Звезды на дне колодца

Как-то раз Анита считала на его теле шрамы. Мелкие, от случайных порезов и несерьезных ожогов, и крупные, выпуклые рубцы. Насчитала сто двадцать два – с необъяснимым азартом скупердяя, перебирающего накопления. Эндрю не стал ей говорить, что под этими шрамами скрываются старые, а некоторые подло обманывают, сливаясь в один. В начале июля восемьдесят шестого, когда в Лиман начали поступать ресурсы для идиотской, обреченной на провал миссии, Эндрю обзавелся сто двадцать третьим шрамом. Открывая заколоченный деревянный ящик с медикаментами, вогнал под кожу запястья здоровенную щепу – чудом крупные вены не повредил. Тут же ее выдернул, оросив алыми каплями светлую неполированную древесину. И содрогнулся, зашипел от боли. Дурацкая заноза – пусть и в пару дюймов длиной. Но просто заноза – не смертельная, не опасная. Всего-то надо вытащить застрявшие в ране волокна, промыть, продезинфицировать. Сделать инъекцию стимулятора. И еще один укол – на всякий случай, от столбняка. Эндрю никогда не видел воочию этот самый столбняк. Там, где вместо деревянных заноз под кожу вгонялись заточенные клинки. Где не щепки, отлетая, вонзались в тело, а свинцовые пули пробивали легкую броню и впивались в плоть… Там никто не слышал о столбняке. Никто никому не делал уколов. Но здесь все было иначе. И, наблюдая за работягами, вскрывающими другие ящики, чувствуя, как кровь из небольшой ранки стекает по ладони к пальцам и капает с них на песок, Эндрю довольно улыбался. Потому что ему было больно. Потому что он приучил себя чувствовать даже такую незначительную, смешную боль. Разве не так должно быть в мире нормальных, берегущих свои жизни и здоровье людей? Стадо кретинов – их только среди местных набралась уже дюжина человек – решило себя не беречь. И если они сдохнут, едва перешагнут границу Юты и Невады, разве не будет в этом иронической справедливости? Сюда, в Вайоминг, приходят, чтобы создавать новый мир. Чтобы чувствовать боль, потому что она реальна и значима. Ну какой идиот захочет идти назад? – Ты чего застыл?! У тебя же кровь хлещет! Бегом в медпункт! Когда плетью или кнутом сдирают кожу с обнаженной спины, крови намного больше. Можно видеть ошметки собственной плоти, падающие на раскаленный песок. Если сильно не повезет, заметишь, как пробегающий мимо служебный пес успеет слизнуть пару кусочков, прежде чем его отгонят пинками. Или огреют плетью – и никому не придет в голову ее дезинфицировать после грязной собачьей шкуры. – Не только гражданским там может понадобиться помощь, – произнес Эндрю, пока Анита в медпункте, хмуря широкие темные брови, бережно и тщательно промывала его глупую рану. – Интересно, что будет, если эти идиоты все-таки доберутся до Невады. Или даже до Калифорнии… Я слышал, они хотят дойти до Калифорнии. Что будет, если к ним обратятся за помощью, скажем, двое подростков в форме легионеров? – Я не знаю. – Анита плеснула в рану прозрачный шипучий раствор. Заставила наклонить кисть, чтобы все стекло в металлическую миску. – Мне кажется, помощи заслуживает каждый, кто о ней просит. Эндрю поднял голову. Уставился в сосредоточенное лицо. Анита напоминала хорошенькую девушку в форме медсестры с довоенных брошюр и плакатов. Только у той выразительные щечки смахивали на свежие, пышные пирожки, а Анита была и стройнее, и крепче в целом. Но все равно хрупкая, если сравнивать с закаленным бойцом. – Ты сама стала бы им помогать? – Я? – брови нахмурились сильнее, взгляд карих глаз на миг задержался на его лице. – Стала бы. Но только если ты будешь рядом стоять с ружьем. – Ствол наготове – чистая провокация. Они убьют каждого, кто рискнет при них обнажить оружие. Так… Так когда-то убили мою семью. Мать, отца, сестру… И всех остальных в нашем поселке. Выжил только я. И еще один. – Это большая трагедия. Мягкие теплые губы тронули кожу над бровью. Невесомый, ненавязчивый поцелуй – и тут же захотелось продолжения. Захотелось притянуть ее к себе, усадить на колени, впиться губами в губы, просунуть руки под одежду – пусть даже рана до сих пор кровоточит, плевать. Обхватить ладонями талию, сжать аккуратную небольшую грудь, коснуться пальцами сосков и смотреть в полуприкрытые глаза, чувствовать, как гибкое тело напрягается, откликается, поддается… – О, я узнаю этот взгляд, – еще один поцелуй, в выбритую щеку. – Дотерпишь до вечера, мой раненый боец? – Не уверен, – протянул Эндрю и чуть сморщился, когда в предплечье вошла тонкая игла. – Постараюсь. Но, если станет совсем невмоготу, наброшусь на первую встречную. А вдруг это окажется миссис Крамп? В ваших интересах, доктор, предотвратить возможную катастрофу… – свободной рукой проник под халат с застиранной, драной эмблемой. – Перестань сейчас же, – Анита старалась выглядеть строгой, но глаза из-под челки смеялись. – Сюда в любой момент может кто-то зайти… Энди, я говорю серьезно, – она отстранилась, и улыбка из ее глаз исчезла. – Я же на работе. И у тебя самого еще полно дел. Вечером мы начнем с того места, на котором остановились… ну а пока… Еще одна иголка – это точно от столбняка. И сложенная в несколько слоев марля – прижимать к ране, пока под воздействием регенеративного препарата ткани не начнут восстанавливаться. Поднимаясь со стула, Эндрю растирал место уколов, ощущал отвратительный зуд под марлей. Еле удерживался от того, чтобы и там ногтями не поскрести. – Я однажды видел, как человека забили до смерти, – застыл, не дойдя до двери. Анита, оторвавшись от заполнения карты – очередная формальность, но здесь каждый следовал куче формальностей, – подняла удивленный взгляд. – Он провинился и был наказан. – Раб? – Нет. Легионер. Задремал в карауле ночью. Зимой, когда было очень холодно. На территории, где не велись бои, не было никаких врагов. Нарушил дисциплину, и центурион… командир того лагеря отдал такой приказ. Парня забили кнутом. Мясо с костей сорвали, оно было раскидано там везде… Оставили умирать. Не снимали, пока не перестал дышать. Чтобы все остальные видели. Больше там в караулах никто никогда не спал. – Господи, – Анита отложила карандаш, развернулась на крутящемся стуле. – Настоящее варварство. И такая жестокость… Эндрю поджал губы. Качнул головой: – Не жестокость. Варварство? Может быть, но… Тот, кто отдал приказ, не был жесток. Он был… Он был по-своему неплохим, просто… Там такие порядки, и… Я не знаю, зачем они, – кивнул в сторону, – вообще туда идут. Туда, где с раной от занозы возиться не принято. Где все совсем не такое, как здесь. Это просто… Я не понимаю зачем. Я бы не хотел, чтобы в этом участвовал кто-то из наших знакомых… – Намир идет. Ты не знал? Он записался добровольцем на днях, мне Тереза сказала. Правда, пока еще не прошел отбор. Вроде бы я видела его из окна недавно. Если хочешь, можешь с ним сам поговорить. Эндрю скрипнул зубами, мысленно выругался и, попрощавшись с Анитой, покинул медпункт. Его в самом деле ждало немало дел. Например, закончить составлять план двух организационных собраний, которые предстоит провести. Тщательно продумать все, о чем следует говорить. И особенно – о чем не следует. Не упустить ни одной детали, ведь любой промах может обернуться потерей человеческих жизней. Не забыть упомянуть, что от этой чертовой миссии «Последователям» лучше бы вообще отказаться. Или отложить ее лет на двадцать, тридцать, сто… Навсегда. Большой мир давным-давно расколот, разделен на государства, банды, племена и изолированные сообщества. Пусть каждый варится в собственном котелке, строит свой собственный маленький мир, укрепляет его, делает сильным и стабильным. Только тогда, если совсем невмочь, можно начать осторожно, шаг за шагом, расширять границы, налаживать связи, приставать с непрошеной помощью и лезть не в свои дела. Не спешить, не повторять ошибок Легиона Цезаря и Новой Калифорнийской Республики. И не оглядываться назад. – Привет, – вернувшись к площадке у сборного пункта, где уже почти закончили с ящиками и перешли к сортировке припасов, Эндрю одернул одного из рабочих. – Намира не видел? Ну, бородатый такой, здоровый, в белой рубашке ходит… Нет? Эй! – окликнул следующего. – Не видел Намира? Крупный, с бородой и шрамом на полщеки… У мастерских? Рядом с лагерем? А давно? Может, хоть одного удастся отговорить. Эндрю нравился Намир, несмотря на его республиканское военное прошлое. Нравился этот крупный, обычно незыблемый как скала, спокойный и рассудительный бородач. Напоминал стародавнего знакомого из гражданских – манерой держаться, действовать, говорить… Интересно, на кой черт Намиру это сомнительное предприятие? Зачем он лезет туда, откуда несколько лет назад сбежал? – Я не сбежал, – Намир, обнаруженный возле штаба ополчения, присел на выступ фундамента и задумчиво вертел в руках какую-то загадочную металлическую детальку. – Мы отступали вместе со всеми на запад, а с той стороны Легион пути перекрыл. По пятнадцатой мы пройти не смогли – там все в радиации и в руинах… Приказ с курьером пришел – отходить на север, не останавливаться, обходных маршрутов не искать. Нас одиннадцать человек было, а до Большого Каньона только шестеро добралось. Пока до Вайоминга доползли, трое осталось. Там дикарей – тьма, и слухи ходят, что легат Джошуа Грэм еще жив, что дикари там ему подчиняются… Что божий он человек стал. Изменился, исправился, как может исправиться тот, кого заживо сожгли. – Брешут, – хмыкнул Эндрю – Ясное же дело, что сказки все это. Но дыхание сбилось – снова некстати вспомнился мальчишка в Форт-Бриджере. Единственный, кто остался от маленького отряда, отправленного с севера Аризоны на поиски мифического легата. Сказки не сказки – но даже Легион в них верит. Или отдельные подразделения расколотого на куски Легиона. – Ну да, – Намир кивнул. – Может, и сказки… Короче, втроем мы сюда и явились. В Бриджере остановились, курьеров тормозили, вот только в Нью-Вегас из них тогда никто не собирался. А как нам с командованием связь держать? Радио-то молчит. Подождали неделю, две, месяц… Фрэнк, младший наш, как-то ночью взял и застрелился. Даже из домика, где мы приютились, во двор выходить не стал. Ну и… Вдвоем мы остались. Я и Хел. Хелен Кастелло, боевая девка, злобная иной раз как сто чертей. Плюнули мы на все дерьмо, попрощались душевно и разошлись кто куда. Она в столицу, как и все, подалась, а я вот… Я тут осел. Большие города никогда не любил. К «Последователям», – повел внушительным плечом, сверкнул белым рукавом с нашивкой-эмблемой, – притерся, нравятся мне эти ребята. Планы у них… у вас достойные, прицелы не сбиты… – Ну так и сидел бы здесь. Зачем тебе обратно идти и шкурой своей рисковать? Намир вскинул голову, посмотрел прищурившись – послеобеденное солнце постреливало в глаза. – У меня ж там немало своих осталось, – выговорил тихо и не спеша. – Родные в столице… в НКР. Приятели в Вегасе. Среди мирных, среди военных… Много наших ребят тогда на столбах подвесили, но ведь кто-то успел уйти. Здесь я их не видел. Не слышал о них ничего. И людям… Простым людям там тоже помощь нужна. Не меньше, чем здесь. А здесь и без меня справятся, вот честное слово. И своими глазами бы все увидеть. Просто чтобы знать. Чтобы голова по ночам от мыслей не раздувалась… Неужели тебе самому неинтересно? У тебя там нет никого? Ни родных, ни друзей? Эндрю поджал губы, смахнул короткую челку, упавшую на лоб. Заодно вытер противный пот, от которого волосы становились влажными и липли к коже. – Родных нет давно. Друзья… Или мертвы, или… перестали быть моими друзьями. Я сам был в Вегасе, когда Ланий туда пришел. Больше видеть ничего не хочу. Здесь у меня своя жизнь, она мне нравится. Тоже в Каспер податься думаю… Он вздрогнул, когда за спиной вдруг что-то дернулось, шевельнулось. Под ноги метнулась тень. Мокрое, холодное неожиданно ткнулось в ладонь. Эндрю одним движением развернулся, скользнув подошвами по утрамбованному песку. – Чтоб тебя, Спарки! – выдохнул и, наклонившись, потрепал между ушей настырного рыжего щенка, в холке едва достающего до колена. – Нельзя так людей пугать. Слышишь, собака? Нельзя, – погрозил пальцем. Намир что-то пробормотал, тихо свистнул – и пес тут же переключил внимание. Лупя себя по бокам неугомонным хвостом, бросился к человеку, который протягивал руки, ничего плохого не говорил и ничем не грозил. «Может, – мелькнула шальная мысль, – завести собаку?» Не здесь, а потом, в Каспере. Пригреть и прикормить добродушного, преданного, ласкового щенка… Анита любит щенков – сама признавалась. И местных тискает всякий раз, как выпадает возможность. – А ты слышал? – теребя пса за висячие мохнатые уши, спохватился Намир, когда Эндрю, ничего не добившись, уже собирался уходить. – Дантон наш вроде тоже подумывает записаться. – Что? – пришлось резко затормозить. – Дантон? Да быть не может! Вы же с ним не то что до Невады… До Бриджера живыми не доберетесь. Он же кретин! «Ну и хер бы с ним, пусть идет». От подлого внутреннего голоса Эндрю мысленно отмахнулся. – Ему-то туда зачем? – продолжал фыркать и возмущаться. – Он совсем спятил? Да и… Черта с два его Тереза отпустит. Да я его своими руками в подвале запру, иначе и сам подохнет, и всех остальных подставит. Он ведь просто… Кусок ненависти. Психованный и трясущийся, как гребаное желе! Намир молча проследил за убегающим прочь щенком. Поднялся, отряхнул брюки. Детальку, с которой не расставался, сунул в карман. – Ты, может, с Винсом поговоришь? – осведомился как бы между прочим. – Чтобы этого, психованного, тут придержал? С Винсом и дочкой его старшей, м? Эндрю согласился без колебаний. И с Винсом поговорит, и с Терезой, хотя говорить с Терезой о Дантоне отчего-то совсем не хотелось. А если не сработает, то самолично вырубит идиота и на недельку кинет в подвал. Остальные далеко утопать успеют, а потом уже будь что будет. Наверное, подумалось по пути к сборному пункту, в каждом городе есть какой-нибудь тупоголовый хрен, от которого у нормальных людей одни только беды. Впрочем, Дантон будучи трезвым почти не доставлял проблем. И с обязанностями своими на отлично справлялся, и если надо помочь кому – всегда был на подхвате. Но уж если запьет… а пил он нередко… – Нолан! – услышал Эндрю, подходя к уже свободной от ящиков площадке. – Тебя тут Уэс искал! К ратуше вроде направился. Под ребрами ныло ощущение надвигающейся беды. Хотелось верить, что хоть Уэсли не собирается известить о своем участии в грядущей самоубийственной миссии.

***

Ночью Эндрю снилось, что он заблудился. Шел куда-то и заплутал в узком ветвистом каньоне с отвесными голыми стенами и потрескавшейся землей. Там не было ни воды, ни растительности, ни животных, а над головой зияла черно-красная бугристая пустота в рваном каменном обрамлении. Как будто не в небо смотришь, а в чью-то гигантскую глотку. И кажется, что тебя вот-вот слизнет огромным, покрытым язвами языком. Перемелет, перетрет, искромсает чудовищными зубами. Он проснулся, когда остроконечные вершины скал над головой стали смыкаться. Распахнул глаза, хватанул воздух ртом – а сердце истошно колотилось между ключицами, подбиралось к горлу, пыталось выпрыгнуть на смятые простыни. – Ты чего? Спи, – рядом сонно завозилась Анита. – Не могу, – Эндрю хрипнул. – Кошмар. К тому времени как он, пошатываясь и придерживаясь за стены, дошел до кухни, выпил стакан воды, ополоснул лицо и вернулся в постель, Анита тоже уже не спала. Полулежа откинулась на подушку, прикрыла обнаженную грудь краешком простыни. Поблескивала глазами в бесцветно-серой комнате. Свет не включала – и хорошо. Иначе увидела бы перед собой не знакомого, любимого Эндрю Нолана, а бледного, взмокшего призрака. Такого, какой отразился в маленьком зеркале на пути из спальни в кухню. Ему приснилось не просто жуткое ущелье и зловещее небо. Ему приснилась паника – захлестывающая разум, хватающая за горло так, что ни пискнуть, ни продохнуть, ни позвать на помощь. – Все будет плохо, – просипел он, лежа на спине и таращась в темноту не моргая. – Они все там погибнут. И Намир тоже. И этот чертов больной придурок… Уэс сегодня сказал, что в лагере какая-то беженка из бывших рабов пыталась убить ребенка. Ударила камнем по голове. Своего ребенка. Она не хотела оставлять его… Не хотела, чтобы он жил с ней здесь, потому что он… не должен быть здесь. Здесь другая жизнь, а ребенок… Они все искалечены. Эти люди. Им всем нужна помощь. – Девочку к нам доставили, – еле слышным шепотом сообщила Анита. – Она будет в порядке. Я не хотела тебе говорить. – Девочка. Черт. Я бы понял, если бы был пацан. А Дантон такой же чокнутый, как эта беженка. Если он пойдет, то сорвется. И все погибнут. Мне кажется, Намир тоже может сорваться. И кто угодно еще. А ведь в сущности, подсказывал здравый смысл, гибель двадцати, тридцати… даже сотни едва знакомых человек – не такая уж большая потеря. Ну, отправятся они в долгий путь, окажутся в Неваде, потом в Калифорнии… Найдут там свою смерть – что с того? Обидно, глупо, опрометчиво. Но явно не повод для паники и ночных кошмаров. Нет, тут что-то другое не позволяет спокойно спать. – Почему ты так ненавидишь Дантона? Эндрю перевернулся на бок, положил руку на плоский живот Аниты, почувствовал его тепло сквозь простыню. – Я его не ненавижу. Просто… Я от него устал. Слишком много проблем от одного человека. – А мне кажется, ненавидишь, – ладонь Аниты накрыла его беспокойные пальцы. – Это потому, что он был рабом, а теперь свободен? И вы слишком часто пересекаетесь. Хотя стоило бы держаться друг от друга подальше. – Вот еще. Почему я должен ненавидеть его за это? Я ведь тоже… – Тереза сказала, что он не верит. Дантон не верит, что ты тоже был в рабстве. Говорит, те, кто там побывал, так себя не ведут. Эндрю усмехнулся: – Что за бред? С чего он так решил? Я – это я. Я не обязан следовать каким-то… – Я тоже тебе не верю, – Анита убрала ладонь. – На самом деле уже давно. Рука, скользящая по простыне, замерла. Эндрю кашлянул, приподнялся, опираясь на локоть. – О чем ты говоришь? Считаешь, я тебе лгу? – А ты лжешь? – Я не всегда бываю полностью откровенен, но… – Ты хочешь пойти с ними? – Что? Куда? – Хочешь отправиться с ними на Запад? С Намиром, Дантоном и остальными, которые… – Да мать твою, только не с Дантоном! И нет, черт возьми, я не хочу… – Там у тебя кто-то остался? Или что-то. Что-то важное для тебя по-прежнему там. И ты хочешь посмотреть, увидеть, что с этим стало. – Кто тебе наболтал эту чушь? Тереза со своей драной психотерапией? Она просто злится на меня после той истории… – Я знаю тебя. Я умею тебя слушать. И я слышу. Знаю каждый твой шрам. Некоторые совсем старые… и получены в бою, я ведь вижу. Это не одна-другая случайная перестрелка. Я врач, ты не забыл? Энди?.. Энди, ты что, уснул? – пихнула его локтем. Он не уснул, просто молчал. Снова повернулся лицом к серому потолку, на котором почти по центру черным прыщом выделялось крепление для вентилятора. Тут когда-то висел вентилятор – древний, уродливый, с кривыми лопастями. Его пришлось снять: все равно не работал, только пыль и паутину на себя собирал. – Мне надоело лгать. Сомкнул веки. Почувствовал, что Анита шевельнулась, наклонилась – ее грудь, все так же прикрытая простыней, коснулась его. Ощутил дыхание губами. Подумал: «Поцелует?» Нет, вряд ли. Для нежности не самый подходящий момент. – Тогда не лги, – шепот коснулся щеки. – Мне не лги. Другим – можешь, но ведь я… Я тебя всегда прикрою. Потому что я тебя люблю. Уголки губ дрогнули. Машинальный ответ на три слова, которые из уст Аниты звучали правильно и совершенно не напрягали. Всегда произносились в самый нужный момент, как сейчас. – Не лгать… – Эндрю вздохнул. – Хорошо. Я никуда не хочу идти. Я хочу быть с тобой. Хочу, чтобы мы отправились в Каспер, нашли там дом и работу, завели собаку и трех детей… Четырех. Двух мальчиков и двух девочек. Банальная чушь? Пусть так, но я обещаю… Я знаю, что буду любить их всех. И тебя. И собаку тоже. Я больше не хочу воевать, убивать и что-то ломать… Я и так сломал слишком много. Не специально, просто так получилось. Я ничего не мог сделать специально. Мне бы не позволили. Я чертовых девять лет служил в Легионе. Подчинялся приказам – и только. Но иногда… все норовило полететь к чертям. Все то, что… Ты права. Это действительно было для меня очень важно. Это была вся моя гребаная прежняя жизнь. Ну и в жопу ее. Вдохнул, когда в легких закончился воздух. Разомкнул веки. Увидел перед глазами лицо и немигающий взгляд. Не застывший, а заинтересованный. Живой. И молчание. Никакого ответа. – От Дантона правда одни проблемы, – Эндрю задумался. Заодно попытался вспомнить, где с вечера бросил пачку с остатками сигарет. – У меня нет к нему ненависти. Но он меня здорово раздражает. – Потому что он был рабом, а ты нет? И он ведет себя так, будто вы с ним… одинаковые? – Потому что он и сейчас создал целую кучу проблем. Если он не подохнет во время этой проклятой миссии, я его сам когда-нибудь на хрен прикончу. Возможно, случайно. И буду об этом жалеть. Поэтому давай уберемся отсюда? Мы уйдем, и… Тогда все будет хорошо, клянусь. Она не вздрогнула, не отодвинулась, когда его пальцы коснулись ее виска, убрали челку, дотронулись до шрама, который и в темноте был заметен. Красивая. Даже со шрамом красивая – и в темноте, и при свете дня. И когда мокрая выходит из душа, и когда спит, уткнувшись лицом в подушку и смешно открывая рот. – А тебя правда зовут Эндрю Джонатан Нолан? Я слышала, у солдат в Легионе очень странные имена. Он улыбнулся, дотронулся до ее щеки: – Правда. Имя, данное мне при рождении. И фамилия моего отца. Но в Легионе меня звали иначе… Ты расскажешь кому-нибудь? Пожалуйста, не говори. Ни Терезе, ни Винсу… Вообще никому. Анита покачала головой, пока он, не встречая сопротивления, перебирал пальцами ее короткие, с вечера вымытые волосы. Они были еще влажными, когда с того самого места, на котором остановились днем, Эндрю все же решил продолжить. И продолжил. И с удовольствием, выкладываясь на полную, довел до конца, прежде чем уснуть и так неудачно проснуться в объятиях липкой паники. Так опрометчиво разговориться на нервах и невнятных эмоциях. Оно и к лучшему – камень вроде упал с души. И под ложечкой не давило так, как вечером, когда он сексом заодно пытался заглушить все омерзительные предчувствия. Лишь бы эта ночь не оказалась их последней совместной. Если вдруг окажется, то он в очередной раз потеряет все. – Даже не собираюсь, – заверила Анита к его нескончаемому облегчению. – Но… Хочу узнать о тебе больше, Эндрю Джонатан. Про все эти девять лет, о которых ты раньше лгал. – Я лгал, потому что правда никому не понравится. И тебе тоже, – со всей откровенностью предупредил Эндрю. – Знаю. Мне все равно. Переживу. Главное ведь не то, кем ты был. А то, кто ты есть сейчас. Подумать только, – она улыбнулась. – Мой будущий муж – бывший легионер. И мы никому об этом не скажем. «Глина остается глиной, что из нее ни лепи», – скрипнуло в мыслях. – Ты хороший человек. Я тебя знаю. И люблю, если ты вдруг успел об этом забыть… Господи, – она вдруг отпрянула, и сердце, тревожно екнув, стукнулось в ребра. – Те молодые солдаты в Форт-Бриджере… Энди, мне жаль. Эндрю облизнул сухие губы. Выдохнул. Пробормотал: «Мне, в общем-то, тоже», – и, мягко отстранив Аниту, сел на кровати. Прочистил горло и вытер потные ладони об матрас. Понял, что прямо сейчас ему позарез необходимо выкурить минимум две сигареты, прежде чем рассказывать о чем-то еще.

***

Он лгал не только всем вокруг, но и себе. Проблема была не в Дантоне. Хотелось верить, что именно в нем, ведь так было и приятнее, и проще, в конце концов. Нечто материальное, живое, шатающееся по Лиману, зависающее в местном баре, дергающее ополченцев и их старшину почем зря. Было легко и просто винить во всем Дантона. Как когда-то давно один надоедливый юный разведчик Легиона винил оступившегося рекрута. В нем желал видеть корень всех бед. Позже признал, что это неправда. Что не он, не один-единственный рекрут, во всем виноват. У любой, даже самой мелкой, проблемы есть грани и преломления. Есть точки зрения – с каждой из них открывается новое и удивительное. Например, что все дело в тебе самом. И твоих собственных гребаных точках зрения. В преломлениях и в болтливом, будь он проклят, языке. – А ты видел Цезаря? – Анита приставала с вопросами, пока Эндрю пытался в сотый раз перепроверить и дополнить исключительно важный список. Список вещей, которых будущим миссионерам любыми путями следовало избегать. – Нет, – отвечал Эндрю. – Только Лания, когда он принял титул. Один раз посмотрел и решил, что этого хватит. К этому времени я уже не служил. Когда он вечерами просматривал перечень добровольцев Лимана и выискивал среди них хорошо знакомые имена, Анита подходила сзади. Ставила на стол чашку чая, обнимала за плечи и негромко интересовалась: – А правда, что в Легионе нет женщин кроме рабынь? – Правда, – бормотал Эндрю, выводя знаки вопроса напротив некоторых имен и старательно, жирно вычеркивая имя Стивена Дантона. – Там так заведено, я не виноват. – Ты занимался сексом с рабынями? – Бывало. Нечасто. – Ты их не обижал? Эндрю прикрывал глаза, стискивал зубы. Медленно отвечал: – Нет. Клянусь. Я никогда их не обижал. Сам не был уверен в том, что до конца откровенен. Что честен даже с самим собой. Перед мысленным взором мелькали картинки. Подробные, наполненные образами и красками, еще не успевшими потускнеть. Слишком мало прошло времени – его не хватило, чтобы вычеркнуть из памяти целую жизнь. – Ты можешь голыми руками убить человека? – Могу. Почти любой может, не так уж это и трудно, – нахмурив брови, Эндрю составлял новый список участников, записывая короткие пояснения на полях. Планировал утром отдать его Винсу и надеялся на благоразумие старого мэра. До отправления оставалось четыре дня. – А с двумя или тремя справишься? – Справлюсь. – А с пятью? – Если твоя жизнь окажется под угрозой, я хоть целую армию одолею. И принесу тебе их сердца. И построю для нас домик из черепов. В глубине души он не был уверен, что после четырех лет мирной жизни справится с армией. Даже пятерка противников вызывала сомнения. – Это не смешно, Энди. – Извини. Просто я тут немного… занят. Давай позже поговорим. От семнадцати человек, вызвавшихся из Лимана и Форт-Бриджера, он оставил шесть. Вычеркнул почти всех женщин – говорил же Терезе, что женщинам в этом походе не место! Убрал парней, не достигших двадцати пяти лет, Дантона и, на всякий случай, какого-то гуля. Двум мормонам тоже придется остаться в Вайоминге. Легион Цезаря – это те, кого местная община называет язычниками. И пусть знаменитый легат Джошуа Грэм сам в прошлом был последователем мормонизма, религиозные недопонимания – в довесок к тысячам других причин для вероятного летального конфликта – никому не нужны. Намира, поколебавшись, Эндрю не тронул, но возле его имени и в новом списке нарисовал жирный вопросительный знак. Задумавшись, поймал себя на том, что старый список разукрашивает узорами. Зигзагами, молниями и пересекающимися линиями, похожими на антенны или кладбищенские кресты. Остановил себя – прежний вариант тоже придется Винсенту отдавать. – У тебя были друзья? Не просто те, с кем ты вместе служил, а… настоящие? – Были. Был один друг. Его звали Хирк, – Эндрю чесал висок тупым концом карандаша. Прикидывал, ничего ли не пропустил. Завтра списки отправятся к Винсу, а потом предстоит провести собрание. Рассказать этим самоубийцам, что проще сразу пустить себе пулю в голову, чем пройти по территориям Легиона, не нарвавшись на серьезные неприятности. – Звали? Он умер? – Нет, он… Я не знаю, где он сейчас. В последний раз видел его несколько лет назад. Тогда быстро выяснилось, что мы с ним больше не друзья. Надеюсь, с ним все в порядке. «Скорее всего, он давным-давно мертв». Эндрю вздохнул и отложил карандаш. Обернулся. Анита сидела на мягком стуле, подобрав ноги и подперев подбородок острыми коленками. Пахло ужином – до того, как прийти в комнату, где хранились книги, нужные документы и стоял письменный стол, она что-то долго готовила. Судя по запаху, запеченное с пряностями мясо. – Хирк был хорошим другом, – сказал Эндрю. – Он был мне близок… почти как Уэс. Хоть и сильно отличался от Уэса. Пару раз отводил от моей задницы большую беду. Мы не ругались. Просто наши пути разошлись. Я думаю, он погиб, но если нет… Я очень надеюсь, что с ним все в порядке. А еще Келси. Здоровяк с вот такими, – провел растопыренной ладонью над своими плечами, – ручищами. И весь в узорных шрамах от татуировок. До Легиона был частью племени. Любил шутить. Он был хорошим человеком, порядочным и честным. Надеюсь, у него тоже все хорошо. А еще… Уалент. Декан, а позже – центурион. Странный. Все время на какой-то своей волне. Но под его началом отлично служилось. Он никогда не наказывал просто так, и с ним можно было говорить почти на равных. Не всегда, конечно, но часто. А до того… Когда я ходил в рекрутах, нас было семеро и декан. Декан Алистер однажды нарушил закон и спас мою жизнь. Огромный шрам у меня на боку – это… – Так по-человечески, – тихо сказала Анита, и Эндрю осекся. Понял, что, пока говорил, у него пересохло горло. – Это так по-человечески. То, о чем ты рассказываешь сейчас. – Потому что они люди. Мы, – выдавил и сглотнул, – были людьми. И остались людьми. Те, кто выжил. А кто не выжил, те превратились в корм для червей. Повернул голову. Посмотрел на список. И на выглядывающую из-под него заготовку завтрашнего выступления, составленную без какого-либо расчета хотя бы на каплю человечности Легиона. – Тереза говорит, что это программа. Культ личности, отсутствие страха смерти и преданность до конца. Промывка мозгов, как… Как у мормонов. Или даже сильнее. Глубже. Она говорит, после такого уже нельзя жить нормально, как все. Знаешь, как мне хочется сказать ей, что она ошибается? – Но ты не скажешь. Анита, распрямив ноги, сползла со стула: – Не скажу. А ты хотел бы снова увидеть своих прежних друзей? Эндрю задумался и поймал себя на том, что медленно и неуверенно водит подбородком из стороны в сторону. – Нет, – озвучил. – То есть я не уверен… Хотел бы увидеть? Не знаю. Но я хотел бы знать, что с ними стало. Хотя бы живы они или нет. И что там вообще происходит. Потому что… Это как занозы в мозгу. Несмертельно, но постоянно ноют, зудят. Не дают покоя. Особенно сейчас, когда вокруг западных штатов и Легиона такой переполох. Все только об этом и говорят. Я только об этом и говорю… И думать уже не могу ни о чем, кроме этого. Замолчал, когда Анита подошла ближе. Оперлась ладонью на его плечо, склонилась к листку: – Тут есть свободное место внизу. Можешь вписать еще одно имя. Если захочешь. Я уверена, папа одобрит. Первые несколько секунд Эндрю пялился на список в недоумении – что еще за имя? А затем фыркнул, замотал головой: – Нет. Да ни за что. Неужели ты всерьез думаешь, что я хочу… Запад, должно быть, лежит в руинах. Республика при смерти, Легион раздроблен, и я без понятия, насколько там все хреново. Если даже рабы бегут… Я не уверен, что хочу это видеть. Кто хочет – тем счастливого пути. Четыре дня. Завтра первое общее собрание. В Лиман уже прибыли добровольцы из центральной части штата – их Эндрю лично не знал и не мог со всей тщательностью проработать незнакомые имена. Но он обязательно распишет перспективы в настолько ярких и сочных красках, чтобы этих идиотов стало меньше хотя бы наполовину. А за сутки до отправления, во время второго собрания, постарается сохранить еще чью-нибудь жизнь. Остальные – черт с ними. Пусть идут. – Это целых полгода. Так они вроде планируют, – он бормотал, таращась на фамилии, клички и имена. – Если двигаться строго по шоссе, то миль семьсот или чуть меньше. Полтора-два месяца туда. Пару месяцев там. И потом обратно. Если будет кому возвращаться. Быть может, кто-то останется – об этом впервые заговорили на днях. Сказали, что если ситуация на западе стабильна и связь между поселениями налажена, то несколько специалистов могут остаться там. Врачи, инженеры, кто-нибудь из наемных бойцов. – Помнишь, когда собирались в горы? К тому племени, с которым у нас постоянно были конфликты? – Анита уже стояла у двери и явно ждала, что Эндрю наконец оторвется от бумажной работы и соизволит с ней поужинать. – С вами ходила та женщина… Как ее там? Этнолог? Она занималась изучением племен и культур. – Помню. Она выступала у нас переговорщиком, давала советы, как себя вести, чтобы не оказаться насаженным на копье. Но я не подхожу на такую роль. Да и Легион Цезаря – не крошечное дикое племя. – Но ты мог бы спасти чью-то жизнь. Потому что ты действительно знаешь, как надо себя вести. – Ты хочешь от меня избавиться? Он спросил в шутку – и тут же в грудной клетке екнуло. Челюсти сжались, брови сами сползли к переносице. А что, если и правда… – Совсем спятил? – Анита в два шага опять оказалась рядом, несильно ударила его по руке. Заставила развернуться, смотреть в глаза. – Как ты можешь такое говорить? Я жизни без тебя не представляю. Но полгода представить могу. И если тебе здесь плохо… – Мне не плохо, я просто… – …мы отправимся вместе в Каспер. Но ты должен понимать, что в Каспере еще больше людей, чем здесь. Самых разных людей – из НКР, из Легиона… Таких, как Дантон, там тоже наверняка полно. А тебе просто надо выдохнуть. Успокоиться. И распрощаться с прошлым уже окончательно. Заодно – помочь тем, кто из-за Легиона оказался в беде. И нашим ребятам тоже. Им твоя помощь очень, очень нужна. Эндрю усмехнулся. Такая нелепая, неуклюжая попытка сыграть на несуществующем чувстве вины… А может, и существующем, просто загнанным чересчур глубоко. Или это не вина вовсе, а нечто другое? – Ты хочешь, чтобы я пошел с ними? Анита покачала головой: – Нет, я хочу, чтобы ты остался. И выбросил все плохое из головы. Но если ты пойдешь, то шансы на успех этой миссии возрастут. И тебе самому это будет на пользу. А через полгода ты вернешься сюда. Я верю, что ты вернешься, потому что… я ведь тебя здесь жду. Я бы пошла с тобой, но… – Да я скорее умру, чем тебе позволю. – Вот именно, – она кивнула. – Я знаю. Видишь? Я же говорила, что знаю тебя. И я сейчас точно знаю, что ты проголодался. Пойдем, – опять отошла к двери. – Там, наверное, ужин уже остыл. Эндрю поднялся со скрипнувшего стула, поправил потревоженные движением воздуха листки. – Fatalis decisio, – пробормотал. – Роковое решение. К какому решению я бы ни пришел, оно будет, мать его, роковым. И принятым вопреки здравому смыслу. Contra rationem, как сказал бы настоящий легионер.