В омуте сильных чувств.

Поднявшийся к ночи ветер треплет волосы и одежду яростно, с необыкновенной злостью, словно не одобряя их прогулки. Он шепчет в уши, ярится, свистит, сбивает с ног, и снежинки, гонимые им, больно колют кожу. Такое чувство, словно тысячи иголок втыкаются одновременно в щёки, нос, лоб и губы. Снег залипает глаза, мешает разглядеть дорогу, и остаётся только крепко сжимать чужую руку в страхе оказаться отделёнными друг от друга. Улицы заметно опустели, когда снегопад усилился, и теперь ветер воет, точно обезумевший волк, в переулках между домами, чьи ранее пустые и чёрные глазницы горят живительным золотым светом. Там, за мутными стёклами, тепло и уютно, но сейчас этот мир недосягаем для нас. Подняв шарф выше, я оборачиваюсь назад. Алиса идёт следом, изо всех сил цепляясь рукой за мою руку, и жмурится, спасая глаза от снега. Её ладонь холодная, и я чувствую, как закоченели её тонкие пальцы. Она снова не взяла с собой варежки, а ведь Гил не раз говорил, что важно носить их с собой зимой, когда метель может настигнуть в любой момент. Хочется сокрушённо выдохнуть, но вместо этого я затаиваю дыхание и как заворожённый смотрю на клубы белого пара, которые вырываются изо рта Алисы. Она так красива посреди этой бесконечной стены падающего снега, но её частое дыхание напоминает мне, как долго мы уже идём без остановки, утопая в сугробах. Это моя вина, что так вышло. – Не дыши ртом: горло болеть будет. Трудно говорить против ветра. Из-за него голос приглушается, и приходится почти кричать. Закутываю Алису в её шарф плотнее, наслаждаясь минутной близостью, которая устанавливается, пока я пытаюсь укрыть её рот и нос за теплой спасительной тканью. До дома ещё так далеко, а мы уже устали настолько, что ноги заплетаются и гнутся колени, обещая обрушить тело вниз. Но Алиса не жалуется на холод, на колючий снег, на ветер, бьющий ей в спину, и сугробы под ногами. Она смотрит на меня пристально, неотрывно, и сердце замирает, когда за лёгкой усталостью я вижу вдруг нежелание возвращаться домой. «Гил будет волноваться», – эти слова почти срываются с моего языка, но я плотно сжимаю губы, привлекая Алису к себе. Мне тоже не хочется домой. – Пойдём в другое место, – шепчу я. Алиса кивает, и глаза её загораются. Она с готовностью сжимает мою ладонь, не обращая внимания на плохо гнущиеся пальцы, и я увлекаю её за собой в сторону, обратную той, куда мы шли. «Но ведь Гил будет ругаться, ворчать себе под нос, бросать на нас недовольные взгляды!» – с упрёком замечает моё подсознание, в негодовании топая ножкой. Но я и так прекрасно знаю, что нужно вернуться домой – туда, где тепло и безопасно, но вместо этого толкаю тяжёлую деревянную дверь, освещённую тусклым светом уличного фонаря, и пропускаю Алису вперёд. Жар натопленной комнаты ударяет в лицо, неприятно обжигая охлаждённую кожу. Огромная, но достаточно простая по конструкции люстра в центре слепит глаза, и я ещё с несколько секунд щурюсь, прежде чем, наконец, сфокусировать взгляд на высоком, худощавом мужчине, лениво зевающем за стойкой. Холл гостиницы пуст, несмотря на то, что часы показывают только одиннадцатый час, и, когда звенит колокольчик над дверью, мужчина за стойкой мигом собирается и смотрит на нас с удивлением и одновременно должной приветливостью. Алиса молчит, лишь несколько удивлённо хлопает глазами, рассматривая помещение. Она никогда не бывала в подобных местах, да и не нужно, ведь у неё есть дом, где она может провести ночь. Теперь есть, поправляю себя я, решительно продвигаясь к стойке. Не знаю, чем это место лучше уютной квартирки Гила, но зато оно ближе и здесь необыкновенно жарко. В такую метель, как сейчас, безопаснее остаться до утра в гостинице. – Можно нам номер? На двоих, – мне очень неловко говорить это. Я краснею, глядя в глаза мужчине, который оценивающим взглядом скользит по моему лицу, а потом смотрит на Алису с чуть вскинутой вверх бровью. – Пожалуйста, – добавляю я, отвлекая его от замечания по поводу нашего возраста. – Оз, чем мы будем платить? – шепчет рядом Алиса, глядя на прейскурант с ценами. Её глаза расширены, будто она понимает, как много стоит номер даже на одного человека в такие праздники, как Рождество. – Я позвоню Гилу и скажу, где мы. Он придёт за нами утром и заплатит, – успокаиваю её, не сводя взгляда с мужчины, в нерешительности покусывающего губу. Он явно не доверяет нам, но в то же время обещанная прибыль дразнит ум. Приходится вмешаться в его внутреннюю борьбу, растянув на губах самую ослепительную улыбку из моего запаса. – Не волнуйтесь. Мы заплатим. Просто метель застала нас в самое неподходящее время, поэтому мы здесь, – оправдания сами срываются с языка, но они хотя бы соотносимы с выражением лица. Ключи звенят и ложатся на стойку передо мной. Не верю своим глазам: администратор выглядел суровым секундой ранее, а теперь с охотой сообщает нам, от какого номера ключи и что нас там ждёт. Пришлось выбрать с одной кроватью – самый дешёвый вариант, иначе Гил будет очень зол. Он и без того нервный и дёрганый, незачем его шокировать ценами. – Можно от вас позвонить? – Связь не работает, – с долей сожаления отвечает мужчина, пожимая плечами. Алиса хватает со стойки ключи и мчится к лестнице. Под подошвами скрипят деревянные ступени, когда она поднимается вверх. Её явно не беспокоит эмоциональное состояние «водоросли», поэтому она с горящими от любопытства глазами смотрит на меня сверху вниз, выжидающе топая ножкой по паркету. Бледные щёки теперь горят румянцем – здоровым, розовым, но прежняя хрупкая красота, открывшаяся мне посреди снегопада, не исчезла от этого. Алиса всегда прекрасна, в любую минуту, и точно кукла с манящими аметистовыми глазами, в которых горят огоньки азарта, заставляет восхищаться и затаивать дыхание. Мне всегда хотелось быть для неё кем-то особенным. Сначала – неосознанно, так, как нуждаются в материнском тепле маленькие дети, но со временем это желание росло и ширилось, приобретая свой особенный, неповторимый оттенок. Цвет любви – алый, но для меня он золотой, как огни в окнах домов поздней ночью, потому что дарят тепло и надежду, потому что напоминают о свете – свете, который она дарит мне каждый день. «Моя Алиса» – эта мысль греет, и я невольно шепчу два слова одними губами, пробуя эту фразу на вкус. Алиса сказала, что любит. Я верю ей. Она всегда искренна в своих чувствах, но осознает ли полностью всю полноту сказанных ею слов? Мне страшно от одной мысли о том, что в них не было смысла, лишь минутные ощущения, вызванные атмосферой праздника. Цепляясь пальцами за перила, я поднимаюсь наверх, к ней, нетерпеливо застывшей на самой вершине. – Десятый! – торжественно шепчет Алиса, махая перед носом ключами, и мчится вперёд по коридору, с задором глядя на двери по обеим сторонам. Каштановые волосы развеваются за спиной, повинуясь каждому движению её тела, и я невольно касаюсь их пальцами, когда она застывает перед нужной дверью. – Оз? – выдыхает Алиса, поворачиваясь ко мне лицом. – Открывай, – тихо говорю я и улыбаюсь. Целовать. Мне безумно хочется целовать это лицо бесконечное количество раз, упиваясь вкусом чуть приоткрытых, точно в призыве, пухлых губ, утопая во взгляде фиалковых глаз, широко раскрытых от изумления и восторга. – Открывай, Алиса, давай, – напоминаю я, снизив голос почти до шёпота, и Алиса поворачивает ключ в замке, отворачивая от меня раскрасневшееся лицо. В комнате пахнет лавандой. Я невольно ищу взглядом источник этого аромата и натыкаюсь на одну единственную кровать, в гордом одиночестве прижатую изголовьем к смежной стене справа от входа. Алиса шарит рукой рядом с дверью, ища выключатель, и её напряжённое, чуть учащённое дыхание глухо отзывается в ушах. Я выдыхаю, стараясь собраться мыслями, и прикрываю дверь, погружая номер в темноту. Алиса замирает, так и не нажав выключатель, и мне кажется, будто я слышу, как бьётся в груди её маленькое сердце. Темнота сближает людей, как ничто другое. Она пробуждает желания, ранее скрытые в глубинах души, и я с чужим изумлением понимаю, что стою напротив Алисы, вжатой спиной в стену. Она смотрит на меня блестящими глазами, отрывисто выдыхая через рот, и мне от этого лишь сильнее хочется её поцеловать. – Так что там… со светом? – хриплю я, отводя взгляд. Она так близко, что нужно лишь чуть поддаться вперёд, и голову вскружит от поцелуя, более сладостного и откровенного того, что был ранее. – Не надо света, – сдавленно произносит Алиса. – Не надо, Оз, не надо. – Её глаза так близко, что, будь только включен свет, я увидел бы в чёрных зрачках своё маленькое, даже крошечное отражение с невообразимой чёткостью. – Не надо… – вновь повторяет она, выдыхая мне на губы. Смелые, решительные огоньки в глазах и отчаянные, умоляющие нотки в голосе – это сводит с ума, погружая разум в пучину восторга и возбуждения. Я нахожу свои руки на её плечах, снимающими с шеи шарф, а Алиса стоит и часто дышит, не отводя взгляда. Мне жарко и невыносимо тяжело в коленях. Пальцы не слушаются, не желают правильно разматывать ткань, и я, не дожидаясь того, когда шарф соскользнёт с её шеи, впиваюсь губами в её губы, податливо раскрытые в приглашении попробовать их вкус. Руки Алисы шарят по спине, и точно электрический ток пробегает от каждого прикосновения её тонких, внимательных пальцев, когда они задевают шею, скользя вверх, к волосам, и исчезают в них, проникновенно сливаясь. Очерчивая контур губ языком, пытаюсь избавить её от шарфа. Мы пытаемся уже вместе, и Алиса победно шипит, когда ткань срывается вниз и исчезает в ногах. – Люблю, Алиса… Ох, как я люблю тебя!.. Такое чувство, будто задыхаюсь. Опьянённые желанием аметистовые глаза потемнели и смотрят на меня с призывом и готовностью. Я прерываю поцелуй лишь затем, чтобы втянуть лёгкими воздух, так не вовремя закончившийся в организме. Свет горит: Алиса случайно задела выключатель головой, и я с необыкновенной злостью опускаю рычажок обратно вниз, возвращая мрак, в котором нам так уютно – О-Оз… – хрипит Алиса, требовательно притягивая меня к себе. В её голосе – жадность, ненасытность, и я отбрасываю с хрупких плеч каштановые волосы, наклоняясь к белеющей в темноте шее. – О!.. – Алиса прикрывает глаза, выгибаясь дугой. Её быстрый, но такой чувственный и проникновенный стон пробуждает во мне неожиданное желание поддразнить её. Я скольжу губами вдоль шеи вниз, к впадине между ключицами, и целую тонкую кожу, касаюсь её кончиком языка. По телу Алисы пробегает дрожь, и она с силой вцепляется мне в плечи, а затем я чувствую, как ловкие пальцы шарят по моей груди в поисках пуговиц. – Помоги мне!.. – почти в отчаянии шепчет Алиса, с трудом справляясь с первой пуговицей. Она хрипит и тяжело дышит, и я буквально вижу, даже в темноте, каким ярким румянцем пылают её щёки. – Нет, не помогу, – мне отчего-то смешно. Не желая упрощать ей задачу, я возвращаюсь к её губам, целуя уголок рта. Алиса забывает о пуговицах, подставляет губы, но я уклоняюсь в сторону, к уху. – Удачи, Алиса, – шепчу я, превозмогая жгучее желание подчинить её разум поцелуем. Алиса стонет и снова возвращается к пуговицам. Она пыхтит, изо всех сил старается извлечь несчастные из петель и торжественно выдыхает, справляясь со второй и приступая к третьей. Время тянется с мучительно медленностью, и мне кажется, будто нас выбило из цикла, и мы застряли в каком-то пространстве, где нет, не было и никогда не будет часов. – Молодец, – хвалю я, когда руки Алисы стягивают с меня плащ, и он с глухим ударом падает на пол. Она едва не рычит, в негодовании сверкая глазами. Её злит, что я заставляю её делать то, что хочу, и, чтобы задобрить, помогаю ей избавиться от пальто. Под ним – стройное, разгорячённое тело. Сквозь тонкую ткань рубашки я чувствую жар её кожи, и по краям глаз темнеет от возбуждения и желания. За окном завывает ветер, и он удивительно красиво сочетается с частыми выдохами и биением сердца. Я на миг замираю, прислушиваясь к звукам, и мне кажется, будто всё это сон. – Не приказывай мне, – шипит Алиса, но в её голосе нет ни тени злости и негодования. Напротив, он дрожит, выдавая волнение, и она приподнимается на носочках, привлекая меня к себе и приникая губами к моим губам. Детский, целомудренный поцелуй. Я хихикаю сквозь него, и Алиса недовольно пыхтит. – Тише, Алиса, тише, – шёпотом прошу я и чуть запрокидываю её голову назад. Рот Алисы приоткрыт, и она ожидающе, с мольбой смотрит на меня. Ей хочется большего, более волнующего и откровенного, и мне тоже. Я судорожно вдыхаю носом воздух, прежде чем удовлетворить её немую просьбу. Припадаю к приоткрытым губам и целую, проникая языком в рот. Алиса неуверенно отзывается, осторожно, боязливо. На миг я изумляюсь тому, насколько податлива может быть эта девушка, и её страх перед чем-то новым, ещё непривычным, пробуждает во мне желание показать ей всё, что мне известно, и открыть то, что было для неё всегда запретно. – Дыши, Алиса, дыши, – разорвав поцелуй, шепчу я, и Алиса дышит, с трудом, но дышит, втягивая воздух через рот. Не знаю, почему, но я чувствую какую-то власть над ней в эту минуту, когда она так доверчиво и открыто смотрит мне в глаза. И ощущение этой власти придаёт мне смелости в том, что для меня тоже впервые. Не чувствуя ног, оказываюсь у постели, и Алиса послушно опрокидывается на бежевое покрывало, без тени страха или сомнения на лице. Моя смелая Алиса, пытающаяся подавить в себе любую слабость. Я знаю, что у неё слабеет в коленях, в локтях – во всём теле, когда я касаюсь её, потому что со мной происходит то же самое. – Боже, Оз… – Алиса закрывает лицо руками, пряча густой румянец под ладонями. Её грудь часто вздымается, волосы рассыпались по постели в хаотичном беспорядке. Она выглядит такой незащищённой в этот миг, что мне хочется остановиться, но я не могу. Это больше не в моей власти. – Что такое? – заботливо спрашиваю я, осторожно отводя руки от её лица. Алиса неохотно подчиняется, позволяя увидеть выражение лица, от которого перехватывает дыхание и щемит в груди. Я резко наклоняюсь к ней, заключая в объятия, и Алиса неуверенно опускает руки мне на спину. Чувствую под ухом частое биение сердца и думаю, что, должно быть, моё бьётся так же быстро. – Не может быть так хорошо… – выдыхает она. – Просто не может!.. – Может, Алиса, может, – шепчу я, опуская руки ниже и проникая под тонкую ткань белой рубашки. Алиса выгибается, предоставляя мне свободу, и стонет, когда я скольжу ладонями вдоль позвоночника, очерчиваю острые лопатки, по-детски ещё немного угловатые. «На ней только рубашка!» – проносится у меня в голове, и судорожный выдох обжигает открытую шею, будто бы нарочно подставленную под поцелуи. Не задавая вопросов, я приникаю к ней, чуть закусывая кожу, и Алиса зажимает рот рукой, заглушая стон. Мы не одни в гостинице, но я хочу слышать её голос, а потому освобождаю её губы от преграды, чуть прикусываю нижнюю, более пухлую. Алиса отзывается, настойчиво углубляя поцелуй, и я неожиданно понимаю, что лежу спиной на кровати, а Алиса нависает сверху, щекоча лицо упавшими вперёд прядями волос. – Ты мой, Оз, – произносит она, и мне становится неожиданно стыдно, когда она опускается всем телом мне на живот, а потом – пригибается к лицу, ища губами мои губы. – Ты любишь власть, да? – хриплю я, почти чувствуя касания её губ на своих. – Так сильно, что подмяла меня под себя… – Я тоже хочу быть полезной, – неожиданно честно признаётся она, и я чувствую, как расстёгиваются мелкие пуговицы моей рубашки на груди. Алиса спешит, будто куда-то опаздывает, и мне с каждой секундой всё жарче и тяжелее. С трудом соображая, я закрываю глаза, позволяя сладкому теплу растекаться по телу и скапливаться внизу живота. Как же я рад, что в комнате темно, и Алиса не видит того, как мне стыдно за свою на неё реакцию. – А мы ведь хотели только переждать метель, – замечаю я со смешком, глядя на Алису сквозь полураскрытые ресницы. Её пальцы высвобождают из петли последнюю пуговицу, и я судорожно выдыхаю, когда чувствую мучительный поцелуй на груди. Вспоминаю про печать слишком поздно и молю, чтобы Алиса не обратила на неё внимания. Тяжесть вины за то, что мое тело теперь наполняется силой Бездны каждую секунду, уничтожает её волю и желание жить. Теперь, когда так хорошо, я не хочу, чтобы Алиса грустила. – Пусть она длится неделю, – с какой-то злостью отвечает Алиса, когда я приподнимаюсь на локтях, и она скатывается на постель. – А лучше – месяц. – И что же ты собралась делать здесь целый месяц? – интересуюсь я, с ненавистью глядя на пуговицы её рубашки, до сих пор застёгнутые. – Я была бы с тобой, Оз, – точно объясняя элементарную вещь ребёнку, отозвалась Алиса. – Мне этого достаточно. Я хочу лишь тебя. – Хочешь, да?.. – не знаю, радоваться мне или плакать. Но даже если и плакать, то от счастья. Не веря в происходящее, расстёгиваю ненавистные пуговицы, заворожённо глядя на открывающееся с каждой секундой тело. Мне стыдно, в висках пульсирует кровь, но я продолжаю своё дело. – Ну, сколько можно!.. – не выдерживает Алиса, и я отчётливо слышу, как трещат тонкие нитки, на которых держатся пуговицы. Сглатываю, когда понимаю, что расстёгивать больше нечего. Мне страшно прикасаться к этому телу, нетронутому ещё никем. Невинность и чистота Алисы сдавливает лёгкие, и я задыхаюсь, когда она вновь оказывается подо мной. Возбуждение накатывает резко, слишком неожиданно, что я на миг теряю самообладание. Алиса стонет, когда я касаюсь её груди, и выгибается дугой навстречу моим пальцам, захватившим её одно из самых чувствительных мест в свой плен. Никогда не думал, что она может издавать подобные звуки, смотреть на меня сквозь полуопущенные ресницы таким потемневшим, опьянённым желанием взглядом. Моё тело делает всё за меня. Я опускаю руку на тонкую талию и скольжу по бедру вниз по ноге, чувствуя под подушечками пальцев разгорячённую мягкую кожу. Вновь целую ложбинку между ключицами и спускаюсь ниже, проводя кончиком носа невидимую линию вдоль живота. Алиса поддаётся телом навстречу, выгибаясь, и я замедляюсь, более чувственно скольжу губами по тонкой, чувствительной коже. Алисы тяжело дышит, глядя на меня помутневшим взглядом, и стонет от удовольствия и восторга. Её лицо раскраснелось, щёки горят, как и всё тело, удивительно гибкое и податливое. Она постоянно облизывает губы, и, когда в очередной раз язык скользит по внешней стороне верхней губы, я прерываю процесс глубоким поцелуем. Точно в тумане вновь вижу перед собой вновь её живот, провожу по нему пальцами, возвращаясь к бедру. Целую колено, наблюдая за тем, как метается на покрывале Алиса, запрокидывая голову и заглушая стоны ладонью. Каштановые чёлка прилипла ко лбу, волосы спутались, и частое дыхание сводит с ума, раздвигая рамки дозволенного. – Оз, не могу… – сдавленно шепчет она, и я слышу в её голосе почти что мольбу. – Не могу больше!.. Разгорячённая кровь скапливается внизу живота, и я неожиданно понимаю, что тоже не могу больше ждать. Алиса изгибается, извивается на бежевом покрывале, и от этого просто сносит голову. Перед глазами всё мутнеет, и я освобождаю её тело от последнего клочка одежды, стесняющего движения. Чистая, прекрасная, открытая и такая незащищённая Алиса – от этого зрелища на меня накатывает волна восторга и восхищения. Мне хочется продлить этот сладостный миг как можно дольше, чтобы запечатлеть его в памяти. Целую плечо, шею, прикусывая кожу. Зализываю места укуса, водя кончиком языка по ним. – Оз!.. – требовательно стонет Алиса. – Пожалуйста!.. Наклоняюсь к её лицу и целую, сначала нежно, будто касаюсь губами хрусталя, а потом с нарастающей страстью, пытаясь отвлечь Алису от мыслей от боли. Даже она должна знать о том, что бывает, когда это случается в первый раз. Кусаю её губы, слушая стоны, и думаю о том, что должен предупредить. Мой голос звучит глухо, хрипло, и глаза Алисы чуть раскрываются в страхе и изумлении. Она не знала, и мне становится плохо. – Нет, нет! – почти кричит Алиса, будто прочитав мои мысли. – Хочу, Оз! Я хочу этого! О, пожалуйста!.. Ничем неприкрытая мольба побуждает меня к действию, к которому стремились наши тела с самого начала. Заглушаю вскрик поцелуем, как можно более нежным и чувственным. Волны удовольствия, накатывающие с каждым движением, сносят голову, обещая смыть все мысли, но я заставляю себя оставаться в сознании и шепчу ей на ухо слова утешения, покусываю мочку, чтобы восполнить последствия своего вмешательства, зная, что этим ничем ей не помогаю. «Боже мой, Алиса! Мне так жаль! Так жаль!» – беззвучно кричу, задыхаюсь от чувства вины и ненависти к себе за то, что причиняю боль. Собираю губами солёные слёзы со щёк, прошу потерпеть. Рассыпаюсь обещаниями, что всё будет хорошо, давясь от собственных чувств. Трудно сдерживаться, но стараюсь, чтобы боль Алисы как можно скорее утихла. Она цепляется за мою спину ногтями, пытаясь тем самым спастись от спазмов внизу живота, и мне горько видеть её мучения. Алиса молчит, дышит через плотно сжатые зубы и закусывает губу почти в кровь. Мне начинает казаться, что это будет длиться вечно, и я начинаю жалеть о том, что поддался желанию и сделал это с ней. – Оз… – Алиса впервые подаёт голос. Я замираю, со страхом глядя ей в лицо и чувствую прикосновение её ладони на своей щеке. К горлу подкатывает ком, когда она шепчет мне: «Спасибо». Я не успеваю понять, за что, потому что Алиса припадает к моим губам в глубоком поцелуе, словно призывая продолжать. Она движется мне навстречу, и вскоре я забываю обо всём, кроме неё и этой близости между нами – близостью двух тел и душ, укрытых в сумраке комнаты. Всегда желал быть для неё кем-то. Кем-то больше, чем «слуга», чем «друг», чем просто «Оз». Я желал быть тем, кто занимает всё возможное и невозможное место в её сердце – всё, без остатка. Ощущая невероятную близость к ней в этот миг, я неожиданно понимаю, что больше нет смысла желать всего этого, потому что оно уже есть и было с самого начала, с самой первой встречи, будто мы были связаны невидимыми нитями ещё задолго до нашего знакомства. Моё имя, сорвавшееся с её опухших губ, будоражит кровь и разносится дрожью по телу. Она обмякает, прижимая меня к себе. Выдыхаю ей в волосы, шепча «Алиса», а в мыслях – полный разброд. Сердце колотится от счастья с удивительной быстротой. Всё закончилось, и это было просто великолепно. Всё не могу отдышаться даже спустя десять минут. Алиса смотрит на меня счастливо, но устало, и я глажу её по щеке, будто желая развеять все тревоги. Под одеялом тепло, и я со стыдом представляю себе лицо горничной, которая отвечает за смену постельного белья. Стараясь избавиться от этих мыслей, приподнимаюсь на локтях. – Может, тебе стоит сходить в душ? – спрашиваю тихо, почти шёпотом. Алиса садится, не стесняясь своей наготы. Волосы падают на грудь, пряча сокровенные места, и я выдыхаю, до сих пор восторгаясь невероятной красотой и хрупкостью Алисы. И её силой духа и смелостью, с которой она держалась всё это время. – Пошли со мной, – предлагает она, хитро улыбаясь, и буквально вытаскивает меня из постели, увлекая за собой в ванную. Мы сидим в горячей воде, и аромат лаванды – той самой – наполняет комнату. Белая пена, под светом лампы переливающаяся цветами радуги, соблазнительно облепила влажную кожу Алисы, и я облизываю пересохшие губы. Алиса сидит напротив, смотря на меня пристально, и я поражаюсь тому, что ей ни капли не стыдно сейчас. Она вдруг придвигается ближе, и я мысленно целую её голое влажное плечо, целую шею, скулы, губы, впадину между ключицами, вспоминая нашу близость. – Хочу ещё раз, – неожиданно произносит Алиса, и шёпот её щекочет мне ухо. Во рту всё пересыхает, когда её руки опускаются на мою спину, а тело придвигается ближе. – Хочу, Оз. – Да что ты говоришь, Алиса? – сдавленно, полушутливым тоном отзываюсь я, принимая мысль о том, что разделяю её желание. Меня охватывает такое чувство, что я никогда не насыщусь её телом и запахом, её голосом, зовущим меня по имени, и взглядом, от которого щемит в груди, и становится даже страшно, потому что слова Алисы о том, чтобы метель длилась месяц, обретают форму моей самой сокровенной мечты. – Думаю, Гил не будет против заплатить ещё за тридцать ночей, – хихикаю я, заглядывая в глаза Алисы, и она смеётся в ответ, задорно, весело, без принуждённости. Её руки ложатся на мои плечи и притягивают к себе. – А лучше – за все ночи, которые только возможны, – воодушевленно произносит она и накрывает мои губы в поцелуе, чуть прикусывая нижнюю зубами, будто в знак мщения. Закрываю глаза и думаю лишь о том, что у нашей любви – золотой цвет, потому что только он способен подарить столько тепла и уюта, столько трепета и волнения двум влюблённым, с головой погружённых в аромат лаванды и омут собственных чувств.