Прости меня...

Ноябрь, 1915 год.       Элизабет молча наблюдала за игрой Родериха, когда в душе что-то дрогнуло, стоило ему закончить. В этот момент шатенка поняла, что нет того трепетного чувства, которое было в первые несколько лет их совместной жизни. Всё началось через год после их свадьбы: Венгрия, ранее свободолюбивая, дерзкая, стала тихой, молчаливой служанкой, на которую Эдельштайн не обращал почти никакого внимания. Он лишь играл на скрипке, или на рояле, а его жена... его жена в это время мыла полы во всём поместье.       Конечно, бывали дни, когда Хедервари удавалось сбежать из дома, и то, чтобы сходить на рынок за продуктами. Но она первым делом направлялась в гостиницу, куда каждый месяц, в один и тот же день, вселялся её друг детства - Гилберт Байльшмидт, видеться с которым ей запрещал муж. Альбинос в эти дни старался быть рядом с подругой как можно дольше: ходил с ней на рынок, водил в кафе, выслушивал, смешил, делился новостями... но это не помогало.       С каждым месяцем взгляд Лизхен (как привык называть подругу Гилберт) тускнел; потухал тот самый живой огонь, та страсть, дерзость, любовь к жизни и свободе - всё это исчезало, и с каждой новой встречей друзей детства этих эмоций становилось всё меньше. Байльшмидту было больно смотреть, как в изумрудных глазах появляется тоска, как они наполняются болью и одиночеством. Казалось, никто, кроме немца этого не замечал. Он был готов поспорить, что так и было, но молчал. С каждой новой встречей, с каждым новым месяцем, юноша начинал ненавидеть своего старшего брата всё больше и больше.       И однажды Пруссия не выдержал. Он больше не мог смотреть в глаза, полные молчаливой боли и страданий. Байльшмидт не мог терпеть это странное чувство пустоты и беспомощности внутри себя. Он всё бросил. Бросил до боли любимую Элизабет, что досталась не ему. Да, он знал, что любит её. Знал ещё с юности. Тогда он считал её своей сестрой (но до момента взросления - братом), а потом... Потом он понял, что любит её явно не как сестру...       Однажды, в тот самый день, когда Венгрия могла покинуть злополучный особняк Эдельштайна, Гилберт не приехал. Элизабет тогда вышла за пределы особняка и вдохнула долгожданную свободу, но что-то неприятно покалывало в груди... Она поспешила к отелю, дорогу к которому знала, как свои пять пальцев. Каждый месяц она встречала здесь того, кто дарил ей частичку своей души, своих сил, чтобы бедная девушка продолжала жить, ожидая новой встречи, но в тот день её встретила не эта самодовольная ухмылка молодого человека, которую так любила и ненавидела одновременно Хедервари, а владелица, что поздоровалась с уже знакомой гостьей и протянула конверт со словами "Мы очень сожалеем, но Ваш друг не приехал..." -Ч-что..?, - переспросила шатенка, хотя прекрасно всё слышала. Женщина это поняла, а потому просто промолчала. Девушка стояла, уставившись пустым взглядом в глаза этой дамы, но, через пару секунд шокированная венгерка посмотрела на конверт, наконец, принимая его в свои руки и неаккуратно распечатывая.       Сколько раз Хедервари видела почерк Байльшмидта, будь то важные бумаги или просто письма, такой аккуратный текст в его исполнении она видит впервые. Обычно немец пишет быстро, будто торопясь куда-то, из-за чего некоторые буквы получаются своеобразными и не всегда понятными, но этот текст был написан осторожно, не торопясь... Гил даже Лизхен писал словно впопыхах, хоть и знал, как она обычно ругается, когда он пишет ей небрежно, словно на черновике. Это всегда его забавляло, но сейчас...       Мадьярка пробежалась глазами по тексту и тяжело вздохнула, - не приедет... Если бы Пруссии после этого сказали, что он поступил эгоистично, он не стал бы отрицать. Лишь опустил бы голову и дал бы твёрдое согласие. Июнь, 1920 год.       Полтора года назад Австро-Венгерский союз был разрушен, и Элизабет переехала в небольшой двухэтажный загородный дом, в ста километрах от Будапешта. К ней в гости изредка наведываются Украина и Лихтенштейн, а от Гила вестей больше не было...

***

      Хедервари сидела в гостиной, в кресле, когда услышала стук в дверь. Она слегка дернулась от неожиданности, но в ту же секунду встала на ноги и подошла к выходу из своего дома, спрашивая "кто там?" и попутно открывая дверь. -Байльшмидт?, - вопросительно уставилась на гостя шатенка, рассматривая его, словно мёртвого, а тот, помедлив с пару секунд, крепко обнял подругу, уткнувшись носом в её шелковистые волосы.       Спустя около пяти минут, они отпустили друг друга, и Гилберт вручил букет тюльпанов, который всё это время находился в его руке, а затем Хедервари пригласила его в дом, - ты голоден? Сильно устал с дороги? Надолго приехал?, - засыпала вопросами немца девушка, а парень стоял у входа в гостиную и не решался войти, - да, я бы перекусил. Устал не сильно, а приехал... пока не выгонишь, - усмехнулся альбинос. Лизхен улыбнулась в ответ, - тогда, если хочешь, посиди здесь, а я пойду обед приготовлю, - сказав это, шатенка удалилась из комнаты.       Байльшмидт посмотрел вслед ушедшей девушке и тяжело вздохнул с мыслями "Если бы ты знала... Чёрт, если бы ты знала, что я сделал...". Он горько усмехнулся и осмотрел помещение - как всегда идеальный порядок... Высокий книжный шкаф из тёмного дерева стоял в самом углу небольшой комнаты, рядом красовался резной рабочий стол из того же материала и стул с мягкой обивкой. У стены, напротив входа, стоял мягкий диван бордового цвета и рядом такого же цвета кресло. Светлые обои песочного цвета и миниатюрная простенькая люстра. Всё, как и положено. Но внимание немца привлекла записка на рабочем столе - она лежала в углу, отдельно от всех бумаг, и любопытство не давало покоя, а потому альбинос подошёл и взял записку в руки, тут же широко раскрывая глаза от удивления. Это было то самое письмо, которое он отправил Венгрии в гостиницу. "Зачем она его сохранила?", - это был первый и единственный вопрос в светлой головушке. Гилберт положил письмо на место и, развернувшись, покинул комнату.