Звезды на дне колодца

К визиту консула Эндрю не был готов. Ни одной речи мысленно не отрепетировал, не проиграл в воображении все возможные разговоры. Не придумал ни легенды, ни какого-либо внятного оправдания. Консул заявился без предупреждения. Не один – с тремя легионерами в ветеранской броне и рабом. Раб к миссии не приблизился – остался на ведущей в Ниптон дороге. Рядом с ним топтался упитанный брамин, запряженный в открытую, чем-то загруженную повозку. Эндрю, всю первую половину дня проведший за картами местности, выбрался из личной палатки, отошел, закурил. Вначале увидел раба и повозку на возвышенности по правую руку. Затем уловил краем глаза движение – обернулся, в недоумении вытаращился на трех солдат. А потом… Потом бежать стало поздно. – Там, на вышке, у нас охранники. Дежурят по очереди. Время от времени обходят периметр ранчо. А еще я хочу вам представить наших… Энди? Энди! Ты куда? Подойди к нам. Незаметно спрятаться за навесом или юркнуть назад в палатку не удалось. Пока Эндрю на ослабевших ногах шел к консулу, миссис Аддерли успела представить тому хирурга, инженера и психиатра. Дантон беспрепятственно скрылся – он не настолько важен, ему повезло. Октавий будто бы растворился: куда он делся, Эндрю и заметить не успел. Опыт подсказывал: случись с сыном консула беда, сюда притащилась бы целая армия. Ну или хотя бы отряд, силами которого это ранчо превратилось бы в обугленные руины, а участники миссии – в исклеванные вороньем трупы на придорожных столбах. – А это наш консультант. Он родом из Аризоны, из гражданского населения. Располагает некоторой информацией о… Об устройстве и порядках вашего сообщества. Его сведения были неоценимы для нас. Он сейчас сам все вам расскажет. Энди? Мысленно простонав «о господи», Эндрю шагнул вперед. Декан Уалент – который, конечно, уже много лет не был деканом – внешне изменился совсем незначительно. Вроде бы раньше глубокий шрам не рассекал верхнюю губу. Кажется, лицо выглядело чуть круглее, скулы не выступали так сильно. И в коротких темных волосах белело поменьше седины, чем сейчас. Эндрю запомнил его в форме декана воинов, а здесь перед ним стоял человек в броне, похожей на облачение центуриона. Только вместо стальных поножей – обычные кожаные. Нет нарукавника от силовой брони, но есть тусклая золотистая перевязь через грудь. И все-таки это был тот самый декан Уалент. Хотелось верить, что это именно он – человек, который не рубит, черт подери, с плеча. Который в любой непонятной ситуации сначала терпеливо выслушивает и лишь потом принимает решения. Который способен быть подчеркнуто отстраненным и умеет не лезть не в свои дела. – Эндрю Нолан, – с нажимом и выразительным молящим взглядом. – Консультант. Ave. Рад встрече с вами. – Консультант? – голос тоже почти не изменился. И знакомый прищур глаз, и наклон головы. Пауза в несколько мгновений показалась долгой дорогой в изгнание. Или на крест. – Вот как. Очень любопытно, – голос консула даже не дрогнул. – И по каким же вопросам ты этих людей консультируешь? – Как сказала миссис Аддерли… По тем, которые связаны с этим… устройством. Вашего… сообщества… – пришлось откашляться, прочистить горло. – Нашего сообщества, – повторил консул Уалент. – Хорошо. Пусть он, – развернулся к миссис Аддерли, – расскажет мне больше о вашем сообществе. Заодно покажет, как вы устроились здесь. Нет, – он поднял руку, стоило ей шевельнуться. – Только я и он. Это будет мужской разговор. Изменились манеры. Жесты, осанка. Голос остался прежним, но в нем появились не просто командирские, а четкие властные нотки. И вроде бы что-то с походкой – не хромота, но едва заметное отклонение влево, отчего показалось, будто консул слегка неуклюже взбирается на мосток. Южная часть ранчо пустовала. Даже возле колодца – насосную установку Дантон починил, но не полностью, воду она качала тяжко и под слабым напором – никто не крутился. Эндрю повел высокопоставленного гостя туда. Показывать, как миссия тут устроилась, раз уж консул сам попросил. – Грядки, – почти шепнул, уставившись на выщипанные холмики и мелкие траншеи. – А там, в общем, колодец, – быстро показал рукой и умолк. Затылок грели чужие взгляды. Наверняка Октавий, второй день не слезающий с наблюдательной вышки, тоже пялится издалека. Красный консульский плащ – как мишень среди этих дурацких вытоптанных холмов. – Это не было дезертирством, – собрался с духом. – Фрументарий Климент… – Я знаю, что случилось. Он мне рассказал. Эндрю повернул голову, успел поймать взгляд консула, прежде чем тот тоже с интересом уставился на голые грядки. – А вы… Вы знаете?.. Знаете, что он… кем он стал, когда… – Кем стал после того, как надолго исчез несколько лет назад? Знаю. Это его дело. Он сам так решил. – И вы… ничего никому не сказали? – брови Эндрю приподнялись. – Даже когда он вмешался в войну? Но почему? Наверняка если б Ланий узнал, кто именно им помогает, он лично разрубил бы гребаного Курьера своим огромным мечом. На две аккуратные половинки. И, возможно, даже этим не удержал бы Легион от роковой победы. – Зачем говорить? Он сменил личину, но не сторону. Привел нас к триумфу. Сделал то, что не смог бы сделать в том звании, в каком был. Он не выбирал иной путь, – показалось, что консул еле слышно вздохнул. – Он его создал. И провел по нему Легион. На это требуется огромная сила. И причины… О его причинах я знать ничего не хочу. «Привел к триумфу». Эндрю мог бы сказать кое-что по этому поводу. Про триумф, про силу и про смену сторон. Он немало знал о причинах и был почти уверен: если сильно постараться, консул Уалент его услышит и поверит ему. Как и в случае с Рустиком, как и в беседах с Октавием, Эндрю не стал ничего говорить. – Что за имя такое? Эндрю Нолан. – Эндрю Джонатан Нолан. Мое настоящее. За годы служения Цезарю я его не забыл. А… Как там дела у Джастина? Он пошел на поправку? Я знаю, что мы с ним не ладили, но… – Никто из посторонних не должен знать, что вы лечили моего сына, – напомнил консул о том, о чем Эндрю успел забыть. – Ему лучше. Жар ночью спал, вернулся аппетит. Поэтому я здесь. Пришел лично отблагодарить вас. В повозке на дороге мой дар вашей миссии. Давай пройдем чуть дальше, – он кивнул в сторону. – С нас глаз не сводят. Неприятное ощущение. Вдоль забора, по заросшей тропе, они двинулись к восточной части ранчо. Прошли мимо груды ржавого металла, которую Эндрю раньше не замечал, переступили растянутую через тропу колючую проволоку. Надо будет потом ее убрать, чтобы никто не напоролся и не поранился в темноте. Хотелось забросать консула вопросами, но в голове было темно и пусто, как в сердце фрументария Климента. Обрывки мыслей никак не складывались в подходящие фразы. Лишь одна тема назойливо стучалась в мозг. Эндрю сосредоточился, сглотнул и решил: здесь, рядом, вышагивает человек, наделенный властью. И этот человек вроде бы настроен благожелательно. Такой шанс нельзя упускать. – По пути сюда, – он начал осторожно, гоня прочь мысль закурить при консуле, – мы наткнулись на лагерь неполной центурии. Командовал там центурион Рустик. Вы помните декана Рустика из седьмого контуберния? – Конечно. Мы не были друзьями, но я помню его как верного и достойного воина. Когда он получил звание центуриона, я радовался за него. – Да, – Эндрю кивнул и остановился возле покосившихся опор мостка. Рассеянно попытался их поправить, они шатались, но выпрямляться отказывались. – Видите ли… У нас с ним при встрече возникло некоторое недопонимание… Аккуратно подбирая слова и цепляясь влажными пальцами за нагретую металлическую опору, Эндрю в общих чертах обрисовал расклад. Упомянул про снайпера, который пытался помочь миссионерам, но невольно сложил их головы под легионерский клинок. Рассказал про банду с химзавода, замученного до смерти Уэсли, повозки, реквизированные у миссии, и про то, что центурия Рустика явно знавала лучшие времена. – Я не был в курсе, что у него проблемы, – консул озадаченно хмурился. – Хорошо, что ты мне об этом рассказал. Я обязательно отправлю людей выяснить, в чем там дело. Возможно, ему требуется моя помощь. – Он упоминал, что сам посылал курсоров примерно полгода назад. Консул покачал головой: никакие курсоры от Рустика до Ниптона не добирались. Скорее всего, погибли в пути, дороги нынче не всегда безопасны. – Есть еще кое-что. – Пальцы нервно тискали скругленную верхушку опоры. – Он забрал у нас не только вещи и повозки с браминами. С нами была девушка. Ее зовут Реган. Хорошая медсестра. Рустик настоял, чтобы она осталась в его лагере. Чтобы помогла разобраться с лекарствами, которые он у нас… взял… – Я тебя понял. Посмотрю, что тут можно сделать. Эндрю заверил: – О большем и не прошу. Помолчал, собирая другие мысли в новую опрятную кучку. Покосился на консула: вроде не сердится, но задумчив. Да и на что ему по большому счету сердиться? Легионер Реджи не раз облажался в прошлом, но те истории давным-давно себя исчерпали. А о новых консул вроде пока не знал. – Где он? Вы знаете, где он сейчас? Ничего не уточняя, не переспрашивая, консул медленно покачал головой: – Уже больше двух лет о нем ничего не слышно. – Он мог уйти с Ланием на Запад. Но ведь мог и… погибнуть, да? – Конечно мог, – согласился консул Уалент. – Но на твоем месте я бы на это не надеялся, – показалось, что легкая усмешка скривила разрубленную шрамом губу. – Даже в официальном звании он мог исчезнуть на несколько лет. Теперь – тем более. Он ведь сейчас… – Свободен, – выждав недолго, закончил за него Эндрю и рассеянно уставился вдаль. – Вы же это собирались сказать? Извините, если не… Под тяжелым взглядом бывшего командира съежился и умолк. На обратном пути к миссис Аддерли Эндрю рассказал в паре слов о своей легенде. Объяснил, почему не мог представиться легионером «в отставке». Отчего-то казалось, что стремление бывшего подчиненного к новой жизни вне Легиона консул Уалент не осудит. А если и осудит, то не решит его за это убить. Консул Уалент никак не отреагировал. Лишь кивнул, давая понять, что услышал. – У меня к вам еще одна просьба, – окончательно осмелев, Эндрю притормозил недалеко от навеса, на почтительном расстоянии от взвинченных миссионеров. – Вернее, две. Вы… Пожалуйста, не говорите обо мне Джастину, – он смотрел в круглые темные глаза и выискивал там согласие, понимание, готовность и дальше идти навстречу. – У нас с ним были проблемы, вам об этом известно. Прошло немало лет, и не хотелось бы снова… – Я ничего не скажу. Но если он захочет лично сюда явиться и выразить благодарность… Я не стану ему препятствовать. Ты должен знать: Устин сильно изменился за последние годы. Возможно, даже сильнее, чем ты. Если он решит сюда прийти, я предупрежу его о тебе. До того буду молчать. Какая вторая просьба? – Повозка, – буркнул Эндрю. – У вас там брамин с повозкой. Не могли бы вы нам ее одолжить? Вместе с брамином… – Стушевался, когда брови консула сошлись над переносицей. – Просто у нас только один брамин, и он еле дышит. А повозка сильно истрепалась… Мы вернем. Обещаю. – У вас здесь командует женщина, – консул Уалент, взмахнув плащом, развернулся в ту сторону, где миссис Аддерли ждала их возвращения. – Я обсужу с ней этот вопрос. Можешь идти. Занимайся своими делами. В ответ на тихое «vale» снова кивнул.

***

К величайшему облегчению, Джастин не настолько изменился или не настолько был благодарен миссионерам, чтобы лично прийти на ранчо. Едва оправившись от какого-то легочного недуга, он, по словам врача, из Ниптона отправился на север. Вроде бы проверить, как обстоят дела в каком-то разграбленном мародерами поселении. У миссии теперь были две повозки. И два брамина – для них пришлось слегка расширить загон, перетащить туда старую ванну, найденную на небольшой свалке к западу от ранчо. В ванну наливали воду из колодца. В деревянные кадки из-под растений складывали корм. Животными занимался одолженный консулом раб, которого звали то ли Стив, как и Дантона, то ли Стью… Эндрю не запоминал. А вот одна из девушек – Петра, симпатичная мулатка с широкими выразительными бровями – ему запомнилась: очень уж назойливо и заметно вокруг нее вился Дантон. Она помогала ему с приготовлением пищи, они вместе собирали по ранчо мусор и выносили его на свалку, ходили на ферму к Рубену по разным мелким делам. «А как же Лиза?» – так и подмывало спросить, но Эндрю не спрашивал. Помнил, что сказала ему Сильвия: Дантон и не надеется, что его девушка до сих пор жива. Да и с этой ему ничего не светит. Придет время – она отправится туда, откуда ее привели. Убедившись, что рабы в надежных руках, легионер-надзиратель вернулся в Ниптон. Вскоре после его ухода на ранчо наконец-то заглянул караван. За горсть динариев и пять ауреев у тощего торгаша, которого охранял флегматичный наемник, удалось приобрести два комплекта слегка поношенной кожаной брони. На эти же деньги миссионеры скупили у торговца весь запас консервов, боеприпасы, немного свежих овощей и несколько старых журналов. Хватило на шахматную доску – правда, без шахмат. И на неполную колоду карт. Чейз с печалью посматривал на сломанную гитару, чья потрепанная голова со сбитыми колками выглядывала из мешка на боку вьючного брамина. Но деньги миссии на гитару тратить не стали, а свои личные сбережения Чейз, видимо, пожалел. Эндрю купил пару бутылок пива, книжку про старого циничного алкоголика, бежавшего из тюрьмы какого-то Трентона, и помятый блок сигарет. Когда торгаш уходил, миссис Аддерли вручила ему листок бумаги. Список необходимых вещей. Торгаш его просмотрел и сказал, что ничего обещать не может, но кое-что из этого списка постарается за неделю достать. Пожалуй, тут и правда не помешала бы музыка. И радио – Эндрю все думал о рабочей радиостанции, о вышках, которые можно было разглядеть в бинокль, и многие казались совершенно нетронутыми войной. Вечерами бывало откровенно скучно: большая часть территории погружалась во мрак, фоновый шум создавали голоса и работающий генератор – его привезли из Ниптона вместе со здоровенным мотком проводов и коробкой ядерных батарей. Говорили, можно растянуть электричество по всему ранчо, но пока лишь включили светильник в хижине и повесили снаружи пару ярких уличных ламп. Одну возле колодца, чтобы даже посреди ночи можно было сходить за водой. Еще одну – между палатками, где лечились три новых пациента. Двух опять прислал Рубен, еще один – полноватый мужчина с изрытыми шрамами лицом – пришел сам. Услышал о миссионерах от паренька и беременной девчонки. Надеялся, что эти миссионеры вылечат мокнущую язву у него на лодыжке – ту, с которой не справлялись ни стимуляторы, ни целебные порошки. – Бери с собой Октавия, – сказала миссис Аддерли, когда Эндрю решил, что без него ранчо спокойно протянет несколько дней. – Не хочу, чтобы он оставался здесь. Одной резковатой фразой, отсекающей все возражения. Эндрю посмотрел на нее и нахмурился. Ему казалось, что она держится и разговаривает как-то… неправильно. Как-то не так. Миссис Аддерли исправно выполняла свои обязанности. Она составляла планы, писала списки, отдавала распоряжения, проводила короткие совещания. Ее волосы всегда были убраны под головную повязку, одежда почти никогда не пачкалась, лицо сохраняло неизменно бесстрастное выражение. По словам Лиама, она больше не ворочалась, не плакала по ночам. Ее глаза были спокойными и сухими. Голос – ровным и почти без эмоций. Возможно, думал Эндрю, так звучит ее скорбь. Она у всех звучит по-разному. У кого-то сухо и монотонно, как серое небо перед дождем. У кого-то – похоже сбивчивый монолог, в котором говорящий заикается едва ли не на каждую букву. Эндрю казалось, что собственную скорбь он преодолел: она больше не ломила в груди, не душила колючим комом. Подумывал отказаться от снотворных таблеток и перейти на травы – Нейтан сказал, что соберет и засушит их сам. Мысли о морфине, увы, никуда не делись, временами становились невыносимо навязчивыми, отзывались фантомными ощущениями в желудке, в голове, в костях. Мозг иногда – будто совершенно отдельно от самого Эндрю – начинал выстраивать предположения: мог ли мед-икс оказаться у них с собой? Где он хранится – в железном шкафу на замке под навесом? В одной из тех коробок, которые до дна еще не разобрали? Или все-таки достался Рустику как не очень-то законный трофей? Эндрю ненавидел эти чертовы мысли. И себя за них ненавидел – короткими приступами, вспышками ярости, направленными вовнутрь. Можно было бы напроситься на полную детоксикацию, которая раньше действительно помогала… Но тогда придется или снова изворотливо врать, или выкладывать всю правду. И черт с ними, с миссионерами, но о его постыдной зависимости узнает Октавий. Это почему-то напрягало больше всего. – Мне нужны хотя бы два человека. Эндрю стоял. Миссис Аддерли сидела на складном стуле возле навеса. Наблюдала, как рабыни из Ниптона о чем-то болтают за чисткой картофеля и моркови. Снятую шкуру складывают отдельно – брамины с удовольствием ее сожрут. – Возьми Сильвию или Чейза. Ты с ними хорошо ладишь. Они пригодятся тебе в пути и на месте. Эндрю ничего не имел против Сильвии. И ему искренне нравился слегка простодушный и явно не плохой парень Чейз. Но тогда будет невозможно нормально общаться с Октавием. Придется днями напролет огибать деликатные темы и тщательно подбирать слова. – Я бы Дантона взял, – единственный оставшийся вариант. – С едой, я думаю, рабы справятся. – Не называй их так, – в голосе Аддерли мелькнуло что-то живое: явное недовольство. – Петра и Сара, – она кивком указала на девушек. – Двое других… – Мэлани и… Стью? Я помню. Но короче сказать… – То, как мы говорим, показывает, как мы мыслим. Эти люди недавно были свободны. Еще несколько лет назад. Тебе ли не знать, каково им сейчас? – Я… Вы правы. Конечно правы. – Тогда прояви уважение. Называй их по именам. Снова удручающая бесцветная монотонность в голосе. Снова миссис Аддерли уставилась в какую-то невидимую точку перед собой. Отключилась от мира, едва выполнила функцию: отчитала Эндрю за воображаемое «неправильное» отношение ко всем этим несчастным рабам. Петра закончила чистить морковь. Отодвинула ведро с отходами, подсела поближе к Саре, чтобы помочь с картофелем. Эндрю смотрел на них – на их крепкие загорелые ноги, выглядывающие из-под коротких туник. На худые руки, на шрамы – светлые тонкие полосы на бедрах и на плечах. Несколько лет назад этих шрамов наверняка не было. И волосы у девушек, должно быть, спадали хотя бы до плеч. А теперь торчит короткий неровный ежик: брили наспех, неаккуратно, месяца полтора-два назад. Чем они жили, чем занимались раньше? Проституцией или фермерством, честной торговлей или разбоем на дорогах, которые пыталась – чертовски небрежно и безуспешно – контролировать НКР? Ни татуировок, ни следов от их сведения. Наверное, все же торговля и фермерские дела. – Так можно мне взять с собой Дантона? Миссис Аддерли «включилась». Глянула снизу вверх. Пожала плечами: – Я не против. А он сам захочет? Эндрю пробормотал: «Я спрошу». Шанс отправиться на хер был чрезвычайно велик. Предположение, что Дантон будет счастлив провести несколько дней в компании двух бывших легионеров, казалось нелепым – да и просто смешным. Эндрю даже хмыкнул с улыбкой, когда представил, как в пути вспоминает с Октавием годы службы, а Дантон плетется рядом и притворяется, будто его там нет. Дантон, конечно же, мог послать его на хер. И вроде бы собирался, но Эндрю, понизив голос, сказал: «Ну пожалуйста». Этим, кажется, сломал Дантону кусочек картины мира. – Ну… – грязные пальцы поскребли светлую макушку, из которой торчали отросшие вихры. – А этот, – косой взгляд на вышку, – не будет против? – Не будет. – А чего я? Ты мог бы вон… Чейза позвать. – Из-за Октавия, – врать смысла не было. – При Чейзе мы с ним не сможем нормально поговорить. – Он смотрит на меня, как на кусок дерьма, – Дантон посерьезнел. Эндрю вздохнул: – Я знаю, но… – И ты тоже. – Что? Неправда. Мы с тобой, конечно, цапались, но я тебя куском дерьма не считаю. Клянусь. Посылал мысленные сигналы: «Соглашайся. Не заставляй на тебя давить». – Если я пойду с вами… – задумчиво протянул Дантон. – Мне же не надо будет его, – снова скосился, – слушаться? – Его? Нет. Меня будешь слушаться. Ты же все-таки мой помощник. И у нас с тобой был уговор. – В Лимане, – напомнил Дантон. – Но ты меня тогда в списки не вернул и… Ладно, – он скорчил гримасу, махнул рукой. – Только чур вещи не я один тащить буду. И жрать готовить – тоже. – Мы берем брамина, повозку и запас консервов, – успокоил его Эндрю. Подумав, добавил: – Я рад, что ты согласился. Спасибо. Дантон криво ухмыльнулся: «Ну да». Вопрос с Октавием решился еще быстрее. Тот, едва услышав о возможности хорошенько размяться, ответил «конечно» еще до того, как Эндрю задал вопрос. Для этого разговора пришлось подняться на вышку, где от старых мешков с песком несло затхлостью и почему-то грибами. Напоминало о Нейтане, хотя Эндрю ни разу не видел, где и как растут у него грибы. – А еще Дантон идет, – бросил, рассматривая из-под нависающей над макушкой крыши сплетение широких дорог. – Это… А. – Тень Октавия, распластавшаяся на старых досках, пошевелилась, Эндрю уловил ее движение краем глаза. – Раб. – Он не раб, – продолжил пялиться на дороги. Пусто сегодня вокруг: ни путников, ни толсторогов, пасущихся вдалеке. Даже птиц в небе почти не видно. – Он уже много лет свободен. – Да? – Под Октавием скрипнул стул. – Как скажешь. Тебе виднее. Пусть идет с нами. Когда выдвигаемся? Эндрю ответил: – Завтра с утра. Той ночью он опять заснул под таблеткой: выпил ее через пару часов после ужина и быстро соскользнул в глубокий и крепкий сон. Обычно сновидений он наутро не помнил, но в этот раз все вышло иначе: ему приснился Серчлайт. Мертвый ненастоящий город – дома-коробки с нарисованными окнами, фонарные столбы из картона. Бордюры, которые крошились и осыпались, стоило надавить на их край. В центре Серчлайта Эндрю приснилась бомба. Гигантская ядерная бомба, выросшая, как гриб, на перекрестке фальшивых дорог. Отчего-то один в один похожая на старое зернохранилище к северо-западу от Вестсайда. То самое, которое смахивает на стоячий хер. Кто же о нем так говорил? Когда это было? Вокруг этой бомбы собрались молодые мужчины в броне Легиона Цезаря. Они простирали руки к полыхающему радиацией корпусу, молча касались его, прижимали к нему ладони. Когда убирали, на сияющем металле оставались красные отпечатки, ошметки расплавленной кожи растягивались, как подтаявшая резина, кровавые струйки стекали и капали на асфальт. Там же сворачивались, превращались в бурое месиво, по которому топтались кожаные сапоги. Ладони, прогорающие до жил и костей, снова и снова тянулись к проклятой бомбе. Во сне Эндрю чувствовал, как першит и царапает в горле. Как горит и покрывается мелкой ожоговой сыпью лицо. Он хотел подойти, хотел тоже коснуться – чтобы постичь, должно быть, какое-то невероятное откровение. Чтобы, как остальные, погрузиться в уютный безмолвный транс, в котором не чувствуют боли, не замечают, как под сгоревшей кожей превращается в кашу плоть. Но чем ближе он подходил, тем сильней становился жар, густел воздух, сжимался, пружинил, толкал назад. И все тяжелее и тяжелее было идти, смотреть и дышать. Эндрю проснулся, так и не прикоснувшись к бомбе. Вдохнул с хрипом, закашлялся, прижал ладони к лицу, почувствовал – и правда горит. Выбравшись на улицу, понял, что на этот раз таблетка его подвела: еще даже не рассвело, лишь горизонт на востоке слегка подсветился. Испугался, что заболел и вместо того, чтобы отправиться в экспедицию, проваляется несколько дней в лихорадке. Через пару минут на свежем воздухе ощущение, будто кожа плавится на лице, прошло.