Звезды на дне колодца

– Ты плохо выглядишь. Эндрю кивнул: да кто бы спорил. Не нужно быть психиатром и каким-то еще экспертом, чтобы заметить осунувшуюся серую рожу, мешки под глазами, подрагивающие пальцы и щетину длиной в три дня. – Я курить бросил, – прохрипел и потянулся за кружкой. Над ее широким горлом вился едва различимый пар. – Неделю назад. Из-за этого плохо сплю. В застекленных створках книжного шкафа мелькнуло его мутное отражение. Мистер Кит шевельнулся, чуть сдвинулся – и заслонил обзор. – Почему бросил? – Пообещал. Проспорил. Невесомая тишина установилась в тесном, пахнущем пылью и залежалыми тряпками помещении. Не кабинет – маленькая уютная комната, где за чашечкой фальшивого кофе, сваренного из трав и мескитовых бобов, можно побеседовать с глазу на глаз. В отличие от рабочего места Терезы Бланко, на здешних серых стенах совсем нет картин – не зацепиться взглядом за бескрайнее поле и предгрозовое небо, не всмотреться в птицу, обозначенную мазком. У Терезы Эндрю мог долго смотреть на застывшую птицу и все ждать, когда же она подчинится динамике всей картины, сдвинется с места и полетит. Он понял, что скучает по кабинету Терезы – так же пронзительно, как и по дому Бланко, по старому Винсенту и семейным ужинам за общим столом. И, конечно, он скучает по Аните. Спасибо мистер Киту – неделю назад напомнил. Вернул Эндрю в реальность одним лишь вопросом: «Тебе совсем нечего терять?» – Октавию проспорил? – спросил мистер Кит, и Эндрю поспешно приник к теплой кружке, вдохнул аромат, сделал глоток. На вкус не так здорово, пахнет приятнее, но такой кофе все-таки лучше, чем совсем никакого. Настоящий кофе в здешних краях редкий деликатес, а запасы миссии выварены давно. – Уверен, что ему. Ты не стал бы себя так наказывать, если бы речь шла о ком-то другом. Эндрю пожал плечами – да много ли он знает о наказаниях? О чувстве вины, что ворочается внутри гигантским валом, выжимает разум до последней невнятной мысли, заставляет неметь сдавленное нутро? В чем он – тот, с чьей подачи неделю назад все дерьмо и случилось, – может быть уверен сейчас? Уже почти неделю Эндрю ненавидел этого тучного лысого психиатра. Ненавидел – и был ему благодарен. Противоречие слой за слоем наматывалось на чертов гигантский вал. – Нам нужно закрыть этот вопрос, Энди. Сделать это сегодня. Потому что завтра я отсюда уйду. Это было предсказуемо: он уйдет. Командир из него откровенно дерьмовый, но звание руководителя с него никто не снимал. В отсутствие миссис Аддерли он все еще принимает решения. Ему же придется вести остатки миссии – и еще полсотни человек вместе с ними – назад. А самоуправство, которое здесь учинили Эндрю, Октавий и Чейз при поддержке своих охранников… О нем уже почти все забыли, оно не в счет. – Я тебе уже все сказал. – Неплохо сохранившийся кожаный диван скрипнул, когда Эндрю выпрямился, откинулся на неприятно мягкую спинку и взглянул на мистера Кита. – Я тебе сказал: не надо было. Но ты уже все сделал. Ты его подтолкнул к нужному тебе… К нужному нам всем решению. Если бы не это, я сейчас был бы мертв. И чего ты от меня теперь хочешь? Он наблюдал, как мистер Кит пытается поудобнее устроить свое упитанное тело на узеньком мягком стуле возле ржавеющего стола. Почти неделю назад это же самое тело Эндрю легко затолкал в щель между кривыми лачугами, вжал в стену и был готов разорвать на сочащиеся жиром куски. Не разорвал. Одной рукой держал за грудки, а второй ударил. Не в нос, не в живот – в трухлявые доски рядом с круглым побледневшим лицом. С такой силой врезал, что думал: костяшки треснут, не раз сломанные кости придется заращивать вновь. Ничего у него не треснуло – лишь глухой болью стрельнуло в запястье, а в досках остался след. – Люди будут сюда идти, – сказал мистер Кит и вздохнул, поправил очки. Они плохо держались, правая дужка распухла от витков изоленты, а Эндрю помнил, как одним взмахом сбил эти очки с покрасневшего носа, как они отлетели и, ударившись о стену лачуги, упали в какой-то высохший куст. До того они были целыми. – Люди будут сюда идти, – повторил мистер Кит. – Все уже знают, что консул покинул город. Что здесь почти не осталось легионеров, зато есть настоящие доктора, кое-какие припасы, охрана и крыша над головой. Знают, что здесь нуждающиеся могут получить помощь. И тебе нужно быть готовым ее оказать. Эндрю мог бы сказать: он ни черта не медик. И даже если с ним тут останется щуплый док с дурацким именем, если задержится санитар… Если кто-то из местных вдруг соизволит вспомнить, как делать уколы и обрабатывать раны… Все равно он, Эндрю Нолан, без крепкой поддержки, без друзей и без внятной надежды не сможет здесь ничего. – А если я не хочу? – спросил вместо этого. – Если я не хочу оказывать помощь? Они… Они сперли у нас припасы, они ни черта нам не помогали! Они сожгли эту ебаную казарму, – голос треснул, чашка с остатками пойла шевельнулась в руках. – Они нас подставили. И нас, и других… таких же, как сами они. Из-за них погиб декан Виктор, хотя он не должен был погибать. И… И, наверное, уже мертв Октавий. Из-за них все, что мы делали, едва не п-пошло… – Мы это делали ради них. Мы все делали ради них. А они всего лишь люди, – мистер Кит наклонился вперед. – Люди совершают глупости, потому что они напуганы… – Люди совершают глупости, потому что они глупы. Эндрю залпом допил остатки мескитового пойла, осмотрелся в поисках, к чему бы прилипнуть взглядом. К сломанному стулу, к полусгнившим картонным коробкам возле дальней стенки? К загнутому углу пестрого коврика у двери? – Мне некуда деваться, – вздохнул. – Я тут в заложниках. Но главным назначь кого-то другого, я не… Я никогда никем не командовал. Только в Лимане, а это не считается, ведь я не хотел. – В ту ночь ты командовал довольно неплохо, – напомнил мистер Кит с какой-то неприятной строгой иронией. – На миг даже показалось, что руководства мне уже не видать. Эндрю едва не усмехнулся – а ведь Дантон говорил то же самое. Потом, спустя почти сутки, он признался: ему тоже на миг – буквально на миг! – показалось, что теперь Эндрю с Октавием встанут здесь у руля. Потеснят в сторонку тучного психиатра, договорятся с Чейзом – как почти-почти договорились с легионерами. Вышвырнут всех недовольных, а довольных запрягут фильтровать грязную воду, разбирать обугленные останки казармы и чинить снаряды на тренировочном поле возле южных руин… Дантон шутил, ведь любому кретину ясно: этому не бывать. Все, чего добился Эндрю, сводилось к очередной отсрочке. Легионерам, оставшимся без командира, пришлось повременить с допросом местного населения – с полчаса их старательно уверяли: бойня не нужна никому. Вместо этого они получили новую цель: пока Чейз и охранники удерживали толпу возле ратуши, легионеры перевернули верх дном весь город, искали следы зажигательных смесей и, заодно, исчезнувшие припасы миссии. Ни черта, конечно же, не нашли, переключили внимание на Октавия, и тогда Октавий сказал… – Ладно, – пальцы Эндрю выбили на стенках кружки незатейливый ритм. – Если кто-то сюда припрется, мы попробуем ему помочь. Но пообещай мне одно, – выдержал паузу, дождался кивка. – Если в пути кто-то признается, что казарма – его рук дело… Сдай его шерифу Форт-Бриджера сразу, как только окажетесь там. Я не требую его смерти… «…пусть и очень хотелось бы». – …но ублюдок должен понести наказание. Из-за него едва не погибла целая куча людей. – А если он останется здесь? Если его не будет среди тех, кто отправится с нами? – спросил мистер Кит. – Как ты поступишь с ним, если правда вплывет? После недолго размышления Эндрю ответил: – Не могу сказать точно. Но даю слово: я его не убью. С мягкого дивана он поднялся не без усилий. Поставил пустую кружку на край металлического стола. Разгладил одежду – уже несвежую, которую давно пора бы сменить. Под взглядом мистера Кита сделал пару шагов, поправил ботинком загнутый угол коврика, чтобы за него не цеплялась дверь. – Все хочу спросить, – замялся возле порога. – Чисто из интереса. Ты знаешь, кто я такой? – Конечно, – веки за стеклами красноречиво сощурились. – Ты Энди Нолан. Наш консультант. И это самое главное. С тихим «ну да, разумеется» Эндрю потянул на себя дверную ручку и шагнул в пустой коридор.

***

Вопрос с Октавием они в тот день не закрыли, а на следующий всем стало не до него. В душе Эндрю за ночь разрослась и окрепла уверенность: этот вопрос не закроется ни сегодня, ни завтра. Осядет на сердце и будет давить много лет. Это его вина – мистера Кита. Его, потому что именно он сказал: «Наказание за этот поступок нет смысла делить на двоих». Он выразился так – или очень похоже, важны не детали, а суть. Эндрю с Октавием договорились за смерть декана ответить вместе, однако на рассвете после пожара возле ратуши собрались все жители города, десяток легионеров методично обыскивали их дома, а мистер Кит уединился с Октавием. И неизвестно, о чем они там говорили, – Эндрю был занят: следил за им же инициированной переписью населения, опрашивал местных и пытался понять, какая же мразь их всех так подставила… Он был чертовски занят – метался между напуганными людьми и думал о собственной скорой смерти – в то время как мистер Кит что-то сделал с Октавием. Что-то вложил в его голову – или, наоборот, вытащил из нее. И это «что-то» спустя час или вроде того хлестнуло Эндрю резким «дегенерат». Упало под ноги смачным плевком. Скривило губы Октавия в презрительной, высокомерной усмешке. «Пытался меня остановить, идиот. Думал, я тебе подчинюсь? Тебе, грязному безмозглому плутократу?» Тогда не сразу вышло понять, прикидывается Октавий, старается ради вставших полукругом легионеров или же говорит всерьез. Чуть позже, когда над тлеющими руинами казармы еще вился серый дымок, а легионеры решали, как им доставить дезертира-преторианца до ближайшего офицера и случайно не умереть в пути, у Эндрю наконец сдали нервы. Наплевав на немногочисленных свидетелей, он ухватил за грудки и затолкал мистера Кита в дыру между лачугами с намерением прояснить несколько очень важных моментов. Прояснить до того, как разум умолкнет, а тело, подстегиваемое безмолвными яростными приказами, размажет рыхлую тушу по дощатой стене. Мистер Кит сказал: «Энди, клянусь тебе, я его не уговаривал». Сообщил: «Я лишь показал ему варианты, которых он сам не видел». Заверил: «Я ни о чем его не просил, решение он принял сам». И самое главное, мистер Кит спросил: «Тебе совсем нечего терять?» Тогда Эндрю понял: это святая правда. Наказание нет смысла делить на двоих, и поэтому за все – за тупую идею, за неосмотрительное «да», порожденное страхом, и за убийство офицера Легиона Цезаря – ответит один Октавий. Потому что он сам так решил. Velox consilium sequitur poenitentia¹, но даже сейчас, спустя неделю, заполненную изматывающей виной, Эндрю не был уверен в своем раскаянии. В конце концов, прав был дурацкий Дантон, лезущий под руку с каким-то нелепыми утешениями: местные – взвинченные, взбудораженные, вооруженные – вряд ли стали бы долго терпеть допрос. Консула нет. До ближайших командиров сутки-двое пути. Полтора десятка легионеров против полусотни вооруженных гражданских – еще недавно свободных жителей жаркой невадской пустоши… И один раздраженный декан, которого Эндрю даже не знал. – Винс однажды сказал мне: каждая жизнь ценна, – наблюдая за сборами миссионеров и за суетящимися чужаками, Эндрю уронил будто бы в пустоту. Рядом стоял, сунув руки в карманы, Дантон. Он же издал негромкое «м?». – Он говорил: неважно, кто это. Бывшие рейдеры или рабы, солдаты или гражданские… Он говорил, что у каждого должен быть шанс на нормальную жизнь. И я слушал его, а потом… Эндрю повернул голову, посмотрел Дантону в поблескивающий висок: – А потом они с шерифом перепугались до чертиков. И пристрелили того мальчишку. Винс мне сказал, у них не было выбора, но я ведь знаю, что выбор был. Утреннее солнце, прячась за высокой ратушей, уверенно грело воздух – будто бы июнь на дворе. За неделю дождь так и не хлынул; ветер, то и дело меняющий направление, натащил с пустошей еще больше песка, засыпал им даже те утоптанные тропы, по которым постоянно ходили туда-сюда. – Я скучаю по Винсу. На дорогу возле медпункта вывели двух браминов и выкатили телегу. – Я скучаю по Аните. И даже по Терезе. И по Уэсу. Мне чертовски не хватает его жирной руки на плече. – Нолан… – И Намира мне не хватает. Похер, что он был капралом в армии НКР. – Знаешь, мне тоже… – И я пока ничего не понял насчет Октавия. Но мне кажется, по нему я тоже буду скучать. Эндрю проводил взглядом небольшую группу с набитыми мешками и парой картонных коробок, скользнул языком по высохшей коже на нижней губе. – Может, они его и не грохнут, – с сомнением протянул Дантон и кому-то махнул рукой. – Может, там, куда они его повели, все решится… ну… по-другому… Если он их не перебьет по дороге. Эндрю качнул головой: в этот раз не получится перебить. Да и Октавий дал слово, поклялся честью легионера и памятью великого Цезаря не оказывать сопротивления, послушно идти туда, куда его поведут. С одним условием: солдаты оставят в покое миссию и поверят на слово, что виновных в поджоге рано или поздно найдут. Солдаты сделали вид, будто поверили. От полутора десятка легионеров в окрестностях Ниптона осталось четверо – разбили лагерь за чертой города, взяли с собой небольшие запасы еды и воды. За всю неделю Эндрю видел их дважды: один раз в бинокль, один раз – на маршруте обычного патруля. Приказ присматривать за миссионерами ни один офицер не отменял. – Ты мне, ясное дело, ни хрена не поверишь… – Дантон зевнул в кулак. – Не поверишь, но я не желал ему смерти. Он мою шкуру все-таки дважды спас. Хоть и из-за тебя. Оба раза. Эндрю сказал: «Ну да». Мужчина, женщина и девочка лет девяти остановились неподалеку, в пока еще широкой и плотной тени. Пристроились под стеной опустевшего дома, вытащили упаковку чего-то съестного из старого рюкзака, принялись делить на троих. С едой тут дела обстояли все хуже и хуже, Сандерсы с последней охоты вернулись ни с чем: гонимая засухой живность ушла к реке, а возле реки шныряют озерники и сектанты. Даже припасов в дорогу толком не удалось собрать: миссионеры за патроны и остатки каких-никаких лекарств выскребли у торговцев все их скудные залежи, местным пришлось рассчитывать главным образом на себя. Надеялись как-то добраться до Калиенти, а там уже положиться на милость и щедрость мэра, который выглядел странно, но казался порядочным мужиком. Хотелось верить, что снайперы на тамошних вышках не откроют огонь, едва увидят здоровенную толпу на шоссе. – Я это… – Дантон завертелся на месте. – Пойду на повозки гляну перед отправкой. Может, где-то подтянуть, смазать, подбить надо… – Если хочешь, можешь тоже идти домой. Дантон вытащил сигареты – даже их оставалось немного, Эндрю все реже видел, чтобы кто-то курил. Сдавленная пачка с надписью "Большой босс" недолго помозолила глаза, после чего снова скрылась в кармане. – Ты слышал меня? – Эндрю развернулся, поймал ускользающий взгляд. – Слышал, что я сказал? Дантон дернул плечом: – Ну… слышал. Положим, слышал. Я… пойду. Повозки и все дела… Эндрю тоже мог бы помочь со сборами, но не желал. Его не бросают – он твердил себе это последние несколько дней. Не бросают, но оставляют, ведь иначе не выходит никак. Миссия здесь больше не может задерживаться: это опасно, да и смысла особого нет. Окрестности все изучены, следов застрявших в Нью-Вегасе «последователей» не найдено. Рубен превратился в отшельника на своей опустевшей ферме и в Вайоминг отчего-то совсем не спешит. Тайную квартиру организации Эндрю перерыл собственноручно, старая клиника выскоблена под ноль, от аванпоста возле древних железнодорожных путей сохранились невыразительные руины, а что до местного населения… Строгий учет вроде никто не вел, но как-то раз, заглянув через плечо миссис Аддерли, Эндрю увидел длинные столбцы на экране гудящего терминала. Имена, фамилии, клички. Даты, болезни – и их итог. На памяти Эндрю здесь, не считая застреленного легионера, кучки лживых повстанцев и распотрошенного Карлоса, умерло лишь два пациента, а скольким при этом миссия помогла? Скольких еще раньше снабдила картами и инструкциями, продуктами и лекарствами и отправила на северо-восток? Можно смело сказать: основную свою задачу миссия не без труда, но выполнила. Не без труда – и не без существенных оговорок, но разве кто-то рассчитывал, что все пройдет строго по плану и без смертельно опасных подводных камней? Пора возвращаться домой. Наблюдая за сборами, Эндрю мысленно подводил не самые дурные итоги и убеждал себя: его не бросают. Наоборот – он остается здесь, потому что важен и значим. Потому что кое-кто – один мудак с поехавшей к черту крышей – увидел в его, Эндрю, жизни весьма ценный предмет торгов. Было даже слегка приятно ощущать свою ценность и значимость, однако помогать миссионерам со сборами Эндрю все равно не хотел. Вместо того, чтобы торчать на заполненной людьми улице, он лучше бы уединился в своем маленьком доме, который больше ни с кем не делил. Или забился бы в темный, прохладный угол огромной ратуши, полистал бы старую книжку и допил бы остатки пива, закусывая скудным дневным пайком… Ему нужно было дождаться самого главного события этого утра. И он дождался: когда солнечные лучи выскользнули из-за высокого здания и начали покусывать кожу, подбежал паренек из охраны и выпалил: «Все! Идут!» Две повозки катились по дороге, ведущей от Ниптона к ранчо Вулфхорна. Одну, чем-то с верхом заполненную, накрывал темно-красный брезент, сильно смахивающий на полотно легионерской палатки. Во второй кто-то сидел. Эндрю ожидал увидеть там Устина, едущего, словно сам Цезарь, к месту своего маленького триумфа, однако Устина в повозке не было. Он вышагивал рядом – сунув руки в карманы нелепого балахона, взглядом уткнувшись в землю и не пялясь по сторонам. На входе в город повозки притормозили. Четверо крепких мужчин, облаченных в гражданские бронированные комплекты, развернули браминов, вручную выправили телеги, чтобы не перегораживать выходы на шоссе. Из второй, не накрытой, повозки выбралась женщина. Обычная женщина – молодая, невысокая, хорошо сложенная. Одетая в армейские брюки и футболку, перетянутую оружейным ремнем. Темные волосы до плеч выглядели чистыми, блестели на солнце. Не рабыня. Никак не рабыня. Наверное, кто-то из чокнутых, верящих в незнакомых чужих богов. Эндрю замер, когда взгляд Устина скользнул по нему. Ждал чего-то, как всегда, унизительно мерзкого. Какой-нибудь глупой шутки, командного окрика или опостылевшего «салют!» Устин, повернувшись к женщине, что-то произнес. Указал на Эндрю, выслушал ответ и, помедлив, кивнул. Без тени улыбки, без гримасы издевки – поднялся не с той ноги? Завидев в толпе мистера Кита, двинулся к нему, и в этот момент женщина – в голове не укладывалось – ухватила его за рукав балахона. Потянула назад, оглянулась на пустую повозку. Она говорила с ним, но Эндрю не умел читать по губам, и поэтому рискнул приблизиться еще чуть-чуть. Там что-то шевельнулось. Там, откуда выбралась женщина, за высоким деревянным бортом. Мелкое, вроде собаки или… Устин запустил в повозку обе руки и вытащил это на свет. Мальчик? Эндрю моргнул и перестал дышать. Крошечный мальчик. А может, девочка. От силы лет двух. То ли в майке, то ли в рубашке – длинной, как платье, туника или сектантский балахон. С короткими волосами, выбившимися из-под съехавшей красной банданы, и с черным широким браслетом на пухлой руке. Босые пятки сверкнули в воздухе, когда Устин, перехватив ребенка поудобнее, поправил бандану – жестом настолько естественным и привычным, что к горлу подкатила волна тошноты. – А где твои сандалии, приятель? Спросив себя: «Это какого хера?», Эндрю сделал еще пару осторожных шагов. Кто-то, проходя мимо, случайно его задел, чье-то быстрое «прости, Энди» коснулось уха. – Ave! – в образовавшуюся вокруг Устина пустоту храбро шагнул мистер Кит. – Доброе утро. Рад, что вы так рано пришли. До отправления у нас еще есть время, а… Что это за маленькое чудо у вас на руках? – Это ребенок, протри очки. Вы двое, – не повышая голоса, Устин окликнул кого-то из своих. – Выгрузите припасы. Живо. И посмотрите, нет ли там детских сандалий… Где же ты их потерял? Устин и ребенок. Ребенок и чертов придурок Устин. Эндрю легко мог вообразить Устина, бросающего крошечное тельце в костер или на растерзание псам. Отчетливо представлял, как бывший курсор Легиона ломает тонкую шею или втыкает в беспомощного младенца нож. Фантазия рисовала целую кучу вариантов того, что мог бы сделать Устин с хрупким человечьим детенышем… «Если только это не его детеныш, ведь так?» – Ave, – от звука женского голоса Эндрю вздрогнул. – Или просто привет? Привет. Ты ведь Реджи? Мне о тебе очень много рассказывали. Она была ниже его на голову и – проклятое воображение! – чем-то неуловимо похожа на Аниту. Ладная, симпатичная, темноволосая, с явной примесью латиноамериканских кровей. – Да уж могу представить, – вместо ответного вежливого «привет». – А это… – Эндрю обернулся туда, где Устин, из-за детского плеча приглядывая за своими людьми, о чем-то еле слышно говорил с мистером Китом. – Это… Это… Будто со стороны, видел себя конченым идиотом, но не мог выговорить ничего. – Реджи. Или как там тебя теперь. Сюда подойди. Я хочу, чтобы ты это тоже слышал. Он хочет. Этот охреневший мудак, видите ли, чего-то хочет. Эндрю скрипнул зубами, улыбнулся по-идиотски – не разрушать же образ, – кивнул девушке с оружейным ремнем и, чувствуя, как леденеют руки, приблизился к охреневшему мудаку. – Два человека, – лаконично и сухо обрисовал Устин. – Женщина и ребенок. Доберутся до безопасного места целыми и невредимыми. Трое моих людей, – кивок в сторону, – сопроводят. Обеспечат охрану и не доставят хлопот. Когда на месте все будет улажено, вернутся сюда. И тогда я позволю уйти остальным. Если, – пауза повисла в воздухе, сдавила виски. – Если хотя бы волос упадет с этой головы, – осторожно коснулся красной банданы, – или с той… – глянул на женщину. – Нужно ли говорить, что я тогда сделаю? – Не нужно, – заверил понятливый мистер Кит. – Я клянусь: все от нас зависящее… – Я вас найду, – перебил Устин и деликатно высвободил ворот своего балахона из цепких детских пальчиков. – Если с ними что-то случится, сначала я разберусь с теми, кто здесь остался. А потом найду вас в Вайоминге. Всех вас. И, смею заверить, я приду туда не один. – То есть… – собрался с силами Эндрю. – Выходит… «…ты тоже стал настоящим мужчиной? Ха, да быть не может!» – …это твоя семья? От взгляда в упор желудок стянуло льдом. – Тебя это разве касается? – А разве нет? Ребенок повернул к Эндрю щекастое личико, издал негромкий писк и растянул рот в широкой белозубой улыбке. У него карие глаза, как у матери. Или как у консула Уалента. – И еще кое-что, – Устин придержал малыша, не позволяя тому вывернуться из рук. – На случай, если мои слова не показались вам убедительными. Консул Уалент очень любит своего внука. Уверен, мне можно не продолжать. Пронизанное согласием молчание звучало красноречивее любых слов. – Мы сандалии нашли, – негромко сообщили сбоку. – И припасы все выгрузили. Какие будут приказы? Короткое «разберите» и еще один радостный писк. Застыв в стороне, Эндрю растерянно наблюдал, как люди Устина ковыряются в куче мешков и коробок, сваленных на асфальт. Самое важное – консервы, воду, какие-то бумажные свертки – они пихали в повозки миссионеров. Прочее оттаскивали к медпункту, складывали под широкий навес. Мудак не соврал – он расплачивался авансом. Давал миссии необходимое – и даже чуть больше: броню, патроны, несколько сверкающих смазкой стволов. Пару ящиков с инструментами бросили возле вышки, отнесли в тень с полдюжины крупных ядерных батарей. Эндрю готов был поклясться, что видел красно-белые сигаретные блоки, – неужели и курево эти люди притащили с собой? Следовало радоваться – теперь у каравана больше шансов добраться до Калиенти. У оставшихся появилась возможность принять новых страждущих и не передохнуть самим. Радости не было – лишь ощущение неотвратимого. И понимание: его не бросают, но скоро, невзирая на Дантона, дока Вануччи и еще пару десятков местных, он, Эндрю Нолан, останется здесь один. – Ты думаешь, он говорил о тебе всякие гадости? Пока Устин таскался с ребенком, девушка снова возникла рядом. Встала близко, и можно было рассмотреть тонкий шрам на ее щеке. Выглядела нормальной – не похожей на помешанную сектантку. В прямом и открытом взгляде не было страха и обреченной покорности, какую всегда видно в глазах рабов. Но разве нормальная женщина свяжет жизнь с чокнутым мудаком? Разве родит от него по собственной воле? – А он не говорил? – Конечно же да, – улыбка мимолетная и тревожная. – Но еще он рассказывал, что ты спас жизнь его отцу. Скажи… В этом Вайоминге… Там действительно безопасно? Поколебавшись недолго, Эндрю кивнул. Воля Марса. Следя за перемещениями Устина, Эндрю мысленно фыркал: вот же лицемерный урод! На все воля Марса – бог древних римлян здесь, в пустыне Мохаве, решает, кому умереть, а кому остаться в живых. Он судит, карает и награждает, он благоволит сильнейшим, а слабых превращает в корм для падальщиков и червей. Воля Марса на то, чтобы сектанты дохли от травм и болезней, а их лидер получил помощь квалифицированных врачей. Воля Марса на то, чтобы эта женщина и ребенок пребывали под защитой и в безопасности. Воля Марса на то, чтобы Эндрю остался здесь. Как Ланий Цезарь вообще допустил все это? Как это допустил, черт бы его подрал, Курьер? И что бы сказали мормоны – куда все это время смотрит их божество? – Энди… Ну вот и все. Мистер Кит и последние слова напутствия. Повозки уложены, люди собраны, голосистую шавку взяли на поводок. – Мне жаль, что так вышло с Октавием. Я знаю, он был тебе больше, чем просто другом. Братом по духу. Товарищем по оружию. Единственным, с кем ты здесь ощущал тесную связь. Прошлое в нас сильнее, чем настоящее. Это нормально. Так происходит у всех. Эндрю выдохнул, ненадолго прикрыл глаза. – Значит, она вам все-таки рассказала. – Ты воин, – мистер Кит торжественно бликнул стеклами покалеченных очков. – Но еще ты миссионер. Прошу тебя, не забывай об этом. И тогда всё… и у всех будет здесь хорошо. И еще кое-что. Я оставил Рубену инструкции и особые препараты. Если он будет действовать правильно, в ближайшее время Нейтан сможет перебраться сюда. Позаботься о нем, парню и так досталось. Гули из Серчлайта тоже про вас не забудут. Если потребуется помощь – смело обращайся к ним. Твое письмо Аните Бланко я передам. И расскажу ей, как сильно ты нам помог. – Про Уэса… – Эндрю свой голос едва услышал. Пришлось откашляться, прежде чем продолжить. – Расскажи ей про Уэса. И про Намира с Реган. Скажи ей: мне очень и очень жаль. И умоляю. Ради всего святого, – покосился по сторонам. – Сделайте все возможное, чтобы женщина и ребенок оставались в живых. Исход состоялся в районе полудня. Четыре брамина, загруженные повозки, почти сорок изнывающих от жары человек, включая новых, прибывших на днях. Чуть дальше на север, неподалеку от Новака, их встретят жители Нельсона – и тогда караван разрастется. Чем больше людей – тем безопаснее путь. Эндрю видел, как Дантон поправляет брезент на повозках, прежде чем отойти в сторону и махнуть рукой. «Но ты же можешь! Ты можешь идти домой!» Видел, как Чейз прощается с Чеви – девчонкой, которую все это время было почти не видать. Девчонка ушла – после себя оставила несколько голодисков с программами для все еще неработающего автодока. А Чейз, перехватив вопросительный взгляд Эндрю, молча развел руками и юркнул под караульную вышку, спрятался в ее тени. Стараясь слишком откровенно не пялиться, Эндрю заметил, как Устин приобнял за плечи мать своего ребенка, как он коснулся губами ее лба. И как двое его людей протиснулись в авангард, в то время третий, вооруженный солидным стволом, каких Эндрю раньше не видел, направился в конец колонны. Где-то здесь, в Ниптоне, крутился еще один. Джек Сандерс и его сыновья тоже остались в городе – вышли на проводы, но держались, как всегда, в стороне. Эндрю мало пересекался с ними в последние дни. После пожара и инцидента с деканом он перебросился со старшим Сандерсом парой слов, попытался объяснить ему, что случилось. В ответ услышал совершенно внезапное «Господи, мистер Нолан! Вы идиот?» Когда рядом мелькнуло бело-красное одеяние, Эндрю с места не сдвинулся. Замер столбом возле вышки, молча смотрел уходящим вслед. Устин, сложив на груди руки, остановился рядом и тоже ни слова не говорил. – Я тебя ненавижу, ты в курсе? – Эндрю не выдержал первым. Тут же услышал: – Конечно я в курсе. Но мне на тебя плевать.