовился он недостаточно. — А? — Если тебя что-то не устраивает — топаешь на все четыре стороны. Если меня что-то не устраивает — аналогично. Нет, подождите. — Вы доведете меня до Светляков? — Гэвин смотрел на него, всем своим видом пытаясь выразить недоверие. Андерсон поморщился. — Если человек, с которым мы должны пересечься, не захочет тебя брать, — это не моё дело. Понял? Гэвин кивнул, победно улыбаясь. Монетка Ебнутого как-то особенно громко дзынькнула в установившейся тишине, и Андерсон повернул в сторону Ебнутого голову: — Коннор. — Да, лейтенант. — Я просил тебя этого не делать? — Да, лейтенант. Извините. — Ебнутый спрятал монетку в карман джинс и откинул волосы со лба. Пальцы у него были грязные, а ногти поломанные, это Гэвин успел заметить. Ну хоть что-то в нем было не… — мысль была настолько дурацкой, что Гэвин с трудом, но все-таки заставил её не оформляться до конца, и вместо этого подумал: ну надо же, «лейтенант». Андерсон уронил ладонь на колено: — До места встречи ещё два дня пути. Господи, я надеюсь, за это время вы не успеете меня заебать сильнее, чем уже заебали.

***

Они переночевали в доме. Труп щелкуна оставили валяться, где был — нет, за ночь он не прорастет и не станет опасен, но дверь все равно прикрыли поплотнее, и Гэвину казалось, он все равно слышал этот сладкий, гнилой запах, через дверь, сквозь стены, как будто щелкун лежал и разлагался рядом — только руку протяни. Протяни руку и станешь таким же. Вероятнее всего щелкун пробрался через разбитое окно в ванной. Они не стали испытывать удачу — на ночь забарикадировались в крупной спальне на втором этаже, придавили шкафом окно и не разводили огонь. Перед тем, как лечь спать, молча ели консервинованный суп, как был, холодным, но это все равно было вкуснее всего, чем Гэвина кормили в школе. Жаль, только, этих консервов явно было ограниченное количество. Утром Гэвин снова проснулся рано безо всякого сигнала. Комната промерзла за ночь, но сидеть, закутавшись в плед, было нормально, только торчащая из-под пледа ладонь успела замерзнуть, так что Гэвин подтянул её к груди и спрятал за пазуху. Ебнутый спал в углу, обнимая рюкзак. Андерсон — спиной упирался в единственную дверь, ведущую в комнату, свесив голову себе на грудь. Света, пробивавшегося через эту развалюху, которую когда-то можно было назвать шкафом, было достаточно. Вместо того, чтобы растолкать Андерсона и заставить его отодвинуться, чтобы Гэвин мог выйти во двор и поссать, Гэвин смотрел, как свет ползет, ярким пятном, у Ебнутого по щеке. Когда это пятно растеклось по коже до его век, Ебнутый поморщился и, не просыпаясь, отвернул лицо к плечу. А Гэвин как дурак потом еще несколько секунд наблюдал за тем, как у Ебнутого от мерного дыхания подрагивали крылья носа. Он все-таки отвел глаза и напоролся на взгляд Андерсона — старик, оказывается, не спал, смотрел очень внимательно, и Гэвин вздрогнул от неожиданности, как будто его поймали за чем-то постыдным. Но тут же ощетинился: он ничего не сделал, нет, дед, ничего не докажешь. Андерсон поднялся на ноги тяжело, помогая себе рукой. Оперся плечом о дверь, потер лицо ладонью, постоял так пару секунд. Позвал: — Коннор. — М? — Ебнутый пошевелился, открыл глаза, как механическая кукла, поморгал, потом поморщился и из-за этого вдруг резко стал похож на человека. Грязными пальцами почесал щеку под крупной родинкой, кивнул, когда Андерсон сказал: «подъём». Гэвин, не глядя, запихнул плед в рюкзак и из комнаты вышел первым.

***

Здесь были люди. Когда первый раз Гэвина дернули назад и велели смотреть под ноги, он возмутился, пока не посмотрел. Растяжка едва белела в траве, тонкая, как паутинка, абсолютно невидимая под некоторыми углами. От перспектив, от потенциала, у Гэвина зашумело в ушах, но Ебнутого, собственно и удержавшего его, проходя мимо, он все равно толкнул плечом. Дело было не в том, что Гэвину необходимо было установить иерархию. Хотя, конечно, может, и в этом. Но еще в том, что ебало у Ебнутого было идиотское, а падающие ему на глаза волосы Гэвина бесили. С иерархией было проще. Да и будущее она делала прозрачней, в этом же была суть — сначала надо было осмотреться, позволить нагнуть себя, чтобы набраться сил и нагнуть самому. Но с Ебнутым все было странно. Он по-прежнему не желал ни реагировать, ни защищаться. «А еще он тебе жизнь спас» — говорил Гэвину голосок в его голове. Чуть что Андерсон тыкал в Гэвина пальцем и говорил: «Я не буду этим заниматься. Или ведешь себя нормально, или идёшь нахуй». Гэвин затихал, держась обеими руками за свою воспаленную гордость.

***

Назначенное место в назначенное время встретило их тремя бегунами и одним несвежим трупом. Андерсон стрелял нормально. Гэвин сказал бы хорошо, но особенно насмотреться ему не удалось, потому что когда тебя ткнули мордой в траву и палят поверх твоей спины, особо не наглядишься. Но когда рука с загривка у него исчезла, а он наконец смог встать и кое-как стереть с локтей и колен грязь, трое грибочеловеков, не успевших до них добежать, лежали на асфальте вповалку. Один продолжал выть — тихо, на одной ноте, другой — только подрагивал. Андерсон переводил дыхание, и Гэвин с холодным ужасом понял, что стрелял Андерсон из револьвера и если бы сраная игрушка дала осечку… Он договорил вслух, пытаясь это осмыслить: — Они бы нас достали. Три выстрела на каждого. Если бы револьвер заклинило — они бы умерли. Нет, не умерли, у них в мозгу начали бы расти грибы, а все потому, что Андерсон решил выебнуться и не доставать винтовку. Тот его как будто толком и не услышал, и отозвался рассеянно: — Что? Гэвин вскочил, едва не трясясь от жути, от ярости, от близости смерти, которая на этот раз решила чуть-то повременить и пойти окружным путём: — Они бы нас достали! Андерсон как-то устало позвал: — Коннор. Гэвин был готов лопнуть: — Посмотри, блядь, на меня! Андерсон медленно перевёл на него взгляд — тяжелый, ожидающий, где-то там, в глубине, почти насмешливый. Андерсон, оказывается, очень хорошо умел смотреть с насмешкой. Мол, давай, удиви меня. Гэвин сжал кулаки, чтобы сейчас не стушеваться. — Что за суицидальная херня сейчас была? Андерсон встал. Подошел к нему, простоял так секунду. Потом ткнул его в грудь, наклонился, прошептал, громко и хрипло: — Я тебе в няньки не набивался, и мне наплевать, что с тобой будет. Отодвинулся: — Позови того, второго, если он там вообще ещё жив. — Андерсон от него отошел. Гэвин дрожал от ярости, потом коротко выматерился, быстро и неразборчиво. Позвать? Он тут не нанимался на «позвать». Как его позвать-то? «Эй, ты»? «Ебнутый»? Громкий полузадушенный крик избавил Гэвина от мук выбора:  — Я кое-что нашёл. Труп был похож на чучело и вонял гнилью. Он лежал в забаррикадированной сторожке, у ящика с оружием, и им пришлось сначала пролезть в полуоткрытую дверь — сильнее Ебнутый без чужой помощи проход расчистить не смог. Голова у трупа болталась на груди, как кукольная. Гэвин смотрел, как Андерсон сначала хмуро пялился на труп, потом клал револьвер на ящик, брал его снова, снова клал. На нашивках у трупа было три незамкнутых кольца, их трудно было не заметить — труп был Светляком. Пока они с Андерсоном выясняли отношения, Ебнутый успел найти то, что осталось от их цели, почистить вход и, кажется, убить бегуна, судя по крови у него на ноже, да и по конвульсивно дергающемуся трупу под окном — и теперь стоял, вытянувшись по струнке, очень ровный, очень прямой. На левой руке у него алел настолько четкий отпечаток чужих зубов, как будто Ебнутый был гипсом в кабинете школьного дантиста. Или яблоком, которое слегка надкусили. Сука. Гэвин смотрел на него во все глаза. Ебнутый под его взглядом непринужденно поправил рукав. Это было плохо. Это было очень плохо. Это было хуже трупа Светляка, в десять раз хуже. В сотни раз хуже. — Хэнк, — сказал Гэвин, так спокойно, как только смог. У нас тут ситуация. Когда Андерсон сфокусировал на нем взгляд, Гэвин ткнул пальцем в Ебнутого. На этом их поход точно был окончен. Никаких ему Светляков, никакого гражданского ополчения. Интересно, Андерсон позволит ему вместе с ним вернуться в Детройт? Интересно, сколько пройдёт времени, прежде чем это белое лицо в родинках и веснушках станет гнилым и воспаленным? Интересно, почему он не мог позвать на помощь, а они не пошли проверить сразу, где его носит, и почему Андерсон не мог просто доверить ему винтовку, и почему Гэвину теперь нужно было смотреть на живой труп с прямой-прямой осанкой, вьющимися волосами у виска и влажными темными глазами? Гэвина тошнило. Он вспомнил мать. Он вспомнил соседа, которого убили у Гэвина на глазах, когда тот однажды вернулся со следом от укуса на щеке. Сосед до последнего отбивался, пока в него не пустили очередь. Он дергался как игрушечный. Мать увидела, что Гэвин смотрит, выругалась и увела его от окна. Интересно, что Андерсон думал в этот момент? «О нет, плакали мои денежки»? Гэвин вспомнил, как Андерсон ободряюще хлопал Ебнутого по плечу, и его затошнило, то ли от зависти, то ли от себя самого, потому что завидовать было больше нечему. — Это надо промыть, — сказал Андерсон. Чего? Андерсон похлопал себя по карманами, а следом достал из куртки фляжку. Гэвин решил, что он сошел с ума. Что старый мудак совсем поехал. Таких было много, сочувствующих, их трудно было судить, каждый надеялся, что его-то и его семью как раз пронесёт. Может, не в этот раз. Может, им ничего не будет. Может, если закинуться антибиотиками? Ебнутый переложил нож в раненую руку и принял фляжку нормальной, не поврежденной. Андерсон кивнул. Гэвин был не в состоянии двинуться. Поехал, блядь. Он поехал. — Повязку сам наложить сможешь? — Да, лейтенант, — ответил Ебнутый прокуренным голосом, который так не связался с его интонациям пай-мальчика. Они все тут ебанулись.

***

Ночью Гэвин пытался не спать. Они остались на ночлег здесь же, труп трогать не стали. Развели костёр, поели, легли спать. Андерсон отпивал из фляжки — той самой, блядь, фляжки, из которой Ебнутый днем щедро плеснул на рану, зашипел и которую следом отдал обратно. Андерсон отпивал и смотрел в огонь. Сказал, что должен подумать, сказал, что не его, Гэвина, дело, о чем. Гэвин лежал на боку, затылком к тёмноте и думал о ящике с оружием. Об отсутствии ножа. О том, что когда Ебнутый станет бегуном, Гэвин не успеет добраться до стволов. А их ещё зарядить нужно. Может, он успеет схватить андерсонов револьвер? Нет, Гэвин вспомнил руку у себя на горле. Думать в эту сторону было бессмысленно. Весь его предыдущий опыт кричал ему: то, чем они сейчас занимаются — опасная ошибка. Он буквально чувствовал, как над костром повисла пауза мучительного ожидания. Если бы только у Гэвина был нож… И что было бы, если бы у Гэвина был нож? Он вспомнил грязное белое горло Ебнутого в воротнике толстовки. Если бы у него был нож, что бы он сделал? Гэвин повернул голову — Андерсон все еще ковырял палкой угли и пялился в огонь. Ебнутый лежал в спальнике, и Гэвину не было видно ни его лица, ни рук. Началось ли оно уже, обращение? Успеют ли они, когда оно начнётся? Станет ли Андерсон реагировать, когда Ебнутый станет бегуном и нельзя уже будет делать вид, что ничего не происходит? Или он решил свести счеты с жизнью вот так, выебнуться? Костёр мягко потрескивал. Если бы только эта ночь была бесконечной и никогда не кончалась, если бы его так не потряхивало, если бы они просто навсегда остались в этом времени, Ебнутый — ещё человек, тёмно, прохладно, пахнет костром, если бы, если бы… Гэвин вывернулся из пледа, встал на ноги, потом стоял пару секунд, ожидая, что Андерсон велит ему сесть на место — тогда как раз можно будет нарваться, взорваться, поорать. Андерсон молчал. Ковырял палкой ветки в костре, от света костра его светлые волосы казались почти желтыми, а лицо задумчивым и угрюмым. Гэвин вдруг понял, как по-идиотски выглядел сейчас, вскочивший, не решивший, что делает, не зная, куда деть руки, да и ноги тоже — ему идти? Остаться? Сесть обратно? Горящая дранка, которую они сняли с окна, у Андерсона под палкой отбрасывала искры от каждого его движения. Хорошо было бы быть костром — подумал Гэвин. Андерсон вдруг спросил равнодушно: — Куда собрался? — и Гэвин взвился — от его спокойствия, от того, что это была реакция. Наконец-то, пусть даже такая. Сказал громко: — Мне уже и поссать нельзя?! Андерсон наконец поднял на него глаза и смотрел теперь на Гэвина, как на идиота. Потом пожал плечами: — Как хочешь, — и продолжил ковыряться в углях палкой, как будто костер занимал его сильнее всей этой невероятной хуйни, всей этой невероятной хуйни, всей этой невероятной… Гэвин неразборчиво выругался и потопал от костра. Темнота обняла его холодом. Он шел, пытаясь не шуметь слишком сильно. Если в ящике рядом с оружием не окажется патронов — это было бы тупо, но допустим, Гэвину достаточно будет просто винтовки — он, если придется, наверняка сможет вырубить Ебнутого прикладом. Наверняка. Он вспомнил, как Ебнутый прыгнул щелкуну на спину. Как вогнал нож, как сказал: когда скажу — кричи. Какое лицо у него при этом было сосредоточенное и бесстрастное, а зрачки — расширенные. Гэвин фыркнул и постарался отогнать эти мысли. Он обошел костёр по широкой дуге, изо всех сил надеясь, что не потеряется в темноте, нащупал ногами остатки бетонной ограды, пошёл вдоль неё. Нащупал дверь, которую днём вот этими руками придерживал, проползая внутрь — дверь не поддавалась. Он дернул ещё раз, еще, переполз к окну — оно было забито. Нет, не оторвать. Он бессильно пинал забитую дверь и чувствовал, как по щекам скатываются злые, горячие слёзы. Вот тут они и подохнут, а все потому что у Андерсона что-то взыграло, а он этому чему-то поддался. Сраный самоубийца! Сраный! Гэвин остановился, тяжело дыша. Можно было уйти, прямо сейчас. Гэвин зло хмыкнул, ага, уйти, без рюкзака, который остался у костра, без фонаря и без пледа. Конечно, можно уйти. И прикончит его тогда не Ебнутый, так кто-то другой. Когда он вернулся к костру, Андерсон сидел там же, так же. То ли он ничего не слышал, то ли делал вид, что не слышал, то ли ему было просто настолько плевать на гэвинову истерику. На гэвиново желание выжить. А ещё Ебнутый тоже не спал. Гэвин понял это не сразу, но когда понял — шарахнулся от него в полутьме. Они оба молчали и не смотрели друг на друга, а потом Гэвин опустил взгляд. У Андерсона на бедре лежал револьвер, блестящий в свете костра. Гэвин смотрел на него пару секунд, не понимая, а потом решил, что ему тоже все равно, как, по видимому, все равно и всем остальным. Он обошел Ебнутого, яростно замотался в плед, яростно же сел. Спать он не собирался. В темноте его распухших глаз и грязной рожи не должно было быть видно.