Звезды на дне колодца

Корка болячек на губах поблескивала, густо смазанная какой-то дрянью. Коротенький ирокез напоминал истрепавшуюся сапожную щетку, вокруг уверенно проклевывались свежие волоски. От виска к макушке кто-то прошелся бритвой, проложил широкую гладкую полосу. И сама она, и волосы рядом были залиты чем-то вызывающе розовым, поверх – стерильная повязка, закрепленная кое-как. – Рана глубокая, но не опасная, – почти шепотом информировал док. – Я стимуляторы тратить не стал. Швы наложил, заживляющей мазью смазал. Нитки сниму, и за пару дней все зарастет. Мелкий рейдер спал. Крепко и безмятежно, устроившись на одной из больничных коек, подоткнув под щеку кулак. Левая бровь распухла, над глазом навис сине-лиловый отек. – Не буди, – попросил док, всматриваясь в недовольное лицо Эндрю. – Он прямо во время перевязки вырубился. Просто устал, сотрясения нет. На массивном стальном обруче, обхватывающем тощую шею, едва заметно при дневном свете горел красный огонек – взрывной модуль ошейника по всем правилам активирован. – Он нормально себя вел? – взгляд Эндрю переполз с рейдера на полупрозрачную сероватую ширму. Затем дальше – на ряды кроватей. Всего восемь штук, три – металлические. Их выкопали из-под руин казармы, кое-как отчистили от гари и приспособили для больничных нужд. Под забитым окном у дальней стены на стопку паллетов уложили обычный матрас. – Как же. Плюнул в Аду. Меня ударил. Перевернул поднос с инструментами и убежал. – Далеко? – Эндрю отошел от кровати, когда мелкий говнюк на ней заворочался. – Он в курсе, какой тут радиус? Взгляд замер на пухлой книжке в кожаном переплете. Она лежала на столике у соседней койки, и можно было смело ставить десяток динариев, что это Библия. – Октавий его у самого выхода перехватил, за шкирку обратно притащил, как щенка. Сказал, что сломает ему ногу. Предложил выбрать, какую. Парень сразу же присмирел, даже помыться сходил под присмотром. Знаешь, – док задумался. – Мне кажется, он забыл об ошейнике. Когда я напомнил про радиус, у него было такое лицо… Забыл. Конечно, тупой засранец забыл. Зато всем прочим надолго запомнилось бы, как разлетается череп двенадцатилетнего пацана и как желейные капли разбрызгиваются на десяток гребаных футов вперемешку с осколками кости и клочками волос. «Увеличить радиус», – Эндрю мысленно сделал запись в воображаемом списке дел. Сразу под заметкой об охотничьих отрядах, которыми занимался Сандерс. Над строчкой о салуне, который в его отсутствие тут задумали организовать. – Когда отоспится – отправь его обратно в клетку. Но не к папаше. В соседнюю. А с папашей я насчет этого, – Эндрю кивнул на мальчишку, – еще поговорю. Что с Октавием? Он уже в норме? – В клетку сам отправляй. Я с этим дел иметь не хочу, – будто топором рубануло. – А Октавий… Можно сказать, что в норме. Но слишком много рубцовой ткани, это причиняет ему дискомфорт. Я опять пытался автодок завести, там должны быть функции для работы с рубцами. Энергии хватило на включение, но я ни одну программу не смог запустить. Сандерс обещал посмотреть, как выдастся свободное время. – Сандерс? Он знает, как работает автодок? И… где он сейчас? Он в городе? Мне бы с ним кое о чем поболтать. Док покачал головой: – Он здесь редко бывает. Два дня назад ушел с другими охотниками. Может, здесь остался кто-то из его сыновей. Патрик все охотнее идет на контакт, но Мартин по-прежнему не разговаривает. Энди, ты сам как? – понизил голос. – У тебя все в порядке? Нужны какие-то препараты или, может… просто поговорить? В коридоре, отгородившись стеной от посторонних ушей, Эндрю признался: морфин крепко засел в мозгу. Въелся, вгрызся в извилины, как плотоядный червь, днем путает мысли, по ночам изводит фантомным зудом – каждый нерв чешется, каждая клетка тела вибрирует. В общем, ничего нового, он уже проходил через это раньше. А в остальном все в порядке. Все даже отлично – ни обильной кровопотери, ни дыр от свинца во внутренних органах. Вернулся целым, здоровым, как и обещал. И про аппараты для наркоза не забыл – сильно надеяться не стоит, но, если повезет, их найдут и доставят прямо сюда. – А чем ты там вообще занимался? – спросил док, проводив Эндрю до выхода. – Связи налаживал. Кое-какую информацию пробивал. Ты знал, что там многие на руках нас носить готовы? Док покачал головой: он не знал.

***

В доме было прохладнее, чем на улице. На улице с неба грело – не так, как в июле и августе, когда казалось, что под черепом вскипают мозги. Мягче, но все равно ощутимо. Стоило переменившемуся ветру отогнать тучи к западу, как солнце возобновило попытки испепелить все живое, что осталось в Мохаве. К счастью, не получалось, не тот сезон. От прогремевших гроз сохранилась влажная духота. Сколько ни заполняй легкие воздухом – все недостаточно, но, если перестараешься, кружится голова. И в помещении дышалось ничуть не легче, однако знающие люди утверждали: солнце скоро просушит землю, остатки влаги разгонит ветер. Он же снова натащит свинцовых туч под конец октября. – Чем ты там занимался? Эндрю, рассматривая следы жира на чайнике, ненадолго задумался: – Всякой ерундой. Получил пару ударов током. Похоронил шлюху. Подвесил одного урода за яйца. Обычный день в Вестсайде. А ведь раньше он был совершенно другим. Огляделся: прибраться не помешает. Вроде бы и не жили тут толком, а грязь все равно откуда-то развелась. Шкафчики покрылись пыльным налетом, на плите поблескивает какая-то дрянь, столешница до сих пор хранит следы того вечера, когда сгорела казарма и Эндрю второпях пролил пиво на стол и полосатый коврик под ним. – Неплохо, – Октавий заполнял собой узкий дверной проем и не казался тем, кто мается от дискомфорта. Тени под глазами рассосались, плечи расправились, кровь вернулась к отдохнувшему лицу. – Про яйца – фигура речи? Эндрю усмехнулся: – Отнюдь. – Брезгливо расправил сероватую тряпку, заменявшую кухонное полотенце. От нее несло сыростью и испорченной едой. – Давай об этом позже. Лучше расскажи, как ты сам? Повисло молчание. Первые мгновения оно казалось задумчивым, но затем потянуло неловкостью. Эндрю переложил пару вилок с места на место, проверил чистоту кружек, открыл шкафчик: банка тушенки и две пачки сухих макарон. – Я проводил время с Чейзом. Мы обсуждали организацию пункта охраны и маршруты патрулей. Нам нужны еще две наблюдательные вышки. Материалы для их строительства можно взять на ранчо. Трейлеры с той площадки можно выложить металлом изнутри, развернуть входом к городу. Прорезать отверстия, чтобы через них вести огонь. – Я рад, – Эндрю поморщился и, повернувшись, уткнулся копчиком в край разделочного стола. – Здорово, что вы с Чейзом поладили. Он хорошо о тебе отзывался. Ну, когда думал, что ты погиб. – Я показал ему пару приемов, – Октавий оперся плечом на косяк, сдул со лба отросшие пряди. – Он сам меня попросил. – О… Надо же. В смысле, это здорово. И как он тебе? – Импульсивен. Но обучаем. И ты не думай, – уголки губ Октавия приподнялись. – О нашем с тобой уговоре я не забыл. Эндрю кивнул: – Хорошо. Но я спросил тебя: как ты сам? Как… Как твоя спина? Как ты спишь, что тебе снится? С кем из местных поладил или наоборот… Кроме Чейза, про него я уже понял. Потребовалась пара секунд, чтобы Октавий, сосредоточившись, выдал четкий ответ: он в порядке. Спина почти не беспокоит. Спит как обычно. Минувшей ночью проснулся, потому что во сне ему выжигали глаз. Общается в основном с теми, кого хорошо знает. Док ему нравится, но не нравится санитар-помощник: все еще косится, как на врага. – Круто, – Эндрю поджал губы, отряхнул ладони – липкие после кухонной утвари и грязных поверхностей. Направился к выходу: его ждал не разобранный утром рюкзак. – Молодец. Отчитался. – Да в чем проблема? – Октавий посторонился, позволяя протиснуться и заодно разглядеть след отпоротой эмблемы «Последователей» на кармашке светлой рубахи. – Я опять сделал что-то не так? Увязался следом и в просторной гостиной отстраненно смотрел, как Эндрю выгребает затерявшиеся на дне рюкзака монеты, коробки с патронами, остатки еды и запасные детали для ПП. – Эндрю? Ты мне не ответил. Всякий раз, когда Октавий хмурился, Эндрю представлял его в шапке из шкуры койота на стриженой голове. Суровый, нахмуренный, собранный. Со знаменем Легиона за широкой спиной. Преторианец, даже пониженный до вексиллария, все равно остается преторианцем, до таких вершин взлетают не просто так. Пластиковая статуэтка показалась из рюкзака последней. Эндрю застыл с ней в руках, рассматривая коричневатые кляксы на обнаженном торсе и на планете в вытянутых руках. – Что это? – Октавий приблизился. – Ты это купил? – Я… Нет. Скорее, я это украл, – Эндрю провел пальцами по пластику, потер въевшееся пятно. – Зачем? Какая-то бесполезная ерунда. – Ну и что? Мне просто нравится. – А это? – Октавий повернулся, уставился на электропогонялку. Эндрю бросил ее на стуле в гостиной и пока не придумал, куда девать: сдать в общий арсенал или оставить себе – не только на память. – Тоже нравится. Интересная штука. Не такая, какие на фермах встречаются. Это оружие. Тут мощность усилена, два режима есть. Можно не только шкуру попортить, но и вырубить полностью. Или даже убить. Он пристроил фигурку на журнальный стол – остался недоволен. Шатко и ненадежно, случайно заденешь – свалится. Да и некрасиво, чужеродно она здесь торчит. Водрузить ее на платяной шкаф? Не получится. Слишком узок зазор между шкафом и потолком, да и не видно там ее будет. Невысокий комод возле окна напоминал тот, что стоял в доме Марты. Только цветом отличался – чуть насыщеннее и темнее. В том четыре ящика было, а в этом лишь три. – На полку поставь, – сказал Октавий, наблюдая, как взгляд Эндрю рассеянно бродит по комнате. – На ту, в твоей спальне. Рядом со старым глобусом. Эндрю недоуменно хмыкнул. Глобуса в своей спальне он раньше не замечал.

***

– Нолан. Пожалуйста. Я тебя хоть раз о чем-то просил? В глазах Дантона, как на барахлящей неоновой вывеске, нервно помигивали огоньки беспокойства. Он жевал обсыпанные мелкими шрамами губы – нижнюю задевала почти зажившая сеченая ранка, – с мерзким звуком скреб щетину на подбородке, разглаживал складки на блестящем лбу. Лапал свое лицо, будто пьяную девку в какой-нибудь подворотне. – Вообще-то просил. И не раз. – Ладно, тогда… Тогда еще раз по-человечески, блядь, прошу. Не надо. Ну серьезно. Ну мать твою, а… Ну не надо. Я сам отлично справляюсь. Мне вон человек пять помогают. Хозяйство в порядке, холодильники в норме, очиститель сломался, но я его завтра прямо с утра починю. Торгаш один, Ракета с ним договаривался, обещал вилок, кастрюль и сковородок бесплатно нам подвезти. У меня же все под контролем. Не нужна мне тут эта баба. – Я тебя услышал. – И что это, на хрен, значит? – Что будет так, как я, черт возьми, скажу. Под глазом у Дантона красовался синяк. Не свежий лиловый отек, как у мелкого рейдера, а старый, сине-желтый, «цветущий» – дней пять ему или шесть. Эндрю не помнил, был ли этот синяк у Дантона в последний раз, когда они виделись. Он вообще с трудом мог вспомнить, когда говорил с Дантоном в последний раз. Внимание привлекли голоса. Возле шатра, под крышей которого располагалась уличная кухня, две незнакомые женщины что-то оживленно обсуждали. Вроде бы спорили, но о чем – не удавалось в подробностях разобрать. Шагах в десяти от них, пуская клубы дыма, стоял странный тип – на жаре укутанный в коричневую хламиду. Будто мешок пополам разрезали, мужика в него запихнули и из драных лоскутков сшили здоровенный, скрывающий почти все лицо, капюшон. – Что у тебя с рожей? – Эндрю чуть сдвинулся, когда Дантон прикурил свеженькую, ровную сигарету. Видимо, из тех блоков, которые Устин так любезно и щедро, чтоб он сдох, подогнал. – А что у меня с рожей? А, в смысле, здесь… – сигарета мелькнула в опасной близости от глаза, пальцы тронули скулу. – В темноте за какой-то штукой тянулся. Наткнулся на угол стола. – Выглядит так, будто тебе в глаз зарядили. И в зубы. – Да? Ну и похер. Я же сказал: ебнулся об этот, – Дантон ткнул пальцем, – дурацкий стол. – Ладно, – Эндрю отмахнулся от дыма, который уже не казался вкусным и дразнящим. Напротив – раздражал ноздри и легкие, от густого горького запаха начинало мутить. – А это что за хер в балахоне? Я такого тут раньше не видел. – А это… – Дантон глянул на странного типа. – Этот пришел дня три назад. С бабой какой-то и еще одним мужиком. У бабы пулевое было зажившее, но дерьмовое. Куски металла в ноге остались, док на чем свет стоит ругался… чуть не плакал, пока удалял. А второму мужику чем-то пальцы к херам оторвало. Вроде там заросло все, но сколотые кости прямо сквозь кожу торчали. Зрелище то еще. Хрен в балахоне растоптал окурок, поправил капюшон и исчез за шатром. Пока Эндрю «налаживал связи» в Вестсайде, здесь объявилась парочка гулей. Мужчина и женщина – их обоих разместили в кривой лачуге возле западных границ города, между руинами казармы и трейлерным парком, на территории которого раньше обитали рабы. Им не нужна была медицинская помощь, лишь еда и крыша над головой. Женщина-гуль заявила, что имеет немало опыта в акушерском деле, знает, как работать с любыми ранами и на что нажимать, чтобы ввести информацию в компьютерный терминал. А мужчина представился бывшим наемником, умеющим и в морду дать, и оружие собрать-почистить, и метко выстрелить из него. Сейчас они вдвоем с Чейзом брели по тропе от клиники мимо лачуг – и в сторону вышки. Эндрю пялился на плешивый гуличий затылок, пока тот не затерялся среди построек. – Нолан, ну это… Насчет девки… – Я подумаю. Обещаю – подумаю. – Эндрю понял, что ищет глазами Уэсли, ведь с момента возвращения еще ни разу его не встречал. – И вот что. Если у тебя с этим столом, – покосился, – или еще с какой-нибудь мебелью опять возникнут проблемы… Сам мордой не бейся. Обращайся ко мне. Уэсли нет в Ниптоне – об этом сообщил Чейз. И поспешно заверил: не пропал, не сбежал, не затерялся в окрестных горах и пустошах, просто отправился в Гудспрингс вместе с парочкой добровольцев. Глянуть на городок, разведать пресный источник, выяснить осторожно, что за рекрутский лагерь расположен там недалеко. И заодно в старую клинику Гудспрингса наведаться – Уэсли уж точно знает, как выглядит наркозный аппарат и все, что для него нужно. Страшно ли было отпускать инвалида? Чейз пожимал плечами: ну да, страшновато. Но силой его не удержишь, он сам подорвался идти. А перед этим набросал быстрый план по обустройству салуна – предложил приспособить под него одну из пустующих лачуг рядом с руинами на окраине. Лампы, картинки, всякое барахло по стенам развесить, гирлянду – ну, ту, разноцветную, которую на складе из-под груды какого-то хлама выкопали, – на вывеске закрепить. Стойку собрать из говна и каких-нибудь досок, столики и скамейки из ратуши притащить. Все равно без дела валяются там, пылятся. А вот меню – это уже другой разговор. Если с закуской вопрос еще как-то решается, то насчет выпивки обещал Джон Ракета пробить. Воспользоваться старыми деловыми контактами, узнать, кто под реализацию подпишется и вообще… – Вообще, мне ни хрена не нравится эта затея, – Эндрю был честен и прямолинеен. – А мне нравится. Народу надо где-то собираться и отдыхать. К тому же в одном месте за ними уследить проще. А то бродят тут ночами, к тем мудакам в клетке лезут, даже камнями бросались. Разобрался бы ты с ними уже, – Чейз выразительно косился сквозь дома и кривые деревца Джошуа с подсохшими листьями. – С мудаками. А то пока что они только жрут нашу еду. Надо бы их куда-то… Или туда уже, или сюда… – Это куда «туда»? – делано удивился Эндрю. – Ты же тут босс, – услышал в ответ. – Вот ты и решай. Он решил. Решил окончательно, когда недалеко от благоухающего навозом загона, где сиротливо грустил одинокий брамин, столкнулся с девушкой, которую с первого взгляда не смог узнать. Да и как узнать ту, чьего лица даже не видел… А может, видел, но так был занят простреленным брюхом, что ничего не фиксировал, не запоминал. – Прости, – Эндрю буркнул, толкнувшись плечом в чужое – тонкое, хрупкое, острое. Взял влево, чтобы пройти вдоль загона и вырулить к развалинам близ южной городской черты. В следующую секунду его, царапнув ногтями, неожиданно крепко схватили чуть ниже локтя. И отпустили – но лишь затем, чтобы вцепиться в запястье. Снизу вверх, из-под головной повязки на него уставились широко распахнутые глаза. – Извини, я тебя… Эндрю начал, но не сумел закончить. Мысли рассыпались на кусочки, когда мягкие губы прижались к его руке и принялись осыпать кожу быстрыми поцелуями. Он дернулся, вырвался рефлекторно – и то ли слишком резко он это сделал, то ли девушка просто обо что-то споткнулась… Рухнула на колени, вцепилась ему в штаны. – Ты… Ты спятила, что ли? Вставай сейчас же! Все же таращатся! «Все» и правда таращились – с полдюжины человек. Стояли и наблюдали, как Эндрю пытается подцепить девушку под худенькие плечи, тонущие в рукавах не по размеру большой футболки. Тянет вверх, но тело, будто лишенное костей, все равно льнет к земле, тощие руки обвивают его колени, а лицо тычется туда, куда тыкаться на публике считается неприличным. – Вставай! Господи, да вставай же… Так, ну все. Хватит. Эндрю сдавил тощие плечи и рывком поднял девушку на ноги. Веса в ней как в ребенке, и кости все-таки есть, прощупываются без труда. – Ты что делаешь? – чувствуя, как горят щеки, прошипел в исказившееся болью лицо… И застыл, забыв все слова. Лицо. Какое же оно, черт подери, красивое! Не просто миленькое, не симпатичное, а красивое по-настоящему – какой-то особенной, изысканной красотой. Сочетанием высоких скул и тонких, изящных линий, раскосых глаз и четко очерченных – слегка пересушенных – губ. – Кирсти! – раздалось слева. – Кирсти, да чтоб тебя! Вот же черт! Ада – женщина, когда-то спасшая Эндрю жизнь, – подлетела к загону, сгребла девчонку в объятия, развернула к себе. Осмотрела с головы до ног, будто боялась, что ей причинили вред. – Иди, – велела. – Быстрее давай. Там тебя ищут, доктору помощь нужна. Напоследок Эндрю поймал еще один взгляд. Долгий, глубокий, немой – слов в нем не было. Но было очень много всего. – Вспомнил, – выдохнул, глядя в худенькую, стремительно удаляющуюся спину. – Она тоже из ИУ? – Конечно, – легко подтвердила Ада и поправила темные волосы, выбившиеся из куцего хвостика. – Откуда ей еще быть… Ну, чего смотрите?! – прикрикнула на зевак. – Дел никаких, что ли, нет? Стремясь ускользнуть из-под чужих взглядов, Эндрю отошел от загона, шагнул в тень навеса, под которым хранили сломанный хозяйственный инвентарь. Из-за приоткрытой двери мастерской по соседству доносился звонкий, ритмичный металлический стук, в воздухе пахло сухой травой и навозом. – Не злись на Кирстен, – следуя за ним, попросила Ада. – Мы все тебе очень благодарны. За то, что ты сделал… То есть вы с другом сделали. Но Кирсти… Ты же видел, какая она. – Она… – Эндрю краем глаза наблюдал за полупустой улицей. – Странная. Но очень красивая. – Вот именно. И с этим ей, конечно, не повезло. Я-то простушка, – потерла впалую щеку. – На меня хозяева хоть и поглядывали, но реже и не так страстно, как на нее. А уж когда бандиты напали… Я думала, они от девочки и мокрого места не оставят. Даже хотела… Если честно, хотела, чтобы она побыстрее там умерла. А она столько дней протянула, бедняжка. И здесь, как в себя после операции той пришла, сразу ножницы попросила, чтобы волосы срезать. Нам всем там стричься велели, а ее не трогали, потому что красивая. И за волосы чтоб держать, если ты понимаешь… – А что за операция? – Эндрю едва вклинился в бурный словесный поток. – Она была тяжело ранена? – Так ей же… Ох, про врачебную тайну я и забыла совсем, – Ада картинно вздохнула, прижала ладонь к губам, а Эндрю мысленно усмехнулся: про его селезенку тут даже вороны знают. – Нечему удивляться, ведь столько лет без нормальной практики. А раньше я ведь тоже врачом настоящим была, уколы, припарки всякие делала. И даже резать доводилось, пули выковыривать из таких вот, – кивнула на Эндрю, – отчаянных смельчаков. Как в Легион угодила, сразу сказала, что лечить умею. Меня потому особо не трогали, а вот Кирсти… Ты ей не просто жизнь спас. Ты ее из преисподней выдернул и на этот свет вернул. Она про тебя несколько раз тут спрашивала. Про тебя и того твоего друга, все хотела отблагодарить… – То есть она разговаривает? Я уж думал, что ей язык… Так, стоп. Подожди, – Эндрю вдруг озарило, и озарение оказалось ударом под дых. – Тебя, выходит, в лицо там знают? И Кирстен? Вы ведь из центурии Келси? – Да, его, – кивнула Ада и смахнула с лица непослушные пряди, поправила шейный платок. – Он не самый плохой, хоть и строгий. Меня даже по имени называл. – Блядь. Вот же блядь! – Эндрю пнул опору навеса. – Я дебил. Сразу не подумал об этом. – Да не переживай ты, – Ада легкомысленно махнула рукой, пока Эндрю растирал пальцами пульсирующую венку. – Если кто сюда явится, мы в каком-нибудь доме спрячемся. А клеймо все равно никто не увидит. Оно у меня вот здесь. Оттянула платок, задрала подбородок, демонстрируя выпуклый белый рубец. Римская цифра «IV» – номер центурии, то ли выжженный, то ли вырезанный, сейчас уже не понять. Без платка чертовски заметный – даже на бледной, по сравнению с лицом и руками, шее выделяется, будто мишень на лбу. – Ты не волнуйся, – повторила Ада, но легкая улыбка с ее лица исчезла, голос стал глуше, в глазах появилась мольба. – Мы хорошо спрячемся. Нас никто не увидит. Эндрю промолчал. Вот же блядь.

***

– Они перебили там всех. Стоя в предвечерней тени общинного дома, где размещали новоприбывших, не планирующих задерживаться, Эндрю молча смотрел на клетки. Знал, что их обитатели здесь его не заметят: заходящее солнце палит им в рожи, слепит глаза. – Я про легионеров. Когда они занялись бандами, никого не щадили. И детей тоже. Валили просто вот… всех подряд. И даже в рабство никого из тех банд не брали. Резали, вешали, заживо жгли. Я видел, как они распяли девчонку лет шести. Малюсенькая такая была, а крест – здоровый. Она так ревела, что у скалы сердце дрогнуло бы. А у этих не дрогнуло. Ни сердце, ни рука… ничего. Эндрю повернул голову, уставился на Джона Ракету – невысокого бородатого мужика, которого хорошо запомнил по давней переписи и перекличке. Сейчас он приперся откуда-то и пристроился рядом. Наверное, ему сказали, что Эндрю его искал. – Этому говнюку, – Ракета указал кивком, сверкнул крупной родинкой на носу, – тогда семь или восемь было. А девке… лет пятнадцать, наверное. Видать, папаша сумел их уберечь. Говнюк, о котором шла речь, бесцельно шлялся из одного угла в другой, пинал воздух, то и дело трогал слегка подзаживший шов. Клетка, куда его запихнули после медицинских манипуляций и безмятежного дневного сна, была куда меньше той, где он со своей родней просидел почти неделю. Расстояние между клетками – шагов пять. – Папаша ему башку о решетку разбил, – напомнил Эндрю, чью ладонь грел позаимствованный у Чейза ключ. – Ну, всякое же бывает. Я сам однажды пасынку руку сломал. Не специально. Просто довел меня, чертов засранец. Ух, как орала на меня его мать… – А сейчас он где? Ракета пожал плечами: – Подох, наверное. Или Цезарю в ножки кланяется. Забрали его давным-давно, – глянул быстро и усмехнулся в бороду. – Куда-то на запад. Мамка его за войсками следом поперлась, ну а мне оно надо? Я решил, что лучше останусь здесь. – А про казни откуда знаешь? Много их видел? С бандами дело имел? Папаша-рейдер оторвал свой зад от гнилого матраса, прошелся вразвалку, замер возле решетки. Уставился на мальчишку, который все бродил и бродил взад-вперед. Наверное, им жрать уже хочется, да и пить – но по приказу Эндрю еще до обеда из клетки забрали ведро с чистой водой. Еды эти ублюдки с самого рассвета не видели, и выждать бы для верности еще день-другой… – Так я торгашом по всему побережью шлялся. И с бандами вел дела. И с вояками из Республики. И с Легионом, когда через дамбу в Аризону пускали. Энкаэровцы с этой стороны пропуска смотрели, а легионеры – с той. Слышал, ты рабом в Легионе полжизни пробыл? – Предположим, что пробыл. – И как оно? Совсем дерьмово? Эндрю хмыкнул: – Точно не так, как здесь… Все, – решительно встряхнулся, почувствовал, как шевельнулся ствол в поясной кобуре. – Пора дело делать. Ты перед ужином меня потом найди. Солнце почти скрылось за крышами, тени потемнели и уплотнились. Папаша-рейдер что-то говорил своему отпрыску, а тот демонстративно не отвечал. Стоило приблизиться и сунуть ключ в ржавую замочную скважину, папаша заткнулся, напрягся. Девка, чьи волосы превратились в сальные, покрытые пылью сосульки, глянула злобно, но с матраса не поднялась. – Явился, – папаша-рейдер сунул руки в карманы штанов. Настолько грязных, что их уже проще сжечь к чертовой матери, чем привести в порядок. – Чего тебе надо? Решил? В голосе – лишь слабое эхо недавнего вызова. В глазах уже усталость, не злость. Эндрю спрятал ключ в задний карман, расстегнул кобуру. Ствол лег в руку – удобно, приятно. Пистолет легче, чем привычный ПП. – Ты чего вдруг удумал? Мы же вроде договорились… – Заткнулся и сюда подошел. Он смотрел, как рейдер приближается неторопливыми, несмелыми шагами. Сказал «стоп», когда тот оказался футах в пяти. Мальчишка прилип к решетке своей маленькой клетки, девка подобралась на матрасе, пялилась то на Эндрю, то за его спину. Там, наверное, опять собирается любопытствующая толпа. – Ну и… – рейдер открыл было рот, но захлопнул его, когда ствол уставился ему в лоб. Эндрю выждал немного, покосился на девку. – К выходу, – велел ей. – Живо. Встань у двери и жди. Наблюдал краем глаза, как она, прижимаясь к решетке и стараясь держаться подальше от линии огня, выполняет приказ. – А ты, – переключился на папашу, – руки за голову. И на колени. – Слушай… приятель… – Я тебе нихуя не приятель. – Ладно, ну… командир?.. босс? Начальник? Я… Ствол шевельнулся. – Блядь, стой! – татуированные руки метнулись к затылку, рейдер рухнул на колени, выпучил глаза. – Слушай, не надо, мы же дого… – Сколько лет пацану? – Чего?.. А… Да одиннадцать… нет, стой. Двенадцать. В конце лета стукнуло. В августе. Этого… двадцать девятого вроде… Только стрелять не надо, я не… Махом преодолев разделяющее их расстояние, Эндрю двинул ботинком под подбородок. Не сдерживаясь, с душой, опрокинув ублюдка на спину. Знал: от такого удара может и челюсть вылететь, и кости треснуть. Точно посыплются зубы – и, если не повезет, переломятся к черту шейные позвонки. Кто-то ахнул. Кто-то присвистнул у него за спиной. – А-а… твою… блядь… Рейдер дал понять, что шея у него уцелела. Зубам повезло меньше – часть из них он выплюнул вместе с кровью. Кое-как встал на четвереньки, ощупал челюсть одной рукой. Замер, когда ствол ткнулся в затылок. – Еще раз пацана тронешь – я срежу с тебя скальп. Уяснил? Отвечай, – Эндрю говорил тихо, чтобы даже мальчишка в соседней клетке не слышал. – Да… бля.… уяс… нил… Сквозь хрип и скулеж на землю потекло тягучими струями. Вперемешку с какими-то сгустками шмякнулась в кровавую лужу еще пара крупных осколков зубов. – До утра здесь посидишь. А утром начнешь приносить пользу обществу. Рыпнешься – сдохнешь. Вякнешь что-нибудь – сдохнешь. Посмотришь на кого-нибудь косо… – Эндрю вдавил ствол в затылок, прижимая рейдера к земле. – Сдохнешь. Тебе все понятно? Отлично. Я очень рад. Как пацана звать?.. Не слышу ответа. – Ойи… Ои… ер… – Олли? Оливер? Тезка мистера Кита? Забавно. – Эй, Олли! – Эндрю распрямился, отыскал взглядом фигурку подростка в густеющих сумерках. – С папашей твоим что делать будем? Пристрелим? Или пускай живет? Три секунды на размышления. Не ответишь – стреляю. Раз, два… Отчаянное мычание старшего рейдера. – Пусть… Пусть живет. Ну надо же. Голос у пацана детский, писклявый, будто еще и не начал ломаться. – Слышал? – снова ткнул металлом в чужой череп. Палец зудел на спуске. – Сына, урод, поблагодарить не забудь. Возле выхода он угодил в облако густого зловония – от девки, хрен знает сколько не мывшейся, несло, как из чертовой кротокрысьей норы. – Меня Врен зовут. – Солнце спряталось, и отчетливо было видно, как ярко горит на «ожерелье» красный огонек. – Мне насрать, – Эндрю, стараясь глубоко не вдыхать, повернул ключ в замке. – Сейчас тебе покажут, куда идти. Отмоешься, переоденешься. Потом – работать. Когда закончишь, тогда пожрешь. Я радиус увеличил, но за черту города очень не советую выходить. – Это… Всю ночь, что ли, работать? – Ночь… – Скрипнула дверца, Эндрю посторонился, чтобы вонючая девка, не дай бог, его не коснулась, протискиваясь в проем. – Сутки. Неделю. Сколько потребуется. Тебя что-то не устраивает? Стиснул зубы – в груди, под сердцем, опять бушевало пламя, родившееся из тлеющих угольков. – Все меня, блядь, устраивает. – Вот и отлично. Вперед. Пошла. Так! – повысил голос, обвел взглядом собравшихся. – Один раз объясняю, второго не будет! Это, – ткнул пистолетом в шарахнувшуюся девку, – ресурсы миссии. В ближайшее время все трое будут вкалывать здесь. Напоминаю! Мы предоставили вам кров, еду и медицинскую помощь. Вы знаете, кто мы, откуда… И вы знаете правила, раз уж остались здесь. Он пытался среди однотонной толпы разглядеть хрупкую фигурку Кирстен. Или высмотреть Аду с ее жалким платком. Надеялся, что они здесь, что они видят и слышат, и получают хотя бы каплю морального удовлетворения. Не за годы рабства – но хотя бы за тот ад, который рейдеры устроили им в ИУ. – Возможно, не все знают меня. Я – Эндрю Нолан. И я здесь главный. И любой, кто покусится на наши ресурсы, ответит передо мной. Есть вопросы? – А что, их ошейники правда взрываются? – раздалось из толпы. Эндрю подтвердил: еще как. Для окружающих не опасно, взрывчатка сама не сдетонирует. Устройство модуля направляет взрывную волну внутрь, а не вовне. Если кто-то находится близко в момент детонации, его может ранить осколками. Но всерьез он не пострадает. – Это ведь рабство! – женский голос, и Эндрю вскинул брови: Ада? Неужели она? – Разве ваша миссия не против такого? – А что ты сама предлагаешь? – пытался найти ее среди размазанных сумерками фигур, но не получалось: вечер превратил лица в пятна, выкрал из мира краски, четкость линий и яркий свет. Фонари, что зажглись вдоль главной улицы, до клеток не добивали, и Эндрю лишь сейчас обратил внимание на пару неработающих строительных прожекторов. – Отпустить их мы не можем. Что остается? Убить? Всех троих расстрелять? Или держать их тут месяцами, кормить за свой счет и убирать за ними дерьмо? Есть добровольцы, кто этим займется? – Ты мужику половину зубов только что выбил! – слева возмутился какой-то смельчак. Пытаясь его разглядеть, Эндрю заметил Октавия. И Чейза, стоящего рядом с ним. – Да. Но я его не убил. И это не значит… Все слышат? – снова повысил голос, перекрывая нестройный хор голосов. – Это не значит, что я не могу вышибить ему мозги. Я могу. Но без веского повода… Давайте с радикальными мерами подождем. – А что с мальчиком? – снова зазвучал голос Ады. – Его ведь ты не пристрелишь? Эндрю качнул головой, убрал ствол в кобуру: – Надеюсь, что не придется. Все? Больше вопросов нет? Тогда расходимся. Время ужинать. А ты, – нашарил глазами девку. – Помни все, что я говорил. Эй, кто там ее отвести должен? Ведите. Надо было прикончить папашу – об этом твердил здравый смысл. Свидетельствовал опыт: девку и пацана проще прижать к ногтю, чем здорового рассерженного мужика. Проще подавить и проще проконтролировать. В любой сомнительной ситуации, когда требуется деморализовать противника и внести смятение в его ряды, первым делом принято валить командиров. А кто для этих уродов папаша, если не самый настоящий, чтоб его, командир? – Энди, – Док вынырнул из толпы и с нетипичной бесцеремонностью сгреб за рукав, дернул в сторону. – Ты какого черта творишь? Разве так можно? Это совершенно недопустимо! Нельзя на глазах у всех избивать пленников! Нельзя просто так запугивать людей! – Это не просто так. Не просто. И… – Ты перегибаешь палку. Энди, послушай, – док ловил его ускользающий взгляд, дергал за рукав, удерживая внимание. – Мы так не поступаем. Клетки, ошейники… Это не наши методы. И мне это все не нравится, но я верю… Верю, что пока что другого выхода нет. Но если ты будешь калечить пленников… – Я его не покалечил. Люди прекрасно живут без половины зубов. От него могли быть проблемы. – Эндрю высвободился из хватки, поправил рукав. – И от него еще будут проблемы. Но он знает, что я церемониться с ним не стану. Сто раз подумает, прежде чем творить какое-нибудь дерьмо. – А я? Что мне теперь делать? Мне же придется его осматривать. – Пока не надо. До утра подождет. – А потом? Что будет потом? На сколько это растянется? Месяц? Два?.. Что будет с ними потом, когда… – Отпустим. Или отдадим Легиону. Или Устину. Я не знаю, – посторонился, пропуская незнакомую женщину. – Но я подумаю. Время есть. – Я заберу мальчика. Ты же не против? – док пялился снизу вверх, и, в отличие от взгляда Дантона, тут не огоньки беспокойства мелькали. Бушевал настоящий пожар. – Я найду для него какую-нибудь работу. Пусть в клинике прибирается и уничтожает отходы. С Адой я насчет этого договорюсь, она против ребенка ничего не имеет. Буду лично за ним приглядывать. Мы ведь можем так сделать? Можем? Эндрю вдруг понял: если он скажет «нет» – в доке что-то переломится, неслышно и незаметно для посторонних глаз. Он единственный, кто остался здесь от настоящей миссии. Он – и санитар, который вечно держится в стороне. Чейз из «Ханов» с их – еще недавним – культом жестокой силы, Дантона и Октавия силой и жестокостью тоже не удивить… Но док не из таких. Он слеплен из совершенно другого теста. И он на чертовой грани – у каждого она своя. Если сейчас сказать «нет» – в нем сломается что-то важное, что ломаться никак не должно. А еще он знает, что Эндрю Нолан – гребаный наркоман, и это одно из тех знаний, которые легко превращаются в оружие. – Разумеется, – ответил Эндрю. – Но только утром. Присмотри и позаботься о нем.

***

Ночью Эндрю не мог уснуть. Мысли, весь день бурлившие в голове, подогреваемые полыхающим в груди пламенем, к полуночи выкристаллизовались, затвердели. Превратились в острые иглы и пронзили уставший мозг. Чертовы иглы. В них нет ничего приятного – даже для того, в кого стреляли не раз и втыкали ножи. Но если по другую сторону иглы находится инъектор с бесконечно чудесным морфином, то сиюминутная боль от укола вспыхивает ярко и радостно, как мелкая золотая монетка. Плата за расслабленный кайф, за легкую эйфорию и спокойный, уютный сон. Стояла духота – окно в спальне не открывалось. Как и в гостиной, где на скрипучем диване долго ворочался Октавий, пока наконец не затих. Зато в кухне дышалось свободно: ночная свежесть просачивалась между досками, которыми был заколочен оконный проем, ласкала разогретую влажную кожу и горящее, будто в лихорадке, лицо. Пальцы сжимали наполовину сточенный карандаш. Держали правильно и легко – как когда-то учили. Выводили строчку за строчкой, аккуратным, разборчивым, давно сформировавшимся почерком. Иногда Эндрю допускал досадные ошибки в написании слов, но чего ждать от того, кто освоил грамоту лишь в восемнадцать? Его поправляли – Анита и Винс поправляли, – но никто никогда его за эти промахи не ругал. Эндрю настолько сосредоточился, что появление Октавия пропустил. Не услышал звука шагов, не увидел, как тот переступил порог кухни. Заметил движение, когда прятать бутылку и стакан было поздно, поэтому просто откинулся на спинку стула. Глянул вниз: поперек ребер, поверх всех шрамов обозначился красный след от края стола. – Я помешал? – Нет. Я тут просто… – Эндрю тронул исписанный лист. – Пытаюсь как-то… систематизировать то, о чем думал весь день. План составляю. Чем дальше заняться. Все равно мне не спится. – Я могу посмотреть? Октавий сел на соседний стул и, дождавшись кивка, взял листок, пробежал глазами. Бугристые выступы на его плече притягивали взгляд, и Эндрю знал, что пялиться в упор неприлично, но все равно рассматривал их – и три шрама-звездочки от пулевых ранений: два под ключицей, один возле сердца. Когда-то Октавию здорово повезло. – Четвертый пункт. «Поговорить с Октавием». О чем? – Да… все о том же. Обо всем. Я не знаю. – Рука сама потянулась к стакану, но Эндрю остановился, едва коснувшись его. – Это важнее, чем «Избавиться от рабов из ИУ»? Они у тебя пятым пунктом стоят. Я собирался сказать об этом. Что нам надо избавиться от тех рабов. Пока центурион Келси не нанес нам дипломатический визит. Что ты пьешь? – Это… – Эндрю замялся. – Просто виски. Знаешь, я терпеть его не могу. Но… – поднял стакан, рассматривая игру бликов на дне. – Эта херня расслабляет. Мне надо расслабиться, иначе я не усну. Хочешь? Октавий отказался, снова уставился в список; пользуясь моментом, Эндрю сделал маленький глоток – жгучий и противный до тошноты. Наверное, стоит вытащить из холодильника последнюю бутылку «Сарсапариллы» и разбавить сладкой газировкой отвратительно-горькое пойло. – Ты пьян? Эндрю качнул головой. Он не пьян. Он даже ни черта не расслаблен: от недопитой порции разве что в голове шумит. – У нас сегодня собрание в ратуше было. После ужина. Мне выволочку всей компанией устроили. За этого рейдера. И за мелкого. И за девку. Вообще за все. Сказали: «Это не наши методы». И ведь они правы, – Эндрю выдержал внимательный взгляд. – Это не наши методы. Если об этом узнает Анита… или Винс… И я сам уже не понимаю, что я творю. – Я тоже растерян. Лист лег на стол, поверх Октавий поставил локоть, подпер ладонью голову, будто ее тяжело удерживать на весу. – Я все еще не вижу никаких целей. Не вижу смысла в том, что я делаю. И иногда я просто… хочу уйти. Думал вернуться к центуриону Келси. Пусть он или примет меня обратно… или казнит. – Не надо. Это бессмысленно. – Тогда на Запад. Вслед за войсками консула. Пусть он решает. У меня не получится жить другой жизнью. – Я тоже так думал когда-то. Но ведь живу. Точно не хочешь? Он подвинул стакан, и Октавий его взял, присмотрелся, понюхал. – Мерзость, – поморщился. – Как будто моча толсторога отравлена химией. Как ты это пьешь? – Через силу, – признался Эндрю. – Можешь попробовать. С полминуты на кухне царило молчание, Октавий пялился в угол между раковиной и холодильником, а Эндрю мысленно дописывал те несколько пунктов, которые не успел дописать. – Не надо уходить, – попросил, поставив воображаемую точку. – Мне тогда будет совсем дерьмово. Ни с кем, кроме тебя, я не могу вот так… нормально, поговорить. – Со всей откровенностью? – Не совсем. Есть то, о чем я тебе никогда не скажу. – Вопрос доверия? – Вопрос воспитания, – выговорил Эндрю нехотя. – Твоего воспитания в Легионе. Есть вещи, которые ты не сможешь принять. Захочешь меня убить. Или тупо перестанешь со мной разговаривать. Свалишь на Запад, найдешь консула, и он тебя прибьет к первому же столбу. – Но я ведь уже не в Легионе. Ты можешь со мной говорить открыто. – О нет, – Эндрю с усмешкой покачал головой. – Ты все еще там. Задержал дыхание и залпом допил все, что оставалось в стакане. Скривился и выдохнул – в нос ударили алкогольные пары. – Повернись. Покажи спину. Прошло секунд десять, прежде чем Октавий повернулся на стуле и слабый свет потолочной лампы осветил неоднородное, бугристое месиво из рубцов. Эндрю присвистнул: – Блядь. Вот это пиздец. Как будто плугом все перепахано и кое-как заросло. И ты говоришь, что тебя это не беспокоит? Ты врешь, – он опять потянулся к бутылке. – Я же знаю. Оставайся здесь. С нами. И такого с тобой никогда больше не случится. Когда вся эта херня закончится… Пойдем вместе в Вайоминг. Там нормальную жизнь начнешь. У тебя будут другие цели и другие… – умолк, пока наливал в стакан. – Другие приоритеты. Я познакомлю тебя с Винсом. Он отличный мужик. Там есть психиатр. Я ее немного побаиваюсь, но дело свое она знает. Сможет тебе помочь. Найдешь себе девушку. Нормальную, а не рабыню, которую до тебя трахала вся центурия. Ты в последний раз когда был с женщиной? То есть… Черт, извини, – тряхнул головой. – Что-то меня занесло. Это вискарь, от него болтать тянет… – С Сильвией. Где-то месяц назад. – Оу, – Эндрю завис ненадолго. – Охренеть. Я не знал. – А ты сам? Эндрю прыснул, взмахнул руками и едва не снес на пол стакан. Успел его удержать, чувствуя, как теряется координация, движения становятся нечеткими, неуверенными, а в голову лезет бестолковая чушь. – Все по-честному, – кивнул с идиотской улыбкой. – Справедливо. Я уже рассказывал про шлюху в Вестсайде? Ну так… я с ней потрахался. Но убил ее не я. Клянусь. Я тебе сейчас кое-что расскажу, ладно? И это пока между нами останется. Ты только вначале пообещай… – потер пальцами висок, в котором с обеда ныло. – Пообещай, что выкинешь из головы все дерьмо. Я не мистер Кит, в чужих мозгах не умею копаться. Но если хоть чем-то могу помочь… Говори. Будь откровенен. Я постараюсь что-нибудь сделать. В этот раз ни натужности, ни неловкости. Слова рождались в размякшем мозге и легко соскальзывали с языка. Эндрю смутно подозревал, что дело тут в крепком пойле, но останавливаться не планировал. Есть вещи, которые так или иначе требуется произнести вслух. – Мы с тобой совсем недолго знакомы, – констатировал Октавий обоим известный факт. – Вместе не служили. Плечом к плечу не сражались. И ты ради меня рискнул своей жизнью. – Как и ты. – Но ты потерял бы намного больше. Поэтому я никуда не денусь. – Из чувства долга? Это не… – Из чувства дружбы. Из чувства симпатии. И из чувства… надежды. Хотя бы на что-нибудь. Потому что или так – или смерть. А умереть я всегда успею. Я достаточно откровенен? Ты что-то такое хотел от меня услышать? Второй раз Эндрю завис. Разум, пропитанный алкогольным туманом, ворочался едва-едва. – Мне нравится твой ответ, – скосился на стакан, но от одной только мысли о новом глотке стало тошно. – А ты помнишь Аксера? – «Хана»? Разумеется, помню. – А Лиама? Лиама Несбитта помнишь? Октавий шепнул: «Ita». – Короче… Аксер, кажется, здорово проебался. А Лиам попал в большую беду. И я без понятия, жив ли он сейчас. Если да – нам надо его найти. Потому что… – застрял в клубке мыслей, осторожно его распутал. – Лиам не просто наивный тощий пацан. Его отец – крутой индустриальный магнат из Вайоминга. Всей этой миссии не было бы, если б не он. И если Лиам умрет, нам в Вайоминг лучше не возвращаться. Да и просто, – Эндрю поднял взгляд на Октавия. – Он славный парень. Нельзя же его бросать. – Это как-то связано с тем, что ты делал в Вестсайде? – Непосредственно. Возможно, мне будет нужна твоя помощь. И твои навыки. Все твои навыки. Ты согласен? После недолгого размышления Октавий кивнул. Конечно же, он согласен. И Эндрю понял, что это правда: он уже не денется никуда.