Have trouble sleeping at night

Вечеринки в Иерихоне были отстойные. Все как всегда: подростковые драмы, лёгкий алкоголь, кто-то обязательно принёс что-то потяжелее и покрепче, молодая поросль ищет себе пару на вечер — Гэвин смотрел на них свысока. Потом корешился с кем-нибудь, и они курили в укромном месте, но в начале вечера он вечно смотрел на всех свысока — может, до первой драки, может, до первого предупреждения, но эй, ему было девятнадцать, что ему эти предупреждения теперь? День был тяжёлым и долгим, но вот они выплясывают и веселятся. Гэвин хмыкнул: щенки. Коннора он заприметил не сразу. Тот стоял один, почти незаметный за танцующими, со стаканчиком в одной руке и монетой — в другой, монета порхала у него между костяшек легко, как будто независимо от него. Сама по себе. Гэвина первое время распирало чужим секретом. Он думал, что лопнет от необходимости поделиться — стать во внутреннем дворике, у стены, и орать в голос, заглушая шум дамбы: вы знаете? Вы не знаете, а я знаю. Я знаю, а вы не знаете. Когда они с Коннором собачились — было ещё хуже. На самом деле, они не собачились, конечно, из них двоих только Гэвин был собакой, и это Гэвин пытался взгрызться в чужое мясо — или подкатить, со своей кривой, неуместной лаской. Или все сразу, потому что это же он, как же он может-то, по-другому? Так, чтобы не все сразу? Когда он злился и хотел крови — чужой, своей, не важно — тогда было очень тяжело не заорать: «а вы знаете?!». Никто бы не поверил — иногда его останавливала именно эта мысль, что никто бы не поверил. Что? Восемнадцатилетка со смазливым личиком и отличной статистикой дежурств — потенциальное спасение человечества? А не ебнулся ли ты головой, Гэвин Рид? В Иерихоне их, кажется считали братьями, и никто, вроде бы, так и не попытался иерихонцев разубеждать. Ну и ладно, почему бы и нет? Брат покрасившее и брат поплоше, зато тот, что поплоше — ебливый и весёлый, не чета некоторым. Гэвин смотрел, как связка фонариков подсвечивали Коннору лицо и как Коннор постукивал по стаканчику пальцами, в ритм музыке. Гэвин основательно отхлебнул из стаканчика, и только потом пошел доебываться. Иногда посреди ночи он лежал на полу в своей комнате, с окнами во двор, с отдельной кроватью, гитарой, которую он терзал свободными вечерами, крюками для его курток, и думал: что он тут делает? Что он продолжает здесь делать и как долго еще продержится? Почему за последние пять лет он не умер-то вообще? История целой жизни: «Гэвин Рид и его пиздострадания». Он подошёл совсем близко, перед тем, как сказать: — Эй. Коннор поднял глаза и откликнулся эхом: — Эй. Иногда, залипая на его лице, Гэвин забывал, какой этот дебил все-таки высокий. И сейчас, даже стоя привалившись к стене, Коннор все равно смотрел на него сверху вниз. Гэвина толкнули — он в ответ рявкнул, от неожиданности даже не рассмотрев лица. В ответ захохотали и качнулись в обратную сторону. — Ебланы. Можно было качнуться за ними и почесать кулаки — предотвратить дурную, неприятную для них обоих сцену, которая сегодня обязательно случится. Лучше драка, чем долгое неловкое молчание и жалкая аппеляция к «а я был против того, чтобы тебя убили». Ну был, ну и что теперь? «Люби меня, пожалуйста, лет пять назад я мешал тебя убить»? Надо развернуться сейчас, найти Джошей и раскинуть картишки, будет приятный вечер, играть они, скорее всего, будут на сигареты, он все равно хотел отыграться, и… Гэвин сказал: — Мне нравится эта песня. Иногда, примерно раз на тысячелетие, Гэвин Рид произносил слова, которые не приводили потом к катастрофе. Но слова, которые он действительно имел в виду, он произносил ещё реже. — Мне ужасно сильно нравится эта песня.