Звезды на дне колодца

– Смотри, брат, как интересно выходит. Тут чуть прижмешь, – мягкая, аккуратная, как у полненькой девушки, ладонь коснулась неприглядной серой массы, – и горлышко появляется. А если здесь зажать, то сделаем ободок… Пыхтя над гончарным кругом, Уэсли Шоу хвастался своим сравнительно новым увлечением. Ничего серьезного – кривые вазочки, похожие на ночные горшки для лилипутов. И завораживающий процесс – почти беззвучные метаморфозы, рождение новых форм. – Хочешь попробовать? Эндрю качнул головой. Не хотел пачкаться, да и вообще заскочил лишь на десять минут. – Мне это нравится. Успокаивает, – рассказывал Уэсли, а глина под его руками шевелилась, менялась, то становилась похожей на медицинскую колбу, то приобретала вид раздувшегося пузыря. – Пока все это вертится, о многом подумать можно. Я сделаю цветочный горшок для миссис Крамп. Она любит цветы, вечно возится с ними. За этот горшок обещала угостить меня морковным пирогом. Пирог сегодня приготовит. Горшок через неделю получит. Пока просушу, пока обожгу… Смотри, ЭйДжей, ну здорово же получается? Обычная глина превращается в настоящий шедевр! Конечно же, Уэсли говорил не всерьез. Сам прекрасно видел, что до шедевров его изделиям далеко. Многие из них находились тут же: выстроились в ряд на металлической полке. В подвале, ставшем маленькой гончарной мастерской. Неуклюжие, смешные, косые вазочки и дарить-то кому-нибудь было стыдно, но самые удачные Уэсли все-таки дарил. У Эндрю на кухне одна стояла: блекло-серая, невыразительная. Не нашлось художников, чтобы ее расписать, хотя Анита все обещала и обещала… – Все равно это глина. Ваза, горшок для цветов… Глина остается глиной. Что из нее ни лепи. Уэсли на секунду оторвался от своего занятия, глянул снизу вверх: – Преобладание сути над формой? Так ты рассуждаешь, брат? Эндрю усмехнулся: – Шутишь? Я и слов таких не знаю. Помолчал, подумал, созерцая непрерывное вращение гончарного круга. Тот был оснащен электроприводом, и Уэсли, наверное, уже утомился жать на педаль. – Я предложил Аните в столицу перебраться, – сообщил Эндрю. – А она сомневается. Не хочет оставлять отца. Завод, университет, железная дорога. И никаких лагерей для беженцев, никаких мертвых легионеров. С инцидента в Форт-Бриджере прошло больше месяца, и вот-вот должна была грянуть традиционная июньская жара. Пока не грянула, можно взять самое необходимое и пешком, от одного населенного пункта до другого, подобраться к Касперу. Обосноваться там. – А зачем в столицу? – Уэсли помрачнел, посерьезнел. Водил мокрыми ладонями по глине – плавно, неторопливо, как оглаживают изгибы женского тела. У славного малого Уэсли Шоу не было женщины. Он и над этим смеялся. Говорил, что на шикарных девушек везет только таким, как Эндрю. Крепким симпатичным парням с трагическим прошлым и телом бога, угодившего под гигантскую газонокосилку. Рельефные мышцы и суровые шрамы украшают мужчин, привлекают женщин. А все, чем мог похвастаться Уэсли, – это рубец от ожога на плече и три крошечные черточки на рыхлом брюхе. Когда-то давным-давно удаляли аппендикс. Однажды Эндрю в шутку предложил «украсить» тело приятеля десятком-другим выразительных шрамов. И вместе сходить на спортивную площадку возле библиотеки. На площадку позвал не в шутку, и Уэсли пришел. Подтянулся шесть раз. Пятнадцать раз смог отжаться по классической схеме, со средней постановкой рук. Потом жаловался, что мышцы от запястья до самого плеча выкручивает, что мешок с песком теперь не поднять… И на этом тренировки закончил. – В столице возможностей больше. Там всего больше. Здесь… неплохо. Даже здорово. Лагерь уже не напрягает, ребята из Каспера там и сами справляются. Но… скучно, – Эндрю поджал губы. Кивнул: – Скучно. И я вижу, как мы делаем что-то полезное, важное… Но мне хочется большего. Хочется строить и создавать. Ты вон… горшок слепил, – усмехнулся. – А я в своей жизни ничего не создал. Но разрушил… Разрушил до хрена всего. – Ты хороший человек, ЭйДжей, – после короткого молчания Уэсли вынес вердикт, о котором его не просили. – Правда хороший. И мне нравится ход твоих мыслей, но… Покрытая слоем мокрой глины ладонь соскользнула. Будущий горшок для цветов миссис Крамп превратился в кусок дерьма. – Я бы хотел пойти с вами. Уэсли откинулся на стуле, убрал ногу с педали – и вращение остановилось. – То есть не с вами. С тобой. Я не знаю… Черт, – гладко выбритое, почти детское лицо забавно скривилось. Грязная рука потянулась к нему и тут же отдернулась. – Это прозвучит, будто я тебе в любви объясняюсь, но… Да к дьяволу. Я ведь и правда люблю тебя, ЭйДжей. Сколько мы знакомы? Три?.. Четыре года? Ты мой первый и единственный настоящий друг. Такой, с которым можно всем поделиться и… – Не всем, – Эндрю выдавил улыбку. Становилось неуютно: когда говорят, что любят, обычно ждут чего-то взамен. – Ну… не всем, – согласился Уэсли. – Всем у нас народ с Терезой делится. Но все равно. У меня же здесь больше никого нет. Ты и… – покосился на глину. – И все. Если вы вдруг сорветесь в столицу… или еще куда… я бы хотел пойти с вами. То есть ты не думай, что я собираюсь с вами жить и мешать этим вашим семейным делам, просто… – Я буду рад. Правда, – заверил Эндрю, а сам прикидывал, который час, ведь он обещал ребятам пройтись с ними патрулем по окрестностям. – Буду рад видеть в чужом городе хоть одно знакомое лицо. Твое лицо, – уточнил. – Твое и Аниты, конечно. Мне нравится Лиман, нравится здешний уклад и спокойная жизнь… Но я шел сюда не за спокойной жизнью. Я хотел… Хотел… Нога Уэсли шевельнулась – и круг провернулся. Движение сбило с мысли. – Я хотел нового, и… Того, что здесь есть, мне не хватает. А время бежит… Но я буду рад, если в Каспер ты отправишься с нами, – удалось выговорить кое-как. – Теперь мне все же пора. Скоро ужин, а у нас патруль. – Заходи после! – крикнул Уэсли, когда Эндрю уже поднимался по надежно сколоченной деревянной лестнице. – Миссис Крамп обещала мне целый пирог! Не могу же я один его весь сожрать. «Еще как можешь», – Эндрю усмехнулся, но, конечно, не стал произносить это вслух. Пообещал зайти. Вечерний Лиман был тих, как озеро в безветренную погоду. Ничто не бурлило, не шумело, не норовило подхватить и утащить за собой. За первые летние недели страсти вокруг лагеря беженцев улеглись. Десять человек, присланные Каспером, все заботы взяли на себя. Поначалу Эндрю присматривался к пришлым не без интереса. Поговорил с несколькими – узнал, как обстоят дела в столице, легко ли найти там жилье и действительно ли на гражданских объектах не хватает рабочих рук. Ответил на чужие вопросы – в общих чертах поведал, чем живет его маленький городок, показал, где хранится вся важная документация. Рассказал о порядках в лагере. Удостоился похвалы: идея временно изымать потенциально опасные предметы и вещества была признана рациональной. В двух словах описал суть инцидента в Форт-Бриджере. Составил короткий и скудный на детали отчет, который позже с курьером отправился в Каспер. Четверо из десятка не выглядели «Последователями Апокалипсиса» – у них были кольца в ноздрях и ушах, кожа пестрела татуировками. Одна из женщин брила голову налысо, оставляя узкую полоску волос по центру, и носила кожаные браслеты. «Великие Ханы» – в прошлом наркоторговцы и разбойники. Теперь – часть нового мира, который еще только предстоит создать. «Они собирают армию, – коварно нашептывал внутренний голос, – там, в столице. Слышишь, приятель? Настоящую армию. Неужели тебе неинтересно хоть одним глазком подсмотреть?» Эндрю молча качал головой. Неинтересно. Пытался представить – и сразу чувствовал себя разбитым, израненным, повидавшим немало отборнейшего дерьма ветераном. Заводы. Железная дорога. Университет. Новые горизонты, новые возможности. Новые, перспективные грани мирного бытия. У двадцатипятилетнего «ветерана» еще вся жизнь впереди. Он может позволить себе что-то новое. – Эй, Нолан! В смысле, командир! – по пути от дома Уэса его окликнул один из лиманских ополченцев. То ли внучатый племянник, то ли еще какой родственник той самой миссис Крамп с морковными пирогами. – Тебя Дантон спрашивал. Что-то насчет животных на свалке. – Дантон? – Эндрю притормозил на почти безлюдной улице. Большая часть местных жителей разбрелась ужинать по домам, кто-то зависал в местной кофейне, а на втором этаже городской ратуши, выглядывающей из-за маленькой кожевенной мастерской, были раздвинуты шторы и горел желтоватый свет. Наверное, Винс и ребята из Каспера, как и все вечера до этого, подводят итоги уходящего дня. Анита ужинает в клинике. Жаль, не получится к ней заскочить. – Чего ему надо? Где он? – У конторы ошивается. Снова напился, но к народу вроде не пристает. Говорит, опять видел стаю диких собак. Просит разрешения на отстрел. – Я ему, блядь, постреляю, – процедил Эндрю, разминая в пальцах осыпающуюся табаком сигарету. – Ладно, гляну. Ты сегодня вечером в патруле? Скажи, чтобы без меня не выдвигались. – Будет сделано, командир. И это… Ты там осторожнее. Кажется, ствол при нем. Эндрю с тихим «пф» покачал головой. Ну конечно. Дантон. Стив Дантон, которого никто не называл по имени. Еще молодой – лишь на каких пару лет старше Эндрю. Один из первых рабов Легиона, достигших Вайоминга и сумевших обосноваться здесь. Постоянный «клиент» Терезы, но иногда казалось, с головой у него все в порядке, просто ему все время хочется с кем-то говорить, жаловаться на прошлое, проклинать тех, кто отнял у него все. Еще до того, как объявился Эндрю с семейством Бланко, Дантон жил в Лимане. При Винсе стал смотрителем свалки – не такая уж грязная работа, как могло показаться на первый взгляд. В основном приходилось с бумажками ковыряться, за уборщиками приглядывать. Следить, чтобы трупы крупных животных никто не выбрасывал. Иначе теплый ветер по всему городу разгонял сладковато-прогорклую вонь, а ночами на нее сбредались облезлые дикие псы. Отчитывался он лично Винсу и состоял с ним в не самых паршивых отношениях. Да и в целом был, в общем-то, нормальным мужиком. Эндрю ему даже искренне сочувствовал и пару раз пытался побеседовать… Но только не тогда, когда тот напивался и терял над собой контроль. Потому что Дантон, как и все прочие, крепко преувеличивал. И выражения не выбирал. – О, Нолан! Явился, мать твою! Я тебя тут уже два часа дожидаюсь. – Не ври, – Эндрю пожал протянутую ладонь. Невольно поморщился, когда пахну́ло крепким, явно по домашнему рецепту изготовленным пойлом. – Я из конторы час назад вышел, тебя тут и близко не было. В чем проблема? Мне сказали, что в псах. – В ебаных псах, – весомо, растягивая слова, уточнил Дантон, который, невзирая на стойкую алкогольную вонь, на ногах держался довольно твердо. Лишь по развязной речи и подернутым пленкой глазам можно было прикинуть количество выпитого. – Ебаные псы вчера опять шныряли по свалке. И утром сегодня видел одну облезлую тварь… Сука. Во-от такие сиськи. Аж до земли свисали. А если есть сиськи… Эй, слышишь? – горячая ладонь легла Эндрю на предплечье, он ее тут же стряхнул. – Если сиськи, говорю, есть… то и щенки паршивые где-то рядом. Улавливаешь, блядь? Эти твари у нас тут плодятся… Под самым носом. А тебе похуй. Позади него, за сетчатым забором, в крошечном одноэтажном сарае, свет не горел. Бледного мерцания экрана компьютерного терминала сквозь мутные стекла видно не было. Значит, все уже разошлись, а парни – или парни и одна девушка, тоже из подчиненных Эндрю, – ждут на окраине города и готовы выдвинуться в патруль. – Мне не похуй. Я разберусь. – Ты? Да не пизди, – губы, неровные, будто обглоданные из-за нескольких мелких шрамов, растянулись. – Тебе всегда что-то скажешь… А тебе похуй. Только когда не надо лезешь. Куда нос совать не просят… суешь… – Не понял, – наблюдая, как Дантон, поблескивая светлым ежиком коротких волос, пытается прикурить, Эндрю нахмурился. – Куда это я лезу? Куда нос сую? Давай подробнее, я не улавливаю. Трое или четверо – глядя краем глаза, Эндрю точнее сосчитать не мог – местных стояли неподалеку. Вроде что-то между собой обсуждали, но и по сторонам посматривали. Скрутить бы придурка, оттащить в тихий угол и дать отлежаться до утра… – К этим, – Дантон вскинул голову, и в глаза бросился белый шрам, рассекающий подбородок, – из столицы, подмазываешься. К Винсу подмазался. К дочурке его подмазался… теперь с этими… Вечно у тебя все гладенько выходит. Ровненько. А я должен тут, блядь, стоять. Тебя, блядь, ждать. Разрешение у тебя выпрашивать, как… Как… – Ты не будешь стрелять в собак, – перебил Эндрю, отмахиваясь от чужого дыма. Сам решил пока не курить, несколько оставшихся сигарет сберечь для вечерней прогулки по пустошам. – Я знаю, что у тебя дома до хрена стволов, но стрелять из них здесь ты не будешь. Я разберусь с собаками. Наверняка у них где-то рядом логово. Сейчас с парнями пойдем в патруль, заодно на востоке посмотрим. Кого увидим – пристрелим. – А-а-а… – кривая улыбка снова растеклась по нетрезвому, сползшему к подбородку лицу. – То есть тебе можно, да? Тебе можно стрелять, в патрули ходить… А с хуя ли это? С хуя ли тебе можно, а мне… Ты что, блядь? Ты что, чем-то лучше меня? – Я трезвый, – Эндрю скрежетнул зубами и отступил на шаг, когда Дантон подался вперед. – Этого достаточно. – Так и я! И я завтра трезвый буду! Вот не сегодня так завтра я этих драных тварей… – Нет. Разрешения не даю. Начнешь палить – обещаю, будут у тебя проблемы. – И… что? Ты, что ли, мне эти проблемы устроишь? А? Ну конечно… – Дантон не отступал, продолжал напирать, все отвратительнее растягивая слова, воняя в лицо перегаром. – Ты же папочкин сыночек у нас. И Винс тебя по головке гладит… И дочка его тебе… – Осторожнее. – …блинчики печет! Ха! Да-а… А я тут как дерьма кусок… А может, так и есть, а? Может, все потому, что я привык. Привык вечно как кусок дерьма. А ты – нет… Ты не такой. Ты какой-то, блядь, совсем не такой. Мы же с тобой как братья родные быть должны, из одной пидорской ямы помойной вылезли… А все какая-то хуйня выходит… – Не трогай меня, – Эндрю качнулся в сторону, избегая прикосновения. – Лучше иди и проспись. А завтра… – Ой, да ты посмотри! Ты посмотри, а! Не трогай его. А чего? Я что, брата обнять не могу? – Дантон. Я тебе не брат. Мы с тобой не друзья даже. Поэтому просто иди проспись, завтра поговорим. – Бля… Ну да, точно! Мы не друзья! – громкий хлопок в ладоши в вечерней тиши прозвучал чуть ли не выстрелом. – Какой я тебе, нахер, друг? Знаешь… Знаешь, кто тебе друг? Пидор в красной юбке тебе друг, а не я. Мне такие, блядь, друзья… – Так, хватит, – попытка схватить пьяного кретина успехом не увенчалась, тот неожиданно ловко извернулся. – Хватит, я сказал. Я не хочу применять силу… – Да? Серьезно? Не хочешь? А что ты мне сделаешь? – Я ничего не хочу тебе делать. Поэтому лучше давай все миром решим. – Серьезно? Ты же такой крутой у нас, да? Крутой? А если… вот так? Вторая попытка сгрести идиота в захват оборвалась, как только блеснул черным металлом ствол. Обычный ствол – девять миллиметров. Обшарпанный и вроде на предохранителе… Насчет последнего Эндрю не сказал бы точно – не успел рассмотреть. И раньше оружие не заметил, а предупреждение ополченца, оброненное вскользь, напрочь вылетело из головы. Дантон выдернул пистолет из-за спины. Взмахнул им, качнулся – и снова движение, пойманное краем глаза. Кто-то из зрителей сообразил убраться подальше. Донеслось с теплым вечерним ветром: «Эй, сюда! Тут проблемы!» – Дантон… – Что? Ну что теперь? Теперь не такой уж ты и крутой? – Ты какого хрена с пушкой по улицам разгуливаешь? Дай ее мне. Эндрю протянул руку ладонью вверх. Спокойный жест, будничный – а внутри все залилось ледяной чернотой. Он успеет обезоружить придурка. Точно успеет. Пусть давно и не дрался, но нужные колесики завертелись, пружины сжались, готовые распрямиться по мысленному приказу. Тело ждало команды, вот только… – Какого хрена я с пушкой? Я тебе, дебилу, только что рассказал! Ебаные псы сами, блядь, не застрелятся! – Дантон, отдай мне ствол. Сейчас же. – А ты мне не приказываешь, – от пьяной улыбки на сером лице и следа не осталось. Глаза, подернутые пленкой, смотрели теперь остро и зло, между бровями пролегли две глубокие складки. – Ты, мудила, мне не приказываешь тут. Тут я на своем месте. А ты на своем. И ты мне не указ, ясно? – Ясно. Я тебе не приказываю. Ты прав. Каждый на своем месте. Вот что, приятель. Давай… – Приятель? Да пидор в юбке тебе приятель! Грязный пидор в ебаной юбке… Может, поэтому ты у нас такой добрый? Поэтому тебя Винс за собой таскает... «Прости, Дантон, но Энди лоялен к Легиону, от него больше толку будет…» Тьфу! Капли слюны брызнули на кожу. Попали на лицо и открытые руки. Не обожгли, не отрезвили, не вызывали желание утереться. Не сделали ничего. – Энди лоялен, блядь, к Легиону. К сучьему Легиону, где этих пидоров… миллионы! И почему же Энди у нас лоялен? – Что ты несешь? – сквозь сжатые зубы. – Какие миллионы? Какие пидоры? Если у тебя был какой-то неприятный опыт… – А у тебя, выходит, приятный был? Ха-а, я так и ду… В мозгу щелкнуло – и тело решило: вот он, приказ. Эндрю знал, как это выглядит со стороны. Помнил: доля секунды, движение, которое, если специально не присматриваться, глазом не уловить. Один миг – и противник, задыхаясь и хватаясь за горло, оседает на землю. Пускает пену, слюни, кровавые пузыри… Нет, в этот раз без пузырей – удар не был достаточно сильным. Три удара. Первый в гортань. Второй – под дых. И сверху локтем. Перехваченное запястье с хрустом вывернулось, но это не перелом, максимум – сильное растяжение. Выпавший пистолет ловится на лету, палец ощупывает корпус. Все в порядке. Ствол случайно не выстрелил бы: идиот или забыл снять его с предохранителя, или по дурости просто пугал. Действия механические, бездумные, на голых рефлексах и остатках здравого смысла. – Вот здесь, – Эндрю очнулся, когда рычал в оттопыренное ухо, вжимая противника в землю лицом, тыча его сплюснутым носом в собственный ботинок. – Здесь твое место. Было и будет всегда. В грязи, в дерьме, откуда ты, мразь, никогда не выберешься. И если ты еще хотя бы раз осмелишься… – Нолан! – топот нескольких ног. – Командир, какого… – Еще раз откроешь на меня пасть – я тебя живьем закопаю, понял? И не смей, сука. Не смей дергаться. Не смей. Поднимать. Взгляд. – Командир, отпусти… Оставь его! Он же просто бухой кретин! – Отвалите. Порядок. Тяжело дыша – от злости, не от напряжения, – Эндрю распрямился. Сунул в чьи-то руки чужой пистолет, встряхнулся, несколько раз моргнул. Двое подоспевших ополченцев поднимали с земли Дантона, и на ногах тот стоял уже далеко не твердо. Еще двое придерживали Эндрю – ненавязчиво, но решительно. – Полный порядок, – передернувшись, он избавился от касаний. – Дантон, слушай… Перед глазами – светлая стриженая макушка. – Да черт тебя подери! Я не хотел… Дантон пялился под ноги, отплевывался, кашлял. Что-то хрипел, мычал и мотал головой. Несколько рук его отряхивали, поправляли на нем одежду. Даже сигарету ему в зубы сунули, поднесли прикурить. – Дантон… – Достаточно. С него достаточно, командир. Эндрю оттеснили к деревянной ограде. Между ним и пьяницей откуда-то вдруг набилась чуть ли не целая толпа. Набежала, едва стало ясно, что ствол не выстрелит и опасности вроде нет. – Так, народ, – Эндрю вздохнул и тоже полез за куревом. Мимолетно и неприятно удивился дрожи в испачканных пальцах. – Эй, я говорю. Слышите? Убедившись, что на него смотрят, выдохнул: – Давайте сегодня в патруль без меня. И посмотрите на восточной окраине. Нет ли где собачьего логова. Если есть, всех к чертовой матери перестрелять. Ясно? Короткая пауза, неуверенное переглядывание. Образцово-послушное: – Ясно, командир. После третьей затяжки рука с сигаретой наконец-то перестала дрожать.

***

Терезе Бланко было тридцать семь лет, и почти двадцать из них она посвятила работе с людьми. Училась на Западе, в одном из тамошних университетов, от которых Легион Цезаря, наверное, уже и камня на камне не оставил. После перебралась на север Юты, жила с родителями и сестрой в Нью-Ханаане. До того, как какое-то агрессивное дикарское племя его разрушило, успела переселиться в Вайоминг. Здесь продолжила заниматься сложной и ответственной работой с самыми тонкими, невидимыми материями. С душой и разумом. С психикой. Совсем как доктор Усанаги в Нью-Вегасе. – Сдается мне, я не должен здесь находиться. Уютный, светлый кабинет. Стол, стул, кресло. Диван – чистый и непродавленный. Мягкий свет, пробивающийся через неплотно задернутые шторы. И картина на стене: желто-зеленые бескрайние поля, предгрозовое небо и черные штрихи – птицы, навечно застывшие в нарисованном воздухе. Эндрю всегда нравилась эта картина. Даже думал попробовать выкупить – или выпросить – и повесить где-нибудь у себя. – Не должен. А мне не следует консультировать членов семьи. Но я единственный на весь город специалист. Других нет. Хочешь уйти? Эндрю качнул головой. Соврал. Он хотел уйти, но не уходил, потому что на разговоре настоял Винс. Винсу было плевать на неуверенные возражения. – Все, что здесь будет сказано, останется между нами. Договорились, Энди? Врачебная тайна. Эндрю согласился. Знал, как это работает. Проговорил вслух: если ты не опасен для себя или окружающих, психотерапевт будет хранить любые твои секреты. – Все верно? – он уточнил. Тереза кивнула: – Верно. – И кто решает, опасен я или нет? – А ты опасен? Пауза. Долгая, пронизанная молчанием, дыханием, крошечными пылинками, которых в этом, подвижном и реальном, воздухе было хоть отбавляй. – Нет. Если меня не злить. Хотя даже если я разозлюсь… Я неопасен. Я все и всегда держу под контролем. Правда. Тут можно будет курить? – Можно. Только открой окно. Давнее наблюдение: Тереза-врач сильно отличается от той Терезы, что готовит восхитительные ужины в доме своего отца. Здесь, в рабочем кабинете, ее тонкие волосы цвета выгоревшей травы стянуты в тугой хвост, одежда подобрана аккуратная, строгая. А главное – лицо. Все такое же скуластое, некрасивое, и при этом серьезное и живое. Внимательный взгляд, пронизывающий – будто она мысли бегло читает. Наверное, этому – такому взгляду – тоже учат в университетах «Последователей». – Я не знаю, что я тут делаю. Не знаю, что должен сказать. – Нервничаешь? – Слишком часто. Это было правдой – Эндрю нервничал, не мог заставить себя расслабиться. По ночам, случалось, видел отвратительные сны. В последний раз его подкинуло на кровати, когда во сне он – настоящий, такой как сейчас, – шагая по пыльным аризонским дорогам, в теле семнадцатилетнего воина зачем-то вернулся домой. – О чем мы говорили вчера за ужином? Помнишь? Конечно же, он помнил. Вчера за ужином они говорили об этом кретине Дантоне, о рабах Легиона Цезаря и о том, как система, созданная для чего-то принципиально нового, калечит и ломает каждого, кто оказывается внутри нее. Эндрю был несогласен. Система не ломала и не калечила. Она разрушала, стирала в пыль и прах, прежде чем приступить к созиданию. И насилие в этой системе – основной созидательный инструмент. – Я помню. Он прошелся по чистому ковру. Остановился возле окна: на улице было немноголюдно, несколько упитанных браминов топтались под широким навесом. – Я не хотел бить Дантона, – обернулся, взглянул на сидящую за столом Терезу. Слева от нее, экраном от окна, стоял работающий компьютерный терминал. Под рукой – толстая тетрадь, открытая на чистой странице. Пока ни одной записи: ни имени, ни даты. – Ты не хотел, но все-таки ударил. – Я не причинил ему вреда. Ну, почти. Пара дней – и сама посмотри, он как новенький. Он размахивал стволом, кто-то мог пострадать. Я же говорю: я все контролирую. И я не понимаю, зачем ты меня позвала и почему Винс… – Отец на тебя надавил, потому что я попросила. А я его попросила… Энди, сядь, пожалуйста, – Тереза кивнула на удобное с виду кресло, стоящее у стола. Обитое то ли настоящей кожей, то ли каким-то из тех производимых до войны материалов, которым и спустя двести лет сноса нет. С доктором Усанаги в Нью-Вегасе было комфортно, уютно. Но Тереза вела себя и даже смотрела иначе. Без понимания, без сочувствия. С равнодушным профессиональным интересом, хотя между ней и Эндрю никогда не случалось ссор. Глаза у нее тоже были некрасивые. Блеклые, тусклые, чуть навыкате. С припухшими веками и крошечными светлыми ресницами. С узором полопавшихся капилляров – наверное, от постоянного напряжения. – Чаю? Или просто воды? – Пиво есть? Пива не было – да и кто пьет на приеме у терапевта? Хотя это не смахивало на настоящий прием. Скорее, напоминало беседу двух почти родственников. За закрытыми дверями. С условием хранить в секрете все сказанное здесь. Эндрю не планировал говорить ничего такого, что требовалось бы сохранить в секрете. – Вы с Дантоном очень разные, – произнесла Тереза, таращась бесцветными рыбьими глазами. – Он сломлен. Как и многие другие, с кем мне приходилось работать. Он годами пытается собрать себя в нечто целое… – Да понял я, понял. Обещаю больше его не бить, – отмахнулся Эндрю и, поколебавшись, все-таки плюхнулся в кресло. Оно оказалось не таким уж удобным – слишком мягкое, спине не хватало опоры. – …но у него не получается. Я помогаю чем могу, но иногда невозможно починить то, что настолько разрушено. Можно только кое-как склеить и надеяться, что оно не развалится вновь. – Слушай, я ведь уже сказал… – Ты другой, – серьезный взгляд в упор отбил желание ерзать в попытках как-то устроиться. – Тебя не надо чинить. Ты не сломленный, а сильный и гибкий. С первого дня нашего знакомства ты держишь спину прямо и смотришь в глаза. Как так получилось? Эндрю пожал плечами – не в первый и точно не в последний раз ему задают подобные вопросы. – Ты верно сказала: мы разные. Мне повезло больше, чем ему. – У тебя были там друзья? Там, – Тереза качнула мелким, скошенным подбородком. – Не среди рабов? Эндрю поразмыслил, погрыз губы, буркнул: – Что-то вроде того. – Поэтому ты не испытываешь к ним ненависти? – Да, – кивнул. – Наверное, именно поэтому. – Ты не разговариваешь с беженцами. Не идешь с ними на контакт. Все то время, что ты с ними работал… Ты работал, исправно выполнял свои обязанности, но толком и не говорил с ними. Почему? – Я… да не знаю, – покосился на окно: может, все-таки закурить? – Вдруг я начну, а кто-то из них тоже решит, что я чересчур лоялен… Как Дантон уже решил. Он мне такого там наговорил… Неважно, – махнул рукой. – На него я тоже уже не злюсь. – Но ты нервничаешь. Стал беспокойным и вспыльчивым. Отец говорит, ты умный парень, и я с ним согласна. Ты умный, нечего усмехаться. Умеешь устранять проблемы, реагируешь на обстоятельства, быстро принимаешь решения. Но нас все больше тревожит твоя импульсивность. Если есть проблемы, скажи об этом мне. Решим все вдвоем, отца привлекать не станем. Эндрю покачал головой. Заверил: нет никаких проблем. И даже та история в Бриджере уже не проблема. Потребовался месяц, чтобы все же признать: другого выхода действительно не было. Тот мальчишка так или иначе не выжил бы здесь. – Тебе было его жалко? Эндрю качнул головой. Нет, слово «жалко», особенно из уст Терезы, звучало неправильно, не ложилось на ситуацию. – Он напомнил тебе кого-то из твоих прежних знакомых? – Нет. Он напомнил мне… меня, – Эндрю уставился на нее, а сам думал о сигаретах. – Меня в его возрасте. В смысле, такой же, как и я, идиот. Только я здесь, и мне уже двадцать пять. А ему столько никогда не исполнится. – Я не ждала такого ответа, – Тереза все-таки черкнула в тетради несколько слов. – Но… Неважно. Так или иначе, нам нужна твоя помощь. Твоя и… быть может, Дантона тоже. Как двух ближайших к нам человек, неплохо знающих Легион. Намир из охранников тоже вызвался помогать. – Не понял. С чем помогать? – Эндрю насторожился. Как выяснилось, не зря. Его позвали вовсе не затем, чтобы говорить о Дантоне и разбираться в причинах вспыльчивости. Вернее, и за этим тоже, но главное заключалось в другом. Каспер. Столица штата Вайоминг, административный центр того, что в будущем станет новым, прогрессивным государством. Куда, пройдя через Форт-Бриджер и Лиман, стекается большинство беженцев, и у каждого за плечами своя история. Почти у каждого есть кто-то, кто остался там, на западе. Или на юге, в Аризоне и Нью-Мехико, но юг пока с проблемами справляется сам. – Стоп, – Эндрю перебил Терезу. – С какими проблемами? Почему нас, здесь, должны волновать их проблемы? То есть я имел в виду… – Никто не говорит, что мы сильно волнуемся, но ты разве не знаешь, что часть «Последователей Апокалипсиса» тоже осталась там? Они не добрались до Нью-Ханаана, их нет в Вайоминге… Эндрю хмыкнул: – Конечно. Они же мертвы. Еще при мне легат… то есть Ланий Цезарь объявил «Последователей» вне закона. Я своими глазами видел, что случилось с теми, кто пытался остаться. – Ты был в Нью-Вегасе, – напомнила Тереза. – А есть еще НКР и Хаб… – Если есть. Тереза кивнула: – Если есть. Люди, которые к нам идут, рассказывают разные вещи. И ты бы знал обо всем, если бы слушал. Если бы не избегал разговоров с ними. Беженцы, рабы, та история в Бриджере… Каспер собирает гуманитарную миссию. И не только гуманитарную: лидеры хотят точно знать, что происходит там. Если получится, быть может, удастся вывести оттуда еще часть людей. Или наладить контакты с… С кем-нибудь наделенным властью. Эндрю выпрямился на чертовом неудобном сиденье. С пару секунд поразмыслил. – Дерьмовая затея, – доверительно сообщил. – Это очень дерьмовая затея. Очень. Времени прошло слишком мало. Надо выждать еще лет… пятьдесят… Тереза пожала острыми, чересчур широкими плечами. Снова сделала какую-то короткую запись. – Может, так. А может, и нет. В любом случае решение принимается не нами. И оно уже принято. В начале июля здесь будет сборный пункт, потому что мы ближе всего к границе. Доставят сюда все необходимые ресурсы, проведут несколько организационных собраний. Отцу поручили всем этим руководить. И нам нужна твоя помощь, – снова этот чертов пробирающий взгляд. – Чтобы участников миссии не уничтожил первый же военный отряд. Ты без особых усилий смог разговорить легионера в Форт-Бриджере, – напомнила Тереза о том, о чем было бы неплохо просто забыть. – Ты знаешь, что и как следует говорить, поэтому… – Никаких предметов с эмблемой «Последователей», – оборвал ее Эндрю и глубоко вздохнул. – Ничего, что указывало бы на «Великих Ханов». Никаких женщин в миссии. Особенно привлекательных и молодых. Никаких детей и подростков. Нельзя химию… и алкоголь я бы не советовал. Если решат конфисковать вещи, отдать все без возражений. Ни слова об истинных целях, нужно придумать легенду. Ни слова о покойном Эдварде Сэллоу. Что-нибудь не то ляпнешь – тут же поднимут на крест. О рабстве и крестах тоже лучше не говорить. И даже если на глазах этой… гуманитарной миссии будут вырезать целую деревню… Им придется стоять и молчать. Иначе они сами погибнут. Мне продолжать? – Да, только… помедленнее, – карандаш, скрипя по бумаге, выводил строчку за строчкой. Тереза отмечала пункты, подчеркивала, выделяла. – И будет лучше, если ты сам составишь полный список того, о чем следует… – Черт подери! – Эндрю не выдержал, подскочил. В два шага оказался возле окна, распахнул его, выдернул из кармана сигаретную пачку. – Да это же полная чушь, – бросил через плечо. – Это… дерьмовая затея. И я вряд ли чем-то смогу помочь. В лицо дыхнуло сухой июньской жарой. В небе – ни облачка. Безжалостное летнее солнце, пользуясь возможностью, решило никого не щадить. На широкой гравийной дороге, не обращая внимания на обжигающие лучи, играючи покусывали и трепали друг друга два молодых пса. Ральф и Спарки, совсем еще щенки, любимцы местной детворы и частые гости в столовой лагеря беженцев. – Но ты же попробуешь? – Тереза в спину. – Не ты один. Еще Дантон и Намир. Один из щенков взвизгнул, отпрыгнул. Второй прижал уши, припал к земле, подметая ее рыжеватым хвостом, раскидывая песок и пыль. – Намир вообще ни черта не знает, – пробормотал Эндрю сквозь дым, который слабым знойным ветром настойчиво загоняло обратно. – Он служил в армии НКР. – Он был в плену у Легиона. Недолго – с неделю или чуть больше. Говорит, видел разное. Эндрю усмехнулся: ну да, как же. Много ли за неделю увидишь, если даже чертовых девять лет не дали ответов на целую кучу вопросов? Откуда-то издали раздался звонкий свист. Щенки подскочили, вытянулись и, одновременно сорвавшись с места, помчались на звук. Без промедления, без колебаний. Совсем как солдаты Цезаря по приказу своего командира. – Дантон придурок, – Эндрю сплюнул в растущие под окном чахлые кусты. – У него восприятие реальности к черту нарушено. Он там такой чуши наплетет… – Поэтому на тебя вся надежда. Составь список, – выбравшись из-за стола, Тереза встала рядом. Помахала рукой, разгоняя затекающий в помещение дым. – Проведи пару встреч. Когда прибудут участники миссии, поговори с ними. Расскажи о том, что их там может ждать. Чтобы они были готовы. И извинись, пожалуйста, перед Дантоном. Эндрю фыркнул, поспешно выдохнул, избавляясь от застрявшего в глотке дыма. – Что? – скосился удивленно, ненарочно скользнул взглядом по плоской, едва проступающей под одеждой груди. – С чего вдруг? Пусть тогда и он сам… – Извинись за все, что ты ему позавчера сказал. Особенно за последнюю часть вашего разговора. Иначе, – надавила Тереза, не позволяя перебить, – нам придется с тобой встретиться еще раз. И я буду вынуждена задать тебе несколько действительно неприятных вопросов. – Правда? – щелчком отправив окурок туда, где полминуты назад резвились собаки, Эндрю отвернулся от окна, сунул руки в карманы легких тряпичных брюк. – О каких вопросах речь? Она молчала. Строгая немолодая женщина, с глазами навыкате, плоскими губами и морщинами, залегшими под веками, возле носа и вокруг рта. Совсем не похожая на сестру – жестче, резче и, пожалуй, в чем-то умнее… Во всяком случае, в том, что касается сложных человеческих душ. – Ладно, – Эндрю кивнул после продолжительной паузы. – Мне нетрудно. Я извинюсь. Надеюсь, он тоже. – Вот и хорошо, – лицо Терезы смягчилось, даже уголки губ еле заметно дрогнули. – Можешь идти. Приятного тебе дня. Выходя, Эндрю скользнул взглядом по стеллажу, заставленному книгами. В основном медицина и психология. Плюс стопка несвежих журналов. Пару раз он здесь брал кое-что почитать – и взял бы сейчас. Вот только оборачиваться и снова натыкаться на внимательный взгляд Терезы совсем не хотелось. Впрочем, как и перед Дантоном извиняться. Положа руку на сердце Эндрю не признал бы, что в чем-то перед ним виноват.