Звезды на дне колодца

«Последователи Апокалипсиса» могут беспрепятственно пройти через Юту, даже не сворачивая к относительно безопасным торговым путям. Тамошние дикари знают, что означает крест, заключенный в круг. О миссии предупреждены. Относятся к представителям организации не просто спокойно – с каким-то загадочным трепетом и почтением. И не только позволят пересечь свои территории, но и сопровождение не против организовать. Так говорили люди из Каспера. Утверждали, что их сведения более чем достоверные. А вот у границы Юты и Невады уже могут возникнуть проблемы. Там придется избавиться от всего, что так или иначе указывало бы на «Последователей». Одежда должна быть без нашивок, предметы – без маркировки. Надо тщательно проверить, чтобы ни в одном документе ничего связанного с организацией не значилось. Представиться просто группой гражданских энтузиастов, желающих оказать посильную помощь каждому, кто в ней нуждается. Наладить контакты – в конце концов, надежные торговые связи еще никому не вредили. С мирным населением – не с Легионом. Но если заинтересуется Легион, необходимо внимательно выслушать, со всем согласиться и в срочном порядке, любым путем, отправить весточку в Каспер. Потому что Легион Цезаря может послать фрументария. А если в Вайоминге появится фрументарий, то никто и сообразить ничего не успеет, как весь штат окажется порабощен. – Это такие специальные агенты, – рассказывал Эндрю, прогуливаясь вдоль расставленных под открытым небом скамей. С них на него таращилось семнадцать пар внимательных глаз: местные и чужаки вперемешку. – Они не носят военную форму, формально даже не служат в армии. Их действия координирует начальник разведки, но подчиняются они непосредственно Цезарю. Могут притвориться торговцами, обычными путниками, сотрудниками курьерских служб… Даже беженцами. Один фрументарий – это… Это целая катастрофа. Поэтому, если Легион всерьез заинтересуется, кто вы и откуда, нужно в срочном порядке здесь всех предупредить. «Хотя вряд ли это чем-то поможет», – дополнял мысленно. Все равно связь миссии с «Последователями» сразу всплывет. Но Вайоминг хотя бы будет знать, к чему готовиться. Этим утром Эндрю рассказывал Аните, что немало времени провел на Западе и Запад научил его многому. Например, по-настоящему ненавидеть кого-то и бояться за свою жизнь. А главное – не только за свою. – А еще «Великие Ханы», – продолжал он, стараясь надолго не пересекаться взглядами ни с кем из этой толпы мертвецов. – У Легиона не было с ними… с вами? – бросил одному из мужчин в первом ряду, – открытых конфликтов, но лучше тоже не рисковать. Мужчина, чья наполовину обритая голова поблескивала на солнце, ничего не ответил, только задумчиво покивал. Был одним из немногих, кто сосредоточенно записывал все услышанное в лежащий на коленях блокнот. Species decipit. Внешность обманчива. Латынь. Еще одна важная тема. Легион Цезаря не использует латынь как основной язык, даже толком ее не знает. В ход идут обрывки фраз, выражения из старых книжек, отдельные слова – часто искаженные, неверные. На латыни задаются простые вопросы и отдаются приказы. Будет идеально, если хотя бы несколько человек из группы смогут понять и ответить, когда к ним обратятся на этом мертвом, почти забытом языке. – Слово «vale» – точка в любом разговоре. Не стоит после этого продолжать. И на сегодня… На сегодня… – Эндрю сверился с записями. – На сегодня мы вроде закончили. Всем все понятно? Вопросов нет? Вот и прекрасно. Тогда… Тогда vale. Улыбнулся натужно и помахал рукой. – Отличное выступление, – похвала прилетела оттуда, откуда Эндрю ее не ждал. Дантон, все собрание простоявший с зеваками в стороне, в тени нежилого здания, подошел как ни в чем не бывало. Трезвый и свежевыбритый, на первый взгляд одетый прилично: в отутюженные брюки и легкую рубаху в мелкую клетку. Наверное, опять к Винсу заглядывал. Возможно, чтобы уговорить изменить решение. – Про фрументариев здорово рассказал. Я таких видел. Помню, явился хрен… Лысоватый, небритый, одетый в гражданское… Вроде мужик как мужик. Но при нем эти ублюдки всем лагерем по струнке ходили, будто им флагштоки в зады позагоняли. Дантон криво ухмыльнулся. «Он тебе не верит», – напомнило изнутри. – Я не знаю, действует ли еще эта служба, – Эндрю выбрал самый нейтральный ответ. – Ланий недолюбливал и разведку в целом, и фрументариев. Но лучше на всякий случай иметь их в виду. Еще раньше они с Дантоном все-таки помирились. Эндрю процедил извинения, тот ответил такими же – искренними, как добрые намерения взбесившегося пса. Руки тогда друг другу пожали, разошлись миром, но… «Он тебе не верит». Чертов мудак. – Это ты меня из списков вышвырнул, да? Ладно, не напрягайся, – Дантон фыркнул. Трезвый, выбритый и при свете дня, он казался не таким уж потрепанным. Его лицо, наверное, можно было бы назвать приятным и располагающим – но ровно до тех пор, пока не откроется рот. – Я же не наезжаю, ссоры не ищу. Просто спрашиваю. Винс сказал «нет» – как отрезал. А сам в эти списки смотрел. Мне говорили, ты с ними возишься. – Тебе там нечего делать, – наблюдая, как разбредается с места собрания пока еще живой корм для падальщиков Невады, Эндрю достал сигарету. – Это вдруг почему? С чего ты это решил? – С того, что вот так выйдет на дорогу военный отряд, – чиркнул зажигалкой, затянулся во всю силу легких. – Скажут: «Ave, кто такие, куда идете?» – выпустил густую струю дыма. – А ты им в ответ: «Привет, пидоры, юбки отпад». – Я, по-твоему, совсем ебнутый? Для многозначительного молчания у Эндрю нашлась уважительная причина – он делал вторую, очень глубокую и медленную затяжку. – У меня там девка осталась. Не в Аризоне, ее после той заварушки в Вегас с остальными погнали. Лиза ее звали. Красивая, с вот такими глазищами… и волосы кудряшками шли, когда отрастали. Родинка у нее была вот здесь, – ткнул себя пальцем в висок, будто ствол к голове приставил. – Даже не знаю, жива ли… А вдруг жива? И других там еще до хрена. Обычных людей. Таких, как я. Кто им, блядь, поможет, если не мы? Я помочь хочу, понимаешь? Стоило сделать шаг, как Дантон оказался впереди, преградил дорогу. – Я хочу помочь, – повторил. – Я многое умею. Могу радио починить, камин сложить, пожрать приготовить, если придется… Суп сварить могу из любой херни, хоть из песка и сраного полена! Я могу быть полезным, и меня заебало тут сидеть и отгонять от свалки чертовых псов. Если сам не идешь, сам нихера делать не хочешь, так хоть дай мне! Эндрю выдохнул с шумом. Ну да, как же. А еще говорил, что не ищет ссоры. – Я до хрена тут уже сделал, – пришлось напомнить. – У меня чуть башка не взорвалась, пока я все это… расписал, разложил… Вот тут, – ткнул ребром ладони под подбородок, – это дерьмо у меня стоит. Риски и так огромные, а еще ты… – Нолан… Нолан, блядь, ты послушай, – понизив голос, Дантон уверенно напирал. – Ну посмотри же на них! Я походил, поспрашивал. «Ханы», «последователи», куча мужиков и баб просто сбоку притерлась… Никто там сам не был. Там – внутри. Никто ни черта не знает. А я был. И ты был. Все то, о чем ты тут распинался… Они же забудут уже через час, а если рядом нужный человечек пристроится… – Ты напьешься. Ты откроешь рот. И ты всех убьешь. – Ну так… пошли вместе! Давай, – кивнул подбадривающе. – Ты за мной, придурком, присмотришь. Я у тебя как на ладони буду. И бухло ведь мы с собой не берем, я нормальный буду. Нормальный. Скажешь что – сделаю. Клянусь, все, что скажешь. В неприятности лезть не стану. А если полезу – по башке мне вмажь, ну ей-богу… Только дай Винсу отмашку, пусть меня в этот список вернет. Иди с нами… Ты толковый мужик, ты все утрясешь, если вдруг. Ну разве я не прав? Разве я не прав, а? – С чего ты взял? – Эндрю затягивался, будто в последний раз. Смотрел, как чуть поодаль флегматичного брамина грузят мешками для лагеря беженцев. – С чего ты вдруг решил, что я могу все утрясти? – Да так, – Дантон ухмыльнулся снова, и вдруг стало интересно, как ему удалось за столько лет в рабстве сохранить зубы целыми. И готов ли он расстаться с половиной из них прямо сейчас. – Есть тут у меня соображения… Блядь! – рявкнул в спину, стоило развернуться и зашагать прочь. – Нолан, ну еб твою мать!.. Эндрю, не оборачиваясь, показал средний палец и устремился совсем не в ту сторону, куда собирался. Лишь бы избавиться от навязчивого идиота, который продолжал ругаться вслед. Время шло к обеду, когда его позвали в клинику, заставили спуститься в прохладный подвал. Попросили просмотреть и одобрить полный список лекарственных препаратов. И сырья – чтобы там, на месте, изготовить лечебные мази, стимуляторы, обезболивающие и успокоительные. Спрашивали про оружие – и он понятия не имел, можно ли сейчас что-то приобрести на территориях Легиона, остались ли там живые торговцы. А если остались, то чем им дозволено торговать. Еда – в основном консервы и сухие пайки. Много сухих пайков – наследие довоенной эпохи. Практически вечно хранящиеся, герметично запечатанные легкие пакеты (кто-то говорил, что содержимое по вкусу похоже на настоящее мясо с подливой, а на десерт фруктовый джем), собранные «Последователями» по разрушенным базам и вскрытым убежищам «Волт-Тек». На территории Вайоминга не осталось ни одного неисследованного убежища, но о них Эндрю почти ничего не знал. Единственное, которое он своими глазами видел, располагалось не здесь, а на севере Аризоны. Наверное, его странная, трагическая история тоже сыграла не последнюю роль в случившейся на Западном побережье военной катастрофе. Так иногда казалось, когда в памяти всплывали долгие, тяжелые разговоры с человеком, ответственным за нее. Во второй половине дня Эндрю беседовал с Терезой. Спрашивал, какого черта, невзирая на его предостережения, в миссию все равно включили так много женщин. Плевать, что они отличные специалисты и стремятся кому-то помочь. Легиону Цезаря до их профессиональных навыков дела нет. Легионерам намного интереснее то, что они – женщины. Вряд ли кто-то кого-то станет насиловать прямо посреди разбитого шоссе, но к чему лишние риски и провокации? – Они постараются избежать рисков и провокаций, – пообещала Тереза. Эндрю хмыкнул: – Хотел бы я знать, как. После обеда, на бегу переваривая мясную похлебку и кекс, перехваченный в местной закусочной, Эндрю добрался до Винса. В сотый раз озвучил неоспоримый факт, что вся эта затея преступно дурацкая, что неполных пять лет – слишком малый срок. Вряд ли в том регионе ситуация успела стабилизироваться даже на уровне крайней паршивости, а где нет стабильности, там может случиться разнообразнейшее дерьмо. – Мы готовы, – заявил Винс так, будто и сам собирался в долгий путь. – Все знают, на что идут. Перед ужином Эндрю снимал накопившийся за день стресс на спортивной площадке возле библиотеки. Бегал, подтягивался, отжимался. Отрабатывал на пустоте удары – чтобы не забыть, не растерять остатки прежних навыков, мало ли где еще пригодятся. Нагружал тело, пока не начало выкручивать мышцы, пока майка не пропиталась по́том хоть выжимай. Работал до кома в горле, до красных пятен перед глазами. До чертовой одышки – Анита настаивала, что надо бросать курить. Он соглашался: надо бы. И да, конечно, здорово, что Тереза готова с этим помочь. Вот только сейчас совсем не удачный момент. Нервное напряжение, злость, переутомление. Нелепые откровения, разговоры, которых хотелось бы избежать. Проклятая миссия, Дантон с его потерявшейся девкой, Тереза с этими чертовыми рыбьими глазами, видящими насквозь… Все это в очередной гребаный раз напомнило, что кому-то так и не удалось избавиться от наркозависимости. Это как выжженное на костях клеймо – не отмыть, не стереть и не соскоблить. Можно только смириться с тем, что временами мучительно ноет внутри, ласково шепчет и уговаривает на несколько бесконечно уютных, безгранично приятных часов забыть обо всех осточертевших заботах. Давит, черт подери, будто огромный пресс. Глушить одну зависимость другой – не самая хреновая идея. Не обращать внимания на редкий кашель и одышку. И Аните обо всем этом точно не говорить. – Дантон сегодня заходил, – обмолвилась она за ужином. Ненастоящий ужин – легкий перекус на рабочем месте. Эндрю, ополоснувшись и переодевшись после тренировки, пришел в клинику за три часа до конца смены Аниты. Принес пару кукурузных лепешек, фрукты и два куска мясного пирога. – Просил, чтобы я уговорила тебя отправиться с остальными. – Вот уж кто-кто, а Дантон точно хочет от меня избавиться. – Мне кажется, он действительно за всех этих людей переживает. – Угу, – дожевывая пирог, кивнул Эндрю и смахнул упавшие на чистую рубашку крошки. – За всех, кроме меня. В последние дни ему все чаще казалось, что и Анита переживает несильно. Будто открывшийся факт бывшей принадлежности к Легиону Цезаря делает его, Эндрю, неуязвимым. Или куда менее уязвимым, чем большинство. Очередной дурацкий миф. Очередная байка. Она ведь видела его шрамы: многие из тех ранений он мог и не пережить. Пуская дым по пути от клиники к дому Уэсли, с которым планировал скоротать остаток дня, Эндрю воображал картинки. Разные варианты развития событий. Они были похожи на страницы из комиксов – застывшие фрагменты с белыми облачками над головами нарисованных человечков. Штрихами, силуэтами, без лиц он представлял себе двадцать миссионеров. Четко, со всеми элементами боевой брони, – легионеров, преградивших путь. Вот картинка сменяется – и видно декана. Это ветеран, перья на его шлеме выкрашены в черный, белый и красный, а глаза прячутся за непроницаемыми очками, плотно прилегающими к лицу. Он стягивает платок, закрывающий все от шеи почти до самой переносицы. Снимает очки, и… Кто это тут, на следующей картинке? Незнакомец? А вдруг это Хирк? Или Келси, дослужившийся до офицерского звания? Может, там будет проклятый Джастин? Курсор Устин – давний знакомый, с которым Эндрю от всей души надеялся больше никогда не пересекаться. Как быть тогда? Сумеет ли Эндрю Нолан, бывший воин Легиона Цезаря, сделать хоть что-нибудь, чтобы избежать кровопролития? Ведь если что-то пойдет не так… А вдруг им случайно встретится не кто иной, как знаменитый, легендарный Курьер? Фрументарий Климент. Мистер Элмер Пирс, чья фигура в воображении Эндрю возвышалась над Западным побережьем, а ее тень накрывала несколько штатов и топила их в темноте. Узнают ли они друг друга? И что, если да? – Я могу навредить, – жаловался он за стаканом виски. Хотелось чего-то покрепче традиционного пива, но отказаться от абсента своевременно подсказал здравый смысл. – Дантон думает… что я пару слов скажу – и все пойдет как по маслу. Но я не знаю… Я могу просто не придумать, что и как говорить. К тому же… «Ага, давай, сболтни про знакомые лица». – Мое лицо может кто-то узнать, – все же сболтнул. И тут же добавил: – Я ведь там долго пробыл. Я общался с некоторыми из них… и… Все возможно. Хоть и малов… ма-ло-ве… Маловероятно. Чертов виски, – остатки допил залпом, передернулся. – Такая дрянь. Плесни еще. Они сидели на узкой деревянной веранде, под светом сенсорного фонаря, который то гас, то с характерным щелчком и гудением вспыхивал снова. Лиман уже спал. Анита, наверное, давно вернулась домой и не обнаружила там Эндрю. Ей сейчас не до него – устала за целый день на работе, особенно учитывая, что к повседневным обязанностям добавился еще и этот проклятый сбор. – Собаки, – проницательно определил Уэсли, когда откуда-то из темноты, с восточной стороны, донесся протяжный вой. – Дантон говорил, что по-прежнему бродят там по ночам. Вы же их так и не перестреляли. Сколько ты уже тянешь? Месяц? Эндрю поднял стакан. Посмотрел сквозь него на свет фонаря, на друга, чье упитанное лицо забавно поплыло и перекосилось. – Завтра, – решил и сделал очередной глоток. Закусил подсохшим мясным рулетом. – Завтра пойдем и перестреляем всех чертовых псов. И пусть этот придурок не говорит, что я ничего не делаю. Уэсли усмехнулся, осуждающе покачал головой. «Как у него язык поворачивается…» – буркнул и, выждав еще немного, сказал, что хватит пить. Если кто-то завтра собрался стрелять в собак, то у него должна быть свежая голова и твердая рука. Эндрю не стал спорить. Кивнул, тяжело поднялся и, чувствуя, как после вечерней нагрузки побаливает все тело, поплелся домой.

***

Шкуру дряхлого кобеля покрывали рубцы и проплешины. Уши смахивали на потрепанные лоскуты – видимо, в них частенько вгрызались во время драк. Он лежал на боку и скулил, подергивая лапами. Из двух дырок в его животе вытекала темная кровь, просачивалась сквозь редкую траву, впитывалась в землю. Можно было сэкономить пулю – с размаху опустить армейский ботинок на жилистую собачью шею. Или раздавить череп – так, чтобы кости раздробились и смешались с мозговым веществом. Но обувь потом придется отмывать, да и пес… Пес щурил наполовину задернутые пленкой глаза, вокруг которых белыми пятнами выделялась седая шерсть. Сучил лапами. Шевелил ободранным хвостом. Смотрел перед собой – неотрывно, куда-то вдаль, словно уже видел недоступное остальным. Новые дороги, новые пути, простор и свободу. И лапами перебирал, наверное, потому, что в мыслях уже мчался по пустошам туда, откуда поднимается солнце. Палец на спуске напрягся. Громыхнуло. Пес убежал к далекому горизонту. – Суку догнали? – отойдя от трупа, Эндрю обратился к двум ополченцам, подошедшим с востока. В том направлении рванула целая стая, когда ранним утром на свалку пришло четверо вооруженных людей. – Догнали, – один из парней взмахнул стволом. – Там под дорогой овраг, в овраге какой-то фургон валяется. В нем еще четырех щенков нашли, всех кончили. – А вожака? – А как ты тут определишь, кто вожак? Эндрю пожал плечами. Все очевидно: вожак – самый крупный и самый сильный. Вряд ли старый, но уже не сопливый щенок. Стая бежит туда, куда их направляет вожак, а если идет в наступление, то главный держится позади. Он не нападает первым, но, когда приходит время, тоже вступает в бой. – Мы вроде всех перебили, больше никого не видели. Если и убежали, то очень далеко. «Да, – подумал Эндрю, покосившись на дохлого старого пса. – Очень». И дал своим отмашку – отдыхать пора. Охота на бродячих псов заняла почти три часа. Всего три часа – азартная погоня, короткие перекуры, слежка, засада, проверка, действительно ли после вчерашнего не дрожит рука. И какой был смысл так с этим затягивать? Неужели и впрямь чтобы Дантона лишний раз позлить? Теперь, думал Эндрю по пути к городу, тот хотя бы из-за драных собак перестанет цепляться. До тех пор, пока в окрестностях не заведется новая стая с молодым вожаком и выводком плешивых щенят. – Дантону сам скажешь или?.. – Или. Пусть лучше кто-нибудь из ребят, – совсем не хотелось лишний раз общаться с назойливым пьянчугой. Не хотелось – но пришлось. Чертов Дантон будто подкарауливал его, преследовал неотступно – как тень волочится по пятам за хозяином… Или нет. Эндрю мотнул головой, отгоняя дурацкое сравнение. Тут никто никому не хозяин. Все равны. Но отнюдь не одинаковы. – Слышал, псов перестреляли? Молодцы! – Дантон поднял руку – видимо, чтобы по плечу хлопнуть. Но пересекся с Эндрю взглядом и остановился, неловко потер лоб. – Ну а теперь, может, что-то и впрямь полезное сделаешь? А, Нолан? – Я сейчас не понял. Ты же мне с этими псами уже все мозги сожрал. При виде кривой усмешки Эндрю медленно выдохнул и на секунду прикрыл глаза. – Псы – это дело важное. Общественно, блядь, полезное. Видишь, Нолан? Умеешь ты пользу обществу приносить. Там с рупором поорешь, тут в собак постреляешь… Все на общее благо. Но вот как речь о чем-то реально серьезном зашла… Да все, все, – Дантон выставил ладони, стоило встряхнуться, сделать шаг. – Не вскидывайся ты, я ж просто спасибо сказать хотел. И сказал. Хочешь сидеть тут и собак отстреливать – сиди. Кто тебе запретит? Мы сами, да, приятель? Теперь, здесь, мы сами выбираем свои ебаные пути. Эндрю вздохнул. Сказал: – Иди в жопу, Дантон, – и направился в сторону дома, где его дожидался не съеденный утром завтрак. За завтраком Эндрю беседовал с Анитой – беспечно, легко и, в общем-то, почти ни о чем. Разная мелкая ерунда – что-то про мистера Крампа, который лежал под системой в больнице вот уже месяц и явно доживал последние дни. Про историю его жизни: пока старик был в сознании, он рассказывал врачам и медсестрам о том, как детство провел где-то далеко-далеко, на развалинах древнего Вашингтона. Как ютился с матерью-наркоманкой и младшим братом на последних этажах заполненной отбросами и бродягами гостиницы. Здание пытались взять штурмом то ли рейдеры, то ли еще какой-то сброд, и мать, будучи под кайфом и не соображая, чем все обернется, выбросила обоих детей из окна. А после и сама прыгнула – может, как раз потому, что тогда все понимала и не хотела для себя и детей участи худшей, чем смерть. Старший мальчишка Крамп тогда чудом выжил. Прожил очень долгую жизнь – восемьдесят семь лет. И сейчас умирал, навещаемый женой и старшей дочерью, которая временно перебралась из Грейнджера сюда. Чтобы помогать матери вести хозяйство и, каждый день приходя в клинику, ухаживать за отцом. Просто история чужой жизни. Никаких разговоров о Новом Западе, кретине Дантоне и блядской миссии, которую все не получалось выбросить из головы. В середине дня Эндрю, успев заглянуть в лагерь, поболтать с Уэсли и ответить на пару вопросов будущих миссионеров, принимал похвалу Винса. За качественно решенный вопрос с бродячими псами. Они разговаривали на улице, свернув в тень полупустого общежития, а рядом отирался по-подростковому неуклюжий щенок Ральф. Упитанный, со слегка запыленной, но густой и красивой коричневой шерстью. Совсем не похожий на своих диких собратьев, убегающих на восток от людей с оружием. Винс похвалил Эндрю за пользу, принесенную обществу. Почти теми же словами, что и Дантон, только без грязной ругани и попыток как-либо уязвить. Похвалил совершенно искренне, и Эндрю улыбался, кивал, отвечал: не стоит, ведь это обязанность старшины. Часом позже столкнулся с Намиром и сказал, что его, Намира, помощи здесь будет здорово не хватать. Заглядывал в глаза, убеждал: не надо никуда идти, еще не поздно одуматься и остаться… Прекрасно понимал, что не одумается уже никто. Ни один из записавшихся в миссию не изменил своего решения, как бы Эндрю ни старался, в каких бы красках ни обрисовывал перспективы. Видимо, убеждение все же не самая сильная его сторона. Ближе к ужину, заглянув в ратушу и снова оказавшись наедине с Винсом, Эндрю попросил еще раз показать списки. Просмотрел внимательно, будто бы в первый раз. Теперь это были не просто буквы, за ними проступали лица, которые он мог узнать в толпе. Мужчины и все-таки несколько женщин. Главным поставлен хрен из столицы – нейрохирург с вроде бы тоже военным прошлым. Где он служил – этого Эндрю пока не выяснил, не казалось особо важным, но совершенно точно не в Легионе и не в НКР. И жена его с ним – лингвист из Нью-Ханаана. Миловидная женщина лет тридцати пяти, которую Эндрю видел лишь пару раз. Под пристальным взглядом из-под полуопущенных век, он, на миг замерев и спросив себя, точно ли этого хочет, дописал под списком еще одно имя. Вышло неровно – фамилия сползла вниз. – Одобряешь? – поинтересовался. Винс подвинул лист к себе, развернул. Помолчал недолго. – А ты сам? – спросил. – Одобряешь? Эндрю кивнул: – Это всего лишь полгода. Все будет в порядке. И я вернусь.