Прости меня...

      Прошло около недели проживания Гилберта в доме Хедервари. Всё это время сопровождалось сарказмом, подшучиванием друг над другом и розыгрышами. В общем, деньки были весёлые, и сегодняшний не стал исключением.       Венгрия, проснувшись рано утром, быстро собралась и направилась на рынок за продуктами, оставив записку. В принципе, оставлять её было не обязательно, ведь немец и так прекрасно знал о том, что его подруга уйдёт утром. Кстати, как раз из-за него ей и пришлось это делать. Вернее, из-за того, что она проиграла спор. А спорили они на то, сможет ли Пруссия вспомнить и приготовить любимое блюдо Лизхен. Если он приготовит, то шатенка идёт на рынок и покупает ему литр дорогого пива и готовит на обед рыбу с тушеными овощами, а если нет - он убирается во всёёём доме мадьярки и готовит обед и ужин. Но, как вы поняли, в этом споре одержал победу Байльшмидт.       Проснулся альбинос от хлопка двери. Нехотя приоткрыв глаза, он посмотрел на часы, что находились на стене гостевой комнаты, куда поселила друга Хедервари. 8 утра. "Самое время вставать, если хочу всё успеть!" - воскликнул в мыслях немец и зевнул, медленно поднимаясь в сидячее положение. Юноша потёр сонные глаза и потянулся, после вставая и надевая футболку и шорты. Как-никак, но ходить в одних трусах или шортах в доме девушки Гилберт считал неприличным, даже в отсутствие самой хозяйки.       Пруссия вышел из спальни и, выполнив все гигиенические традиции, спустился на первый этаж, на кухню, где поставил чайник и обнаружил на столе оладьи (которые, естественно, приготовила Лизхен) с запиской рядом, в которой гласилось, что хозяйка дома ушла на рынок, чайник с заваркой находится в крайнем шкафчике у окна, а варенье для оладьев рядом с плитой, также пожелание доброго утра и приятного аппетита. Байльшмидт ухмыльнулся и, когда вода в чайнике закипела, налил себе чай, вскоре принявшись за завтрак.       Покончив с едой, Гилберт самодовольно улыбнулся, ведь, несмотря на победу в споре, ему было мало. Он так давно не шутил над подругой (и не получал люлей), что ему было просто необходимо хотя бы ещё раз это сделать. Он нашёл в кладовке венгерки ведро, принёс ледяной воды из колодца и поставил сосуд с водой рядом с входной дверью, после усевшись у окна в предвкушении крика Хедервари.       Прошло около получаса, и за окном наконец-то показался женский силуэт с корзиной. Байльшмидт подскочил с места и быстрым шагом подошёл к двери, хватая в руки ведро и становясь у стены, в сторону которой открывалась дверь. Через несколько секунд входит Элизабет и, даже не посмотрев в сторону той самой стены, закрывает дверь. -Гилберт, я дома, - протягивает мадьярка, когда Пруссия выливает на неё всё содержимое ведра. Тишина. "Три..., - начинает отсчёт у себя в голове немец, - два... один..." - закончил альбинос и тут же к нему поворачивается шатенка, будто прожигая взглядом ярко-зелёных глаз. -Гилберт Байльшмидт... Беги..., - Венгрия берёт из корзинки новую чугунную сковородку, а парень уже унёс ноги, громко смеясь.

***

      Пруссия молча сидит на стуле с перевязанной бинтами головой и примотанной к ней грелкой с холодной водой, ожидая обеда, а Элизабет кружит у плиты, напевая что-то себе под нос и самодовольно улыбаясь. -Собрание завтра ведь? - прервал тишину альбинос, подняв взгляд на довольную подругу, - и вообще, чего лыбишься? Я тут страдаю, - начал было Байльшмидт повышать голос, дабы напомнить, что он "великий", но тут же схватился за больную голову, - а ты довольно лыбишься... -Ну не я же виновата, что кое у кого электровеник в заднице, и ему на месте не сидится. И да, собрание завтра, - негромко сказала девушка, бросив взгляд на светлую голову. -У самой электровеник в заднице..., - пробурчал прусс, поднялся на ноги и, придерживая рукой грелку, подошёл к Венгрии, обняв со спины. И вновь наступила тишина. Нет, она не была неловкой или что-то типа того. Она была вполне приемлемой и даже важной.       Хедервари продолжала готовить. По всему дому разливался приятный запах запеченной рыбы и тушеных овощей, а по телу девушки, со спины, разливалось тепло, исходящее от друга детства. А друга ли? Над этим вопросом девушка задумалась только сейчас, а альбинос опередил её мысли, тяжело вздохнув, - я..., - уверенности в голосе поубавилось, - я люблю тебя. Лизхен опешила, чуть не выронив из рук нож. Повисла неловкая, давящая тишина. Гилберт начал-было жалеть о сказанном, но Лиз молча развернулась к парню, коротко поцеловав в гладко выбритую щёку, а после, раскрасневшись, будто она не страна, возрастом с десяток веков, а наивная молодая девчонка шестнадцати лет, развернулась к плите. Байльшмидт, умилившись, тихо посмеялся, чмокнув мадьярку в макушку.

***

      На собрании первое время все то и дело удивлялись спокойному поведению Венгрии и Пруссии, подозревая, что они и вовсе забыли друг друга за столько лет. Все, кроме Германии - младшего брата Гилберта, который знал о тайных встречах этих двоих во время Австро-Венгерского союза. Он не совсем понимал, почему они молчат, а не ведут себя, как кошка с собакой, что происходит обычно, но догадывался, ибо знал все секреты брата.       Если не считать поведения этой парочки, то ничего не изменилось: Англия, как всегда, кричал и матерился на Франциска, Америка предлагал вечно странные идеи, чтобы показать, что он - настоящий герой, Канада сидел в стороне, обнимая Кумадзиро и всё в этом духе.       После собрания, которое, кстати, закончилось довольно быстро, Гилберт направился в гости к младшему брату, с которым не виделся довольно давно, а Венгрия вернулась домой, куда наведался ещё и Родерих, убедившийся, что ненавистный братец будет отсутствовать. Он постучался в дом и Элизабет, ждущая совершенно не его, открыла дверь, но, увидев брюнета, устало улыбнулась, - здравствуй, Австрия. -Здравствуй, Элиза, - ответил Эдельштайн, осматривая бывшую жену с ног до головы. -Проходи, - девушка впустила немца в дом и, закрыв дверь, направилась на кухню, - будешь чай? -Не откажусь, - разувшись, он последовал за шатенкой. -Ты пришёл с определённой целью или просто навестить?, - Хедервари налила чай и поставила две чашки на стол, после посмотрев на гостя. -Просто навестить хотел. Полтора года прошло уже, а я всё никак привыкнуть не могу, что тебя нет в особняке, - австриец поправил очки и взял чашку в руки, отпивая немного горячего напитка.       Последующие 30 минут они разговаривали и обсуждали последние новости, но молодой человек, допив свой чай, поднялся и поблагодарил венгерку за тёплый приём, на что девушка лишь мило улыбнулась и проводила бывшего мужа к выходу, когда тот прижал её к стене, - раз уж ты решила заменить меня Гилбертом, то, поверь, я сделаю всё, чтобы вы не были вместе. И плевать, сколько времени пройдёт. Год, пол века, век - неважно. Я это сделаю, - он отпустил мадьярку и вышел из дома, оставив ошарашенную девушку стоять у стены. Этого-то Лизхен и боялась. За все пятьдесят лет жизни с этим человеком, она обнаружила его скрытую черту характера, которую он не показывал никогда - она была несвойственна аристократам. И черта эта называется мстительностью. Австрия не собирался вновь жениться на Венгрии, или возвращать её себе. Он собирался лишь отомстить за то, что она заменила его.

***

Февраль-Март, 1947 год.       До самого первого марта - даты ликвидации Пруссии - Байльшмидт старался скрывать от Лизхен, что выговор уже известен, но она знала. Видела по глазам, возможно, а может сердце подсказывало, невольно сжимаясь - даже сама Венгрия этого не знала. Она просто знала, что Пруссии отныне не будет существовать. И к этому приложил руку Родерих на последнем суде, когда оставался его голос - последний и решающий, который он отдал за ликвидацию младшего брата. Да ещё и с такой нахальной, горделивой улыбкой, что Гилберта аж передёрнуло.       1 марта 1947 года Контрольным советом официально заявлено о том, что Прусское государство «являлось источником милитаризма и реакции в Германии», и поэтому оно больше не существует. "Не существует" - пронеслось в голове у альбиноса. Восточная Пруссия была разделена между Советским Союзом и Польшей, а остальные территории упраздненного Прусского государства вошли в состав других федеральных земель Германии. Байльшмидт горько усмехнулся и обнял венгерку, что была рядом всё это время.       Немец выжил. Вернее, его человеческая оболочка продолжала существовать. Всё было, как и до этого дня. Почти всё. Не было Великого Пруссии. Остался "Великий" Гилберт, но Венгрия продолжала любить его, а он её.