Звезды на дне колодца

Юг Калифорнии, июнь, 2286 год

Разоренный лагерь стоял на плоской каменистой возвышенности, что на севере сливалась с неприступной скальной грядой. С юга не подобраться – усыпанный огромными валунами склон и колючие кусты, прорастающие меж каменюками, защищали подступы не хуже ощетинившегося кольями рва. Чтобы пройти на территорию, нужно было с западной стороны, держась по левую сторону от убегающего к горизонту шоссе, отыскать широкую, вытоптанную сотнями ног тропу, над которой возвышались две караульные вышки. По ней уже подняться к шатрам, крестам и флагштокам с красно-золотыми знаменами. Удобная позиция – сверху открывается превосходный вид на окрестности. И шоссе лежит чисто как на ладони: с биноклем можно любого путника, любой караван, любую банду увидеть за несколько миль. – Тут никого нет, но на всякий случай надо поторопиться. Если мы и правда собираемся это сделать. – А ты не уверен? – Я… не знаю. Не знаю. Мне кажется… Если честно, мне кажется, что я просто боюсь. – Что же ты за легионер, если боишься? – Если мы действительно собрались это сделать, то никто из нас троих больше не легионер. Лагерь не должен был стоять разоренным. Еще недавно – с неделю назад, если судить по состоянию нескольких обнаруженных тел, – тут находилась учебная база для старших рекрутов Легиона. Для тех, кому следующей весной предстояло пополнить ряды полноправных воинов, а до того – пройти суровое обучение по каким-то новым программам. Говорили, что смертность от них выше в разы, но и результат соответствует. Для тех, кто выживет, разумеется. – Мне это все не нравится. Мы две недели сюда шли, чтобы учиться, а теперь… Что мы делаем? Бежим? Так нельзя! – А что ты предлагаешь? Вернуться? Или сидеть здесь, среди трупов и горелых шатров, в надежде на чудо? Это ведь шанс. Шанс для нас. И мы уже сто раз все обсудили. – Оставь его, брат. Он не как мы с тобой. Мы можем уйти, а у него не получится. Или получится, но не сразу. – Это верно. Я не такой, как вы. Ты – рабское отродье. Ты – выкидыш плутократов. А мой отец был центурионом, настоящим воином, достойным… – Твоя мать тоже была рабыней. Так что сдуйся уже и заткнись. Хочешь – переодевайся и идем с нами. А если не хочешь, просто… Просто нам не мешай. Легко сказать «не мешай». Будто воспрепятствовать откровенному, неприкрытому дезертирству не было прямой задачей настоящего легионера. Того, чей отец служил в звании центуриона, а что до матери… Неважно, чья утроба его выносила. В конце концов, именно семя дает росток, а почва всего лишь его питает. – Ну так что ты решил? Идешь с нами? Возвращаешься к водохранилищу? Или подохнешь тут? Одевайся, – кивок на груду несвежего тряпья. – Надоело тебя уговаривать. Грязная гражданская одежда воняла затхлостью и чужим телом. Не рабские лохмотья, не реквизированная у местных броня, а какие-то уродливые, нелепые тряпки. Штаны, в которых непонятно как двигаться: слишком длинные, слишком просторные – пришлось утягивать в поясе и снизу основательно подрезать. Рубашка с несколькими мелкими пуговицами – как их вообще застегивают? Ремень с целой металлической пряжкой – хоть что-то привычное и знакомое. Туники, жилеты, панцири и наплечники легли аккуратной кучкой возле обгоревшего каркаса шатра. Просто швырнуть их на землю ни у кого не поднялась рука. – Ну вот и все, – один из трех бывших легионеров смотрел, как закручивается в мелкие горячие вихри легкий песок. – Никому не известно, что мы сюда добрались. Никто нас здесь не видел. Мы можем идти куда угодно и делать что захотим. – Да, вот только… Я не знаю, куда нам идти, – произнес другой. – А я не знаю, что хочу делать, – обронил третий. – Но я голоден. Давайте поищем какую-нибудь еду, прежде чем… Он поморщился – и махнул рукой в неопределенную даль. Поиски еды проходили в быстром темпе и мрачном молчании. Воздух над лагерем был полон пыли, трупной вони, легкой, едва уловимой гари – и звенящего напряжения. Такое возникает, когда принято роковое решение и в его правильности не уверен никто. Напряжение и неуверенность удручали больше, чем изрешеченные пулями, изуродованные падальщиками тела несостоявшихся боевых товарищей. Давили сильнее, чем мысль о преступлении, предательстве, дезертирстве и возможном наказании за все. Под ребрами ныло, в животе крутило, спина покрывалась ледяными мурашками. Но решение действительно было принято. Казалось – спонтанно, но на деле оно зрело и вынашивалось давно. – Похоже на рейдерский налет, – нарушив затяжную тишину, донеслось от просторных уцелевших палаток. – Кругом бардак. Почти ничего не осталось, ящики с оружием вскрыты и опустошены. Воды тут пара бутылок, валяются какие-то гнилые овощи… О, сухари! Правда, они все в песке… – Это не рейдеры, – раздалось со стороны разгромленной полевой кухни. – Какие рейдеры способны одолеть Легион? Может, это местные повстанцы? Говорят, в окрестностях есть несколько крупных, хорошо вооруженных банд с бывшими военными… Вы заметили, что среди убитых нет ни одного раба?.. Ох, черт! Идите скорее сюда! Посмотрите! Сын центуриона сидел на корточках возле трупа, ладонью зажимал рот и нос. Не вставал – неотрывно пялился на то место, где у всех людей находится лицо.… Но у взрослого мужчины в стандартном воинском облачении его не было – и ни вороны, ни койоты, ни какие другие падальщики сделать подобное не могли. Кто-то обладающий разумом взял что-то острое – бритву или отлично заточенный нож – и подчистую срезал все от кромки волос до самого подбородка. Отсек хрящи носа, сорвал веки и прошелся лезвием по губам. Один глаз трупа помутнел, потемнел, но выглядел целым. Второй лопнул, вытек, и в развороченной глазнице что-то двигалось, копошилось, отсвечивало жирно-белесым и зарывалось в гниющую плоть. – Безликий Жнец, – прошелестело едва ли не с благоговением. – Вот кто здесь побывал. Безликий Жнец! Нам надо уходить скорее, вдруг он рыщет где-то поблизости? – Не говори глупостей, брат. Это же выдумка. Страшилка для детей – и только. – Что за Жнец? – заинтересовался сын центуриона. – Вот лучше даже его не спрашивай… – Ты не знаешь эту историю? Мне еще в детстве ее рассказывали. И я слышал, как о нем говорили рабы в лагере. В том, где я был до того, как нас перебросили на границу с Невадой. Эта история о монстре, который был человеком. Он утратил все человеческое, когда потерял лицо. Рассказчик отошел от тела, помахал перед глазами рукой, то ли разгоняя смрад, то ли пытаясь обмахнуться ладонью, как веером. К вечеру усиливался сухой июньский жар. – А как он потерял лицо? – Никто этого точно не знает. Кто-то говорит, что это случилось с ним еще в детстве, когда жестокий отец, разозлившись, окунул его в чан с кислотой. Другие думают, что он сильно облучился и превратился в гуля… Я думаю, что дело в этом. Что он гуль и не может принять собственное уродство. Поэтому он ушел подальше от людей, днем стал прятаться в лесах и пещерах. Чтобы его никто не видел. А когда наступает ночь, он бродит по одиноким ранчо, заглядывает в лагеря, ловит припозднившихся путников на дорогах. Держит при себе опасную бритву, которой делает вот такой, – палец с грязным ногтем нарисовал в воздухе круг, – надрез, а потом с живого человека сдирает его лицо. Надевает на себя и носит, пока оно не засохнет или не сгниет. Когда чужое лицо начинает портиться, Безликий Жнец ищет себе новую жертву. Тихое «фу-у» прервало историю. – Ну и гадость. И ты веришь в это? – Еще как верю. Разве мало безумцев среди гулей и плутократов? – Если бы я стал гулем, я бы тоже сошел с ума, – пробормотал сын центуриона и поднялся с корточек. – Это хуже, чем смерть. – Много вещей хуже, чем смерть, – заметил рассказчик. – Например, оставаться живым после… такого, – кивнул на тело. – Интересно, когда с ним это делали, он дышал? Понимал, что происходит? Тело взрослого воина, как и все прочие в лагере, было набито свинцом. Хотелось верить, что смерть пришла к нему до того, как то ли в насмешку, то ли в издевку, то ли ради трофея кто-то срезал его лицо. – Пора, – прозвучало, когда осмотр был закончен и все полезные находки упаковались по вещмешкам. – Предлагаю отойти отсюда подальше, разбить лагерь в безопасном месте и разработать какой-нибудь план… – Постойте. Взгляните. Там, на шоссе. Стоя на краю отвесного склона, сын центуриона указывал пальцем вниз. Туда, где на еще недавно безлюдной полосе асфальта намечалось какое-то подозрительное действо. Мелкая банда – всего четыре ублюдка в рейдерских обносках – обступали одинокого путника, куда-то бредущего по своим делам. – Вмешаемся? Мы могли бы ему помочь. Трое замерли над крутым обрывом. Никому и в голову не пришло распластаться на земле или хотя бы пригнуться. – И зачем нам это сейчас? Вопрос, на который сходу ответить не вышло, а через пару минут стало и незачем – одинокий путник словил удар в челюсть, отшатнулся, натолкнулся на стоящих позади. Согнулся, получив в живот то ли кулаком, то ли ножом. С расстояния подробности не просматривались, сами фигурки казались размером с мизинец. – Ладно, уходим. Это уже не наше… Говорящий осекся, когда двое рейдеров вдруг упали навзничь. Пронзив раскаленный воздух, до мертвого лагеря долетел короткий вскрик. Прозвучал выстрел, скальный массив откликнулся эхом, блеснул направленный в небо ствол. И тут же исчез, потерялся в свалке из тел, одно из которых уже не шевелилось и не пыталось подняться… Нет, не одно. Два. Три… Четыре. За те мгновения, что потребовались на неглубокий вдох. Живой и вроде бы даже не пострадавший путник распрямился. Огляделся. Поднял, отряхнул и надел на голову что-то темное, похожее на короткополую шляпу. Переступил через ближайшее тело, развернулся, присел. Увлеченно закопошился. – Наверное, он срезает лицо, – выдохнул сын центуриона. – Нет, ну а что? Вдруг это Безликий Жнец вернулся на место своего последнего злодеяния? Вы видели, как он их, а?.. Я даже выдохнуть не успел. Тот, что стоял от него справа, тряхнул головой: – Хватит, – решил. – Нам надо идти. Мы и так тут застряли, словно… Словно нас что-то тут держит. А нас больше не держит ничего. Вам понятно? – посмотрел на товарищей долго и многозначительно. – Нас ничего не держит, мы можем уходить… Ты слышишь? Давай, брат, – тронул за локоть третьего, самого молчаливого. – Нам действительно пора. Сделал несколько шагов, отдаляясь от края. – Подождите. Смотрите. Кажется, он… машет? Машет нам? Путник успел отойти от тел. В одной руке у него болтался снятый с трупа разгрузочный ремень, во второй не было ничего – ни трофеев, ни оружия. Он активно махал, пялился вверх и уверенно шагал вперед. – Чего он хочет? Он точно обращается к нам?.. – Эй! Вы, там! Наверху! В лагере! Спускайтесь, поговорим! Бывшие рекруты переглянулись. – Он знает, что тут лагерь, – сказал один. – Наверное, местный? – Какая разница? – резонно поинтересовался второй. – Нам не нужно с ним разговаривать. – А если это все же Безликий Жнец? – едва ли не шепнул сын центуриона. – Хотя у него есть лицо. Даже борода, но вдруг это не его, а… – Ты ведешь себя как глупый ребенок! – Хватит, брат. Не ругайся. Ему же только четырнадцать, он и правда почти ребенок. – Сам ты ре… – Так вы спускаетесь? – раздалось с распростершихся под лагерем пустошей. – Спускайтесь. Или, – короткая пауза, – я к вам сам поднимусь. Троица переглянулась снова. Угроза? Да, пожалуй. Угроза или что-то очень похожее. Тонкое, насмешливое, проскользнувшее между совершенно безобидными словами, оттого едва заметное… Или это просто показалось на нервах. Нервничали все трое – и без того вонючая одежда промокла от жаркого, остро пахнущего пота. В подмышках тонких, не защищающих тело маек расплылись темные влажные пятна, а кишки, невзирая на жару, сковывало льдом. – Он же не знает, кто мы? – робко и тихо спросил сын центуриона. – Он думает, что мы просто… трое парней, которые забрели в разгромленный лагерь. Но мы сильнее, чем кучка рейдеров. И если он попытается что-то нам сделать, мы без проблем его убьем. Да? – Да, – без колебаний кивнул тот, кто рассказывал детскую страшилку. – Если только это и впрямь не Безликий Жнец. Он усмехнулся, кивнул ободряюще. Крикнул вниз: – Спокойно! Нам не нужны неприятности! Если нужно поговорить – поговорим. И, подавая пример товарищам, двинулся к тропе.