Звезды на дне колодца

Он не удержался. Невозможно было удержаться. Пара лишних часов ничего не решит, зато он здесь – у подножья башни. За воротами, от которых ни черта, кроме ржавых обрывков металла, не осталось. Стоит и пялится вверх, как кретин, ничего с собой не может поделать. Он никогда раньше не видел настолько высоких, завораживающих строений, похожих… Да ни на что она не похожа. Башня «Лаки-38» существует сама по себе. К ее широким, наглухо запертым дверям ведет веер низких ступенек, усыпанных цементным крошевом, ржавыми гильзами и битым стеклом. Башня неприступна и монументальна. А несколько лет назад была еще и невероятно красива: под пошлую музыку приговоренного Цезарем Запада она беззаботно мерцала, переливалась всеми цветами неоновой радуги. Притягивала и манила к себе. Тогда легионера Реджи никто не пустил бы на Стрип. Да и сам он никому не признался бы, что хочет туда попасть: за подобные слова ему могли разбить нос, свернуть челюсть, сунуть нож под сломанное ребро. Теперь же – пожалуйста. Спокойно проходи через зияющую дыру, ощерившуюся обломками бетона и ржавыми щупальцами арматуры. Рассматривай надписи на побитых пулями стенах. «Слава Цезарю», «Слава Республике», «Римляне, валите домой». Серое. Все вокруг – серое. И коричневое. Мертвое. Будто стоило погаснуть неоновым вывескам – и со Стрипа вообще исчезли все яркие краски. А может, это просто солнце до сих пор не взошло, не насытило цветом мир. «Мы будем гореть в аду» – доверительно сообщают серые плиты тротуара. Стрелка указывает на другую сторону широкой и ровной дороги. Там, на другой стороне, еще одно всеми покинутое здание. Вход в него надежно перекрыл – охраняет – завалившийся вбок кусок черного пластика в форме огромной голой девицы. Усевшись на низкий бордюр уличной клумбы – маленькая пальма там тоже давно мертва, – какие-то бродяги прямо на бетоне пытаются развести костер. Почти на каждом фонарном столбе горизонтальная перекладина. Доска, труба или кусок металла. Эндрю живо представлял, как в гаснущем неоновом зареве, под мягким светом уличных фонарей, рыдают от боли, хрипят, корчатся в судорогах распятые шлюхи, игроки и местные мафиозные заправилы. Как Ланий – не просто триумфатор, но истинный враг всей мерзости и пошлости гнилого Запада – торжественно вышагивает в своей жуткой маске, как его кожа бликует разноцветными переливами. Как он небрежно помахивает гигантским мечом, вырезанным, выточенным из долбаной вертолетной лопасти. Эндрю такой и поднять бы не смог. Он представил, как на одну из лавчонок, чудом переживших вторжение Легиона на Стрип, присаживается безликий тип в кожаном плаще-безрукавке. Как он сцепляет в замок пальцы, пялится на марширующих мимо него воинов, рекрутов, ветеранов. Улыбается своим мутным и мертвым, как грязное озеро, мыслям. Наверняка именно таковы его мысли, когда он спокоен и безмятежен. Когда в ярости – они резкие, острые и жгучие, как раскаленный клинок. Рядом с его армейскими сапогами, по желобам возле тротуаров, бежит бодрыми ручейками кровь, смешанная с пеплом и дождевой водой. Не фантазия. Воспоминание. И в этом воспоминании только-только отгремела гроза. – Слышь, приятель! Его позвали с другой стороны дороги. Эндрю знал, что позовут: сквозь рассветные сумерки ощущал взгляды, липнущие к затылку. – Ты тут впервые, что ли? Мы, если что, чужаков не жалуем. Обернулся: – Я не чужак. Я из Легиона. Лица бродяг вытянулись, застыли на пару мгновений. Затем один из них, что был повыше и помоложе, хохотнул: – Ну да. А я чертов рыцарь «Братства Стали». Второй улыбнулся, но как-то странно: уголки рта опустились, а не наоборот. – Но это правда. Когда-то я был частью всего этого, – Эндрю обвел взглядом Стрип, похожий на избитого, изувеченного и брошенного раба. – А теперь у меня совершенно другая миссия. – Ну и шел бы ты отсюда, – буркнул «рыцарь», усаживаясь обратно. – Хренов миссионер. Покидая Стрип через кривую дыру на месте некогда неприступных ворот, Эндрю искренне сожалел, что у миссии в распоряжении всего пара месяцев. Этого катастрофически мало, за пару месяцев ничего не исправить. – Эй, мистер. Он брел по знакомым – и почти неузнаваемым – улицам Фрисайда. Рассматривал фасад здания: все стекла выбиты аж до третьего этажа. Под стенами и сквозь плиты тротуара проросла трава. Вместо дверей – пустой проем и вывороченные петли. Вместо ярко-розовой вывески «Короли» над входом – пустой силуэт гигантской гитары и какие-то трубки-обломки: то ли пластик, то ли стекло. – Мистер, – девчонка лет шестнадцати позвала его с другой стороны перекрестка. Стояла на углу «Атомного ковбоя», а чуть дальше по улице из распахнутых целых дверей пытался то ли выйти, то ли вывалиться какой-то пьянчуга. Неразборчиво ругался, покашливал и мычал. Железная погнутая створка, на которую он опирался, натужно скрипела: звук резкий, противный, особенно в утренней тишине. – Надо же, какой чистенький, – девчонка смотрела, как Эндрю шагает через пустой перекресток. – И что ты тут делаешь? Запачкаться не боишься? Развернулась к нему полубоком, вскинула брови, улыбнулась, стрельнула томным взглядом из-под тяжелых век, разукрашенных сеткой набухших сосудов. «Шлюха», – вздохнул про себя Эндрю. Вслух ответил: – Нет, не боюсь. Опустив взгляд, уставился на острые ободранные коленки – голые и совсем не сексуальные. Почему они у нее ободраны? Разве шлюхи не стараются держать свое тело в порядке? – Может, ты затем сюда и пришел? Зубы у нее желтоватые, неровные, некрасивые. А вот губы наоборот – ухоженные и пухлые, четко очерченные. И носик ничего. И тоненькие ключицы над вырезом майки, и небольшая высокая грудь. – Может, за этим. Может, и нет. Эндрю огляделся. Бросил взгляд в переулок: пьянчуга так и не вышел на улицу, его затянуло обратно молчаливое нутро бывшего «Атомного ковбоя». – А что, эта забегаловка все еще работает? Я про «Ковбоя», – он кивнул. – Все еще? Смеешься? – девчонка вскинула маленький скошенный подбородок. С подбородком ей, как и с зубами, не повезло. – Откуда ты вообще знаешь, что тут… А, – она кивнула. – Наверное, раньше бывал в этих краях, да? Ну так все изменилось. Я сама на этих улицах, – тряхнула жидким хвостиком на макушке, – выросла. Видела, как менялось. «Ковбой» закрылся еще до того, как Легион к нам подобрался. Видно, близняшкам Гарретам кто-то на ухо о чем-то шепнул. Они исчезли в один день. Все побросали. А «Серебряная лихорадка», – махнула рукой вдаль, – еще раньше закрылась. Тут весь Фрисайд радовался – грабь не хочу. Король целый праздник закатил, столько бухла осталось ничейного… Ну а потом пришли, – девчонка многозначительно понизила голос, – эти. И всем стало не до праздников. Не до бухла. Закурить будет? Угостив ее сигаретой, Эндрю отвлекся на блик: утреннее солнце, рыская между домами, нашло зазор, стрельнуло лучом, который отразился от уцелевших стекол бывшего отеля и казино. Почему-то именно в это время, когда солнце всходит и мир пробуждается, тому, кто бодрствовал ночью, сильнее всего хочется упасть и уснуть. – Ладно, – Эндрю зевнул и махнул рукой. – Я пойду. Не обижайся, но мне правда пора. И спасибо за информацию… А еще вопрос, – не обращая внимания на разочарованную гримасу, он подошел ближе, заговорил тише. – Насчет бухла я понял. А если что-то поинтереснее? Скажем, мед-икс тут где-то можно достать? На кой черт спросил – сам не понял, но лицо девчонки переменилось. Расслабленно-игривое выражение с него исчезло, губы сжались, взгляд потемнел. Рука с сигаретой опустилась – будто упала. – Чего? – голос охрип, стал ниже. – Ты совсем, что ли? Ты бы еще спросил… Так, – она подобралась, отступила на шаг. – Я не знаю, кто ты вообще, но… Химии тут нет. Никакой наркоты уже много лет… – Да слушай, я не… – Если я нагрубила тебе, извини. Извини, ладно? – она уже не смахивала на шлюху, казалась обычной перепуганной девчонкой. – И иди. Иди по своим делам, хорошо? Химии тут нет. Даже стимуляторы хрен достанешь. А если вдруг кто и приторговывает… Я не в курсе. Вообще не в курсе и… – Я не из Легиона, – Эндрю сориентировался слишком поздно. – Честное слово! – Не знаю, кто ты, – она так мотала головой, что потрепанный хвостик бил ее по вискам. – Но я уже сказала: никакой химии. Водка есть, виски есть, пиво… Но это ведь можно, да? Можно. А наркоты тут уже много лет не видели. Уходи, ладно? Пожалуйста, – ее красивые губы дрогнули. – Просто уходи. Эндрю сказал: «Ну ладно», – и даже сделал несколько шагов в направлении разрушенного Мормонского форта. – А что? – остановился резко. – Часто вот так приходят? Ну… в гражданском. Прикидываясь своими. – Нечасто, – буркнула девчонка. От образа шлюхи в ней остался разве что слегка непрактичный наряд. – Но и одного раза тут всем хватило. С тех пор никакой химии тут нет. Клянусь. Эндрю усмехнулся: «Черт» – и с досадой покачал головой. На территорию Мормонского форта он заходить не стал. И так ясно: все разрушено и разграблено, от прежней базы «Последователей» и следа не осталось. Ни рядов палаток, где лечили больных, ни поста охраны напротив входа. Голая, вытоптанная земля и обломки обгоревших досок. Навес, сделанный из кусков какой-то вывески. Пара костров, группа людей вокруг них. Обычных людей – вроде тех, которые заявляли права на чужие лекарства днем ранее. Когда Эндрю притормозил, задержался напротив входа, никто даже головы в его сторону не повернул. За тем, что осталось от северных ворот Фрисайда, распростерлись пустоши. Почти пустоши – кирпичные руины, разросшиеся деревья, сухие кусты и лента шоссе, мимо высокой стены ведущая прямо к Вестсайду. Рядом с Вестсайдом миссия проходила раньше: ни собранная из хлама стена, ни баррикады из ржавых автомобилей не остановили Легион. Наверняка даже не задержали. Если Фрисайд выглядел пустым и окончательно обнищавшим, то Вестсайд не выглядел никак. Его просто больше не существовало – лишь коробки домов со следами пожарища, развороченные взрывами стены и пустые улицы, усыпанные ржаво-оранжевыми осколками кирпичей. Несколько деревянных стоек флагштоков. Пыльные коричневые тряпки с едва различимыми очертаниями быка. Шагая мимо, Эндрю шепнул: «Новый Рим» – и поморщился, недовольный откликом изнутри. Есть ли название у этого состояния? Когда тоскуешь по тому, чего никогда не видел? Когда тебе остро не хватает того, чего у тебя и не было никогда? Здесь мог бы стоять город. Мирный развитый город, охраняемый сильнейшей армией на всем Западном побережье… А то и на всем материке! Из домов доносилась бы музыка, по чистым улицам гуляли бы хорошо одетые мужчины и женщины, а дети рисовали бы кусками кирпичей всякую ерунду на асфальте. Стены убрали бы насовсем, а руины вокруг поселений превратились бы в процветающие ранчо с плодородными рощами. Нью-Вегасу крепко досталось: четырех полных лет не хватило, чтобы оправиться от войны. Возможно, как и Серчлайт, этот город не просто изранен, опустошен и частично разрушен. Возможно, он необратимо мертв – и ни время, ни чужое вмешательство уже не сможет его воскресить. А те, кто тут до сих пор живет, – это просто падальщики, доедающие труп. – Извините! – Эндрю окликнул двух совсем юных парней. Даже, скорее, подростков, куда-то неторопливо идущих в столь ранний час. – Эй, можно спросить? Мельком отметил: возраст, идеально подходящий для рекрутирования. Им как-то удалось уберечь себя от службы новому Цезарю. – Тут раньше банда была, – обвел взглядом окрестности. – «Чертями» себя называли. На Вестсайд нападали нередко, да и вообще… Вели себя как полные отморозки. – Ну… Помню таких, – один из мальчишек тоже завертел головой, будто высматривал затаившихся «чертей». – И что сейчас? С ними покончено? Или?.. Просто я очень давно тут не был. Мальчишка усмехнулся. Второй фыркнул, вскинув вихрастую, давно не мытую голову. – Ты серьезно? Короче. Если вон туда пойдешь, – первый указал рукой, – увидишь здоровенные такие развалины. Это Саут-Вегас. Там можно разыскать старое Убежище. Ну, из тех, в которых когда-то народ от войны прятался. Короче, мне рассказывали, что Легион «Чертей» не просто перебил. Всех, кого живыми взяли, в то Убежище затолкали и вход то ли обрушили, то ли заварили. Короче, мы там мелкими лазали. Вход не нашли, одни сплошные руины. Видимо, все же обрушили. А эти уроды, наверное, там внутри за несколько лет сожрали друг друга. Эндрю криво усмехнулся: – Надо же. Хоть какие-то хорошие новости. А что насчет касадоров? Они тут в окрестностях еще водятся? – А как же. У них в конце лета как раз выводок подрастает. Иногда даже к городу подлетают. Пару лет назад они кого-то из здешних командиров сожрали… Ну, когда тут еще были свои командиры. – А что насчет торговцев? Мальчишка едва рот успел снова открыть, как раздался резкий, пронзительный свист. Со стороны Фрисайда, уверенно рассекая теплый утренний воздух, к ним стремительно приближался какой-то мужик. – Вы! – издалека помахал рукой. – А ну валите! Оба! Чтобы минута – и я вас не видел! Подростки переглянулись. Тот, что был пообщительнее, скривился, сплюнул себе под ноги. «Опять этот придурок», – пробормотал и, кивнув своему приятелю, заторопился прочь. Эндрю и слова не успел сказать. Уже в спины окликнул – мальчишки не остановились. Зато тип, едва ли не бегущий к нему, выглядел смутно знакомым. – Ха! – добежав, тот затормозил и выдохнул. Улыбнулся зубастым ртом. – Еле догнал. А ты же и впрямь из миссионеров, верно? Из Вайоминга, да? Ну ты чего вылупился? – увидел на лице Эндрю замешательство. – Встречались уже. На Стрипе. Я там с приятелем был. – А, – Эндрю с облегчением кивнул. – Точно. Возле «Лаки-38». А как ты про миссионеров узнал? – Так ты едва ушел, ко мне старый кореш один подвалил, – тип расслабился, сунул руки в карманы. Эндрю по-быстрому пригляделся: жилистый, высокий, лет тридцати пяти. Не считая густой щетины и всклоченных волос, довольно опрятный для бродяги и не воняет. На поясе болтается нож в чехле, рядом – ободранная кобура. – Сказал, что вечером накануне какие-то миссионеры из Вайоминга клинику старую разворошили, целый сейф там разыскали и вскрыли. Говорил, что двое наших с ними ушло. – Трое, – поправил Эндрю. – Двое взрослых, один ребенок. Девочка больна, мать захотела показать ее нашим врачам. – Ну а ты чего от своих отбился? – тип прищурился. – Бродишь тут один, как какой-нибудь турист-идиот… Куда идешь? – он вскинул небритую рожу, уставился внимательно, с интересом. – Я эти места отлично знаю. Если что конкретное ищешь – могу проводить. Ты на кой черт сказал, что из Легиона? Эндрю усмехнулся: – Так это правда. Я же не сказал, что я там делал. Кем я там был. Ну а ты? Правда, что ли, из «Братства»? – Я? Да нет, – веселый негромкий смешок, мягкий, как шелест бумаги. – Где мне… А вот приятель мой – это уже другой разговор. Ну, тот, с которым я на Стрипе был. Только он об этом болтать не любит. И шуток не понимает. Как ты ушел, так он чуть в морду мне не дал… Херня. Помиримся. Ну так что? – кивнул бодро и приветливо. – Куда путь держишь? Мне все равно делать нехрен, давай провожу. Тут нынче небезопасно. Вон эти, – кивнул в пустоту, – заболтали бы тебя, в подворотню какую-нибудь завели, обчистили бы до нитки, а то и по башке кирпичом бы дали. Вовремя я подоспел. Информация есть информация. Неважно, кто ее выдает – взъерошенный подросток или словоохотливый бродяга, который трепался не затыкаясь. Рассказывал о том, что в дальнем конце Стрипа, в бывших зданиях посольства НКР, целое сообщество обосновалось – те, кого выбили из Вестсайда, кто чудом остался жив. Говорил, что шлюхи нынче совсем малолетки: тех, что постарше были, либо в рабство давно угнали, либо отправили на колья и на столбы. Боссам «Омерты» и вовсе позвоночники перебили и по самую шею в клумбу возле «Гомморы» их закопали. Да-да, в ту самую клумбу, где пальма сдохла. А сдохла она потому, что туда все легионеры со Стрипа поссать ходили. Пока боссы живы были, конечно же, ведь ссать на дохлые головы никакого интереса нет. А наркоты тут и правда не водится. Ну, почти не водится. Ходят слухи, что где-то глубоко под землей, в лабиринтах старых коллекторов, откуда Легион в свое время вытравливал «дикарей» и «чертей», обитает какой-то химик-отшельник. Он из чего угодно – из «Абраксо», спирта, картофельной кожуры – может сделать отборную дурь. Хоть с бешеным адреналиновым приходом, как от психо, хоть заводящую, будто винт. Правда, сам Микки – так бродяга себя назвал – эту дурь никогда не пробовал. И отшельника ни разу не видел – сунулся однажды в эти коллекторы, поплутал там с полдня, еле наружу выбрался. И больше туда ни ногой, не стоит оно того. – Ну а обычные торгаши? Кто-нибудь со шмотками, стволами, едой? – А… Это тебе или на Стрип, к нашим, назад идти. Или… Слушай, тут как раз недалеко склад у Мигеля. Хочешь, покажу? Сам Мигель в это время, должно быть, у себя там сидит. Заодно и перетрешь с ним, что кому надо. Пойдем? Тут рядом, четверть часа от силы. Вон там, – указал рукой. – Сразу за развалинами Вестсайда. Пошли, – улыбнулся. – Хорошему человеку не грех помочь. – Помню Мигеля, – пробормотал Эндрю, косясь на знакомый купол силосной башни, что призывно и знакомо маячила вдалеке. – Вроде был нормальный мужик. – Да какой там нормальный. Барыга и есть барыга. Но! – Микки притормозил, обернулся и ткнул в небо пальцем. – Зато это свой барыга. Наш барыга. Один к нему сунешься – такие цены заломит… Но при мне зассыт. Не рискнет. А ты его откуда помнишь? Раньше тут, что ли, бывал? Давно? Болтовня Микки слегка разогнала сонливость. Эндрю хлебнул воды, закурил, взбодрился. Было бы неплохо и перекусить, но с собой он взял не так уж много еды, а в одиночку жрать не станешь, невежливо это, придется делиться. Поэтому лучше он перекусит потом. Можно прямо на ходу, по пути к тайной квартире «Последователей», куда Микки, конечно же, вход заказан. – Вон там, – вскоре тот притормозил и указал на серую пятиэтажную громадину в окружении ржавых трупов машин. – Прямо в самом «Монте-Карло». Там на первом этаже есть вход подвальчик, в нем Мигель свое добро и хранит. И живет там же, этажом выше… Да сейчас я тебе все покажу. Издалека здание, огромная вывеска на котором говорила, что это «Апартаменты Монте-Карло», не выглядело обжитым. Сколько бы Эндрю ни всматривался издалека, не видел никакого движения: ни снаружи, ни в темных прямоугольниках окон. Поразился уцелевшей входной двери – точь-в-точь такой же, как в клинике. Видимо, это здание ни мародеров, ни легионеров не привлекло, хоть и торчало вызывающе посреди развалившихся одноэтажных домишек. А может, двери открылись сами – и не было нужды срывать их с петель. Оказалось, что двери и впрямь не заперты. Микки потянул одну створку – она поддалась легко, отворила проход в уютный на вид полумрак. Не в душный, как в крошечных осиротевших домишках фермеров, а в непривычно прохладный и даже сравнительно свежий. Эндрю, оглядевшись напоследок, шагнул вслед за Микки, оставил дверь приоткрытой, чтобы не потеряться в сумраке, пока не привыкнут глаза. – Эй! – Микки крикнул, и эхо разнеслось по этажам, затерялось в пустых коридорах. – Есть кто живой? Мигель? Дружище, я тебе клиента привел! Тишина. – Ты уверен, что тут вообще кто-то живет? – Эндрю с удивлением отметил, что даже мусора на голом бетонном полу почти не валяется. – Да уверен, конечно. Еще неделю назад он тут точно был… Мигель, приятель? – по ступенькам, которые от крошечного вестибюля уводили наверх, Микки пробежал половину пролета. Задрал голову, озадаченно хмыкнул, спустился к Эндрю. – Ты вроде торопишься, да? – припомнил. – Я тогда по верхним этажам пробегусь. А ты внизу глянь, там в конце коридора дверь металлическая. Четыре раза постучись. Вот так, – показал на гладкой, без обоев, стене. – Если Мигель откроет, скажи, что я сейчас буду. Эндрю нахмурился: – А он меня не подстрелит с перепугу? Может, лучше я по этажам?.. – Да там лестницы местами обрушены, проход через номера. Я тут знаю, что к чему, а ты вмиг заблудишься. Эй! – он рявкнул так, что на отдаленных пустырях, должно быть, вздрогнули даже самые матерые касадоры. – Мигель, сукин ты сын! Выходи! Глянь давай, – махнул рукой Эндрю. – Он где-то внизу должен быть. Он в это время всегда здесь. Снова взлетел по лестнице и исчез. Спустя несколько секунд Эндрю перестал слышать чужие шаги. В глубине души он, конечно, подозревал, что никакого Мигеля тут нет. Дом брошен и, судя по запаху, пустует уже очень давно. Там, где живут или хотя бы иногда появляются люди, пахнет всегда иначе. Чем-то живым, человеческим – едой, гнильцой, мочой, табаком, испражнениями… Чем угодно, но здесь стоял лишь запах пыли и пустоты. Эндрю чувствовал кожей, мозгом и сердцем, что они с Микки тут одни, но все равно двинулся по небольшому широкому коридору, высматривая металлическую дверь. Кашлянул несколько раз на всякий случай – вдруг Мигель не услышал пронзительных воплей, но услышит покашливание и будет знать: кто-то идет. Чтобы пробраться в коридор-тупичок, пришлось перешагнуть аппарат «Сарсапариллы», который лежал на боку и перегораживал весь проход. За неработающим автоматом коридорчик стал поживее – под ногами зашуршало, подошва ботинка скользнула по осколкам стекла. Здоровенный короб на стене – это для пожарного шланга. И под ногами звякают гильзы. Стреляли тут. Впрочем, как и везде. Пришлось доставать фонарик, чтобы по отблескам на металле разыскать наконец дурацкую дверь. С расстояния в десяток шагов стало видно, что на месте замка красуется развороченная дыра, а свет от фонарика ломается на рельефных вмятинах, какие оставляет некрупный калибр. Возле самой двери – чей-то труп, сгнивший до белых костей. Лежит смирно, даже не воняет уже. Рядом с трупом – грязные тряпки и поблескивающий столовый нож. – Ну вот, – удовлетворенно раздалось из-за спины. – Я же говорил, что он здесь. Старина Мигель всегда здесь. А куда же он, на хрен, денется? Эндрю, едва шевельнув губами, беззвучно произнес: «Блядь». Развернулся, уставился на Микки, который стоял по другую сторону перевернутого автомата и что-то держал в руке… «Что-то». Эндрю усмехнулся: какие глупости! Конечно же это ствол, не хрен же он там свой держит. – Да ладно, – почти что не удивился. – Ну допустим. И дальше что? Отчего-то совсем не боялся. Наверное, из-за недосыпа на испуг уже не хватало сил. Микки не казался опасным – скорее всего, ему нужны вещи и деньги, а не чужая жизнь. – Дальше? – Микки ухмыльнулся и тряхнул головой. Велел: – Не свети мне в глаза. Выключи фонарь, ладно? Дождался, пока свет погаснет, прежде чем продолжить. – Вы хорошее дело делаете, да? Да… Миссионерство – это круто, серьезно. Другим помогать, карму себе чистить, всякое такое, да? Но я человек простой, мне похер на перспективы. Мне бы сейчас пожить, въезжаешь, да? Нормально пожить. Пожрать, попить, геморрой полечить… Я против тебя ничего не имею, – он шевельнул стволом, едва Эндрю сделал маленький шаг. – Ты, главное, стой спокойно там, где стоишь. Рядом с Мигелем, он не против компании. А мне свой мешок сюда кинь. Только ствол в него сначала свой положи. И сумку, что на поясе. – Хорошо, – сказал Эндрю и медленно стянул лямки мешка. – Только он тяжелый. Внутри стекло. Разобьется, все зальет. Ты сам подойди и возьми. Микки хохотнул – все тем же своим мягким, приятным смешком. Силуэт дернулся в широком проеме. – Ты за дебила меня не держи. Я руки твои что, не видел? Набивка хорошая. Основательная. Верхний-то слой сошел, а то, что под кожей, оно так просто не рассосется. Близко я к тебе не подойду. Шаг сделаешь – пристрелю. – Ну ни хрена себе ты внимательный, – Эндрю почти восхитился. – Но у тебя ствол. Что я сделаю против ствола? – А это, дружище, зависит уже от того, насколько ты был со мной честен. Сдается, лапши ты мне навешал не меньше, чем я тебе. Складывай в мешок свое барахло и сюда давай. Живо. Иначе пальну и сам заберу. А не хотелось бы. Эндрю нахмурился: а ведь говнюк не шутит. В рюкзаке пара бутылок с водой, сухари и банка тушенки. Немного денег, сигареты в запечатанной пачке, патроны, два стимулятора, целебный порошок и антирадин. Жалко, конечно, все отдавать какому-то хрену, но пули в башке оно точно не стоит. А вот с сумкой другой разговор. Там, помимо пары динариев и начатой пачки сигарет, еще и ключ и тайной квартиры «Последователей» лежит. Вот его-то как раз и жаль. – Тебе одного мешка мало, что ли? – он отстегивал сумку, но не спеша. – Мне хоть курева и пару монет оставь. – Да я б оставил, – заверил Микки, – только ты своих дружков нагонишь, они тебе и курева еще дадут, и деньжат. Ты не пропадешь. А я один на всем белом свете. – Ты вон здоровый какой. Неужели не можешь найти, чем на жизнь заработать? – Так я и нашел, – улыбка в голосе. – Чем не заработок? И знаешь, интересное дело, – он погрозил стволом. – Мне такая жизнь нравится намного больше, чем тот вонючий бункер, где нас кучу лет держали. – Какой бункер? Ты из Убежища, что ли? – Да из какого, на хрен, Убежища? Я же тебе сразу сказал: я из «Братства». А ты поверил, что я соврал, да? Эндрю пару секунд раскладывал в голове услышанное. – Я ни черта не понял, – сообщил по итогам. – Но я, например, не врал. – Ага, – согласился Микки. – Предположим. Мне срать, вот ей-богу. Ты давай, не тяни, – повел стволом. – Все внутрь затолкал? Молодец. Теперь кидай. Потом я свалю, а ты до пятидесяти сосчитаешь, и… – Что? В прятки сыграем? А ты не боишься, что я тебя найду? – Мешок – сказал Микки. – Живо. Беззаботные, дурашливые нотки исчезли, и Эндрю сообразил, что насчет пряток – это он зря сболтнул. Пришлось буркнуть «ну ладно» и, стиснув зубы, запустить в идиота увесистым вещмешком. Идиот вещмешок не поймал – тот свалился на перевернутый автомат, глухо стукнувшись об него чем-то твердым. Наверное, консервная банка сквозь ткань звякнула о металл. – Ну вот, – подцепив за лямку, Микки закинул пожитки Эндрю себе на плечо. – А говорил, что стекло. Врешь, приятель. Так складно врешь. Теперь руки на затылок. Сам – на колени, рожей вон к той стене. Осторожнее только, там кругом осколки. И считай до пятидесяти, громко. Ну? – ствол снова дрогнул. – Чего ждешь? Я не шучу. Поверь, с этой штукой я обращаться умею. Скрипнув зубами, Эндрю подчинился и, чувствуя, как внутри закипает тихая знакомая ярость, сквозь зубы процедил: «Раз».