Звезды на дне колодца

– Так значит, селезенка? – Ну да. Селезенка. Помянем? – Земля ей пухом. Пивные бутылки звякнули, желудок буркнул, теплые газы кольнули в нос. Из-за приоткрытой двери, откуда-то с другого конца широкого коридора, донесся сдавленный женский вскрик. Повторился, потом еще раз, перешел в высокий протяжный стон и оборвался на пронзительной ноте. – Ну а что ты хотел? – Микки развел руками, задев стеклянным донышком подгрызенный край стола. – Бордель же. Тут постоянно так. И днем, и ночью. Я потому спать на ранчо и хожу. Или в коллекторы. Небезопасно там, зато тихо. – А тут ты типа… живешь? – Эндрю оглядел уже вдоль и поперек рассмотренную кухню, задержался взглядом на башне из грязных кастрюль на плите. – Иногда здесь живу. Иногда… Дверь скрипнула, в проеме возникло тело. Не самое потрепанное, не самое костлявое. Вполне приличное тело, на стройных ножках в сползших чулках, обернутое полураспахнутым халатиком неопределенного цвета. – Есть закурить? Пахнуло густо и горячо – разогретой кожей, недавним сексом. Первые три секунды Эндрю старался не пялиться на кое-как прикрытую грудь. Делал вид, что не заметил, как под разъехавшимися полами непристойно мелькнул черный треугольник волос, пока шлюха, наклонившись над столом, тянулась к спичке, которую Микки заботливо прикрыл ладонью от сквозняка. Потом Эндрю плюнул и таращился не скрываясь. Он же в борделе, и кому тут какая разница, в конце концов. – Это Марта, – представил Микки чуть ли не официально, без тени иронии. – А мой друг… – Я уже не работаю. Все на сегодня, – шлюха выдохнула дымную струю, которая, натолкнувшись на столешницу, расстелилась по ней серым покрывалом. Казалось – мягкое. Захотелось коснуться, ощутить обволакивающее тепло, но пальцы, погруженные в дым, ничего не почувствовали. – Я Эндрю, – он усилием воли перевел взгляд с груди сначала на плавные линии ключиц, затем – на лицо с широкими бровями и чуть припухшими губами. Нормальное лицо, здоровое, не тронутое алкоголем и наркотой. В целом очень даже привлекательное лицо. И на голове не просто копна волос, а приличная короткая стрижка, которая этому лицу чертовски идет. – Привет, Эндрю. Шлюха улыбнулась. Не формально-вежливой улыбкой, не нарочито похабной и завлекающей. Бегло, легко улыбнулась – как улыбаются приятному незнакомцу. – Он из миссионеров, – зачем-то пояснил Микки. – Ну, знаешь, тех, которые в Ниптоне. Он там главный у них. Если что надо – это к нему. – Ну спасибо, – Эндрю критически глянул на пиво, сделал глоток. – Я здесь сейчас по другому вопросу. – Вот видишь? – женская ладонь скользнула по плечу Микки, пальцы коснулись шеи, тронули волосы. – Мы оба сейчас не работаем. Если желаешь… – посмотрела на Эндрю, затем снова на Микки. Поправила халатик, и теперь из-под него выглядывала другая грудь. В затылке заломило от нестерпимого желания хотя бы осторожно потрогать. – Ты знаешь, где найти меня вечером. Заглядывай. Возьми что-нибудь интересное. И миссионера возьми. Она ушла, оставив после себя крепкий табачный запах, витки сизых клубов и знакомое, приятное, но совершенно, черт возьми, неуместное напряжение в паху. Эндрю снова приложился к бутылке, с неприязнью покосился на сигаретную пачку. Еще в Ниптоне док разрешил: «Если хочешь курить – кури». – Года три ее знаю. Она здесь самая лучшая, – сообщил Микки. – С ней и потрахаться можно, и по душам поговорить. Друзей у меня нет? Да хрен там. Вот Марта – она же как друг, только… – Только с друзьями обычно не трахаются, – важно подхватил Эндрю и хохотнул. Микки с улыбкой прищурился в угол, где на покрытой пылью и паутиной швабре уверенно зарождалась какая-то небезобидная жизнь. – У тебя как? – поинтересовался. – Вечер свободен? Ночью же ты никуда не планируешь?.. – Ты шутишь сейчас? Глоток – и пустая бутылка отправилась к таким же, выстроившимся под столом. Микки закурил, а Эндрю искал, во что бы вцепиться, за что ухватиться. Пытался придумать, чем бы заглушить тягу, крепнущую внутри. Куревом? После почти трех недель без дыма в легких по-настоящему уже не хотелось, лишь ныло где-то на периферии, заставляло держать на манер сигареты даже обычный карандаш. – Расслабиться тебе надо, – лишь Микки мог произнести чудовищную банальщину настолько проникновенно и убедительно. – Я расслабляюсь, – пустые бутылки звякнули, когда Эндрю намеренно задел их ногой. Ни черта это теплое пойло не расслабляло. Только в желудке от него бурлило, и голова начинала гудеть. – Не так, – качнул головой Микки. – С душой расслабиться. По-настоящему. Снять напряжение, скинуть стресс. – Взять еще одно ИУ? – усмешка. – Да ладно. Не будем. Я обещал вернуться без дыр. – Эндрю глянул на кухонный шкафчик, угрожающе нависший над ржавой керамической раковиной. Скользнул взглядом по черным обоям над загаженной объедками и жиром плитой. – А сколько она просит, кстати? Что? – уставился в просветлевшее лицо Микки. – Я ничего не планирую. Всего лишь спросил. В этот раз он действительно подготовился. Кроме лекарств, провианта и боезапаса, прихватил в путь горсть звонких монет. Часть из личных сбережений, которые неделями лежали почти нетронутые. Часть – из остатков бюджета миссии, о чем, наверное, тоже следовало с кем-нибудь посоветоваться, но Эндрю советоваться не стал. В ответ на попытку вручить горсть ауреев услышал раздраженное «отвали». На слова благодарности – сухое «сочтемся». Было ли круто? Микки качал головой: нет, не сказал бы. Но, если потребуется, он готов повторить. – Нам не пора? – допивая третью бутылку, Эндрю в сотый раз озирался. Будто часы, которых здесь, скорее всего, никогда не было, вдруг волшебным образом появятся на стене. Микки, сверяясь, должно быть, с какими-то своими внутренними часами, осаждал его. Уговаривал еще подождать. – Если что, не забывай, – курил уже из второй, недавно открытой, пачки. – Рико врет. Он хвастливый кретин. Не такой, знаешь, когда с головой не в порядке, а натуральный кретин. Обыкновенный. Заводится с полуоборота, чуть что – в драку кидается. Я с ним и его дружками сцепился как-то по глупости, еле ноги унес. Но ты, – поверх горлышка заглядывал Эндрю в душу, – не вздумай. Грохнешь его при всех – на меня окрысятся. А тебе-то что? Ты ж уйдешь. Эндрю все заверял: проливать кровь и подставлять кого-либо в его планы не входит, но до правды он докопается. Или по-хорошему, или как получится, и три бутылки пива не способны ему помешать. Быть может, даже наоборот – раззадорят… – Давай без задора только. Я видел, как ты через двор там шел, – Микки стряхивал пепел, тот вываливался из переполненной пепельницы и укладывался шаткой кучкой на стол. – Думаешь, я не смотрел? Я смотрел. Говорил же: навык из тебя никакими миссионерскими… этими… штуками не выдавить. И, чтоб ты понимал, здесь так нельзя. К тому же он не один там будет. Эндрю сказал бы: «Мне все равно», но решил промолчать. Рико врет. Четкое и внятное утверждение позволяло настроиться на мирный лад, переключить забитый мыслями о химии мозг в режим аккуратной, сдержанной дипломатии. Они просто поговорят. Откроют рты – и поговорят. Эндрю спросит про историю с каким-то миссионером где-то на пути к «Биттер-Спрингс» (да что им вообще делать в этом душном скалистом тупике, где кости, должно быть, до сих пор хрустят под ногами?). Эндрю спросит, а Рико ответит: «Да ничего не случилось там. Я же соврал». И они разойдутся, друг другом абсолютно довольные. Ничей череп не лопнет, столкнувшись раз десять с краем бордюра. И никто не поймает еще одну пулю запасной селезенкой, которой у него, конечно же, нет. Все будет в порядке. Должно быть в порядке. Микки сказал «пора», когда на улице, по ощущениям, уже стемнело. Эндрю казалось, что он в этой грязной кухне, куда постоянно кто-то заглядывал, о чем-то спрашивал и искал какую-то ерунду, просидел целый день. Хотя, конечно, за день он выпил бы больше, чем три бутылки пива. И, наверное, закурил бы – от скуки и тупого бездействия. Эндрю промахнулся в расчетах. Когда они с Микки вышли наружу и встали под неработающей вывеской «Каса-Мадрид», руины Вестсайда только-только заполнялись сероватыми сумерками, а небо над уцелевшими крышами по цвету все еще напоминало начинку морковного пирога. Хотя какого, к чертям, пирога? Как морковные пироги вообще пролезли в голову, где все от одной стенки черепа до другой забито мыслями о… Рико. Конечно, о Рико. Эндрю уже знал: есть у Рико излюбленное местечко. Старая детская площадка с кривой металлической горкой и ржавым диском карусели, вбитым в асфальт под углом. Здесь уже лет сто, а может и все двести не играли никакие дети, зато по вечерам исправно собирались взрослые. Выбрали самое целое место во всем Вестсайде, не считая чудом сохранившегося «Каса-Мадрид». Этим вечером там собралась четверка каких-то пьяниц. Без сомнений, они были пьяницами, даже невзирая на то, что ни звона, ни отблесков Эндрю не различил. Зачем еще четырем здоровым мужикам приходить на древнюю детскую площадку, если только не выпить и не покататься на карусели, проросшей в землю сквозь осколки асфальтного полотна? – Да мать твою, – вполголоса выругался Микки, когда до компании оставалось шагов пятнадцать. – Как некстати. – Ты посмотри только! – один из здоровых мужиков вдруг оказался дамой. Крупной, плечистой, но при этом фигуристой, выразительные формы обтягивала кожаная броня. – Я ж тебя, сукин сын, уже месяц ищу! На миг Эндрю решил, что это – ему. Это его тут ищет какая-то злая женщина, которой он что-то сделал. И нужно все прояснить, пока дело не приняло скверный оборот. – Да я и не прячусь вроде, – улыбка Микки кислила, как мякоть незрелой опунции. – Видимо, дерьмово ищешь, Гвен. – Ты что-то там вякнул? Сюда иди! Все четверо подорвались как по команде. Кто из них Рико, Эндрю хоть и догадался, но спросить не успел. Сам не понял, как оказался между четверкой и сдавшим назад Микки, как схватился за ствол. И только раздосадованное «да бля…» тихонько простонало под черепом. – Стоп! – вскинул руки самый старший, в чьих волосах уверенно серебрилась густая седина. В небо, мелькнув черным цевьем, уставился древний обрез. – Я этого, – мужик указал на Эндрю, – уже раньше видел. Внутри снова, уже громче и увереннее, простонало: «Да бля…» – и ствол дернулся вверх. – Ньюэл, верно? – седой бесцеремонно оттолкнул с пути женщину, ее ПП описал в воздухе опасную дугу. – Или Ноэль? – Нолан, – Эндрю палец не убирал со спуска и краем глаза видел, как Микки в стойке тоже крепко держится за пистолет. – Точно! – мужик щелкнул пальцами, тряхнул головой, отчего две сережки в его ушах бойко сверкнули. – Нолан! Это у меня кореша Ноэль звали… Энди, да? Ну, здоро́во! Широкая улыбка никак не вязалась с кучей стволов наизготовку и хмурым Микки, который выглядел не на шутку встревоженным и готовым защищать свою жизнь. – Не кипятимся, народ! Это нормальный мужик, – седой развернулся к товарищам. – Из миссионеров. Они Луизе и дочурке ее давно помогли. Пацана Уотсона с того света вытащили. И тех неудачников в Нельсоне кормили, чем только могли. Вспомнить седого головореза, похожего на престарелого сутенера, Эндрю не мог, сколько бы ни пытался. – Да мне… Мне не этот хрен нужен! – женщина ствол опускать не спешила, и на ее бедре, черт знает чем закрепленная, покачивалась электрическая дубина – как те, которые в Грейнджере использовали для усмирения строптивого скота. – Этот пусть валит к чертям. У меня с этим, – кивок на Микки, – одно нерешенное дельце есть. – А он со мной, – Эндрю успел до того, как изо рта Микки хоть слово вылетело. – И мы сюда по делу пришли. К Рико. Поговорить. Седой усмехнулся, картинно развел руками. Уставился на амбала с пирсингованными бровями и коротким ежиком черных волос. – Ты Рико? – Эндрю перевел взгляд, но не ствол. – У меня к тебе есть вопросы… – Да ни хрена! – от хриплого женского вопля содрогнулись руины, разразился басистым лаем какой-то пес. – Этот урод, – тычок стволом, – Денни угробил! Своими руками… – Я ничего твоему Денни не сделал, – огрызнулся Микки, но как-то не особо уверенно. – Он сам вызвался. Сам пошел. – Да по твоему Денни давно могила плакала! – фыркнул седой. – Сдох? Туда ему и дорога. – Я тебя не знаю, – шевельнулись мясистые губы Рико. – Чего тебе надо? – А не ты ли ему напел, что в Убежище барахла ценного уйма? Надо всего лишь сквозь заросли пробиться и все забрать! – Я сказал, что может быть не так просто… – А сколько народу там сгинуло, ты не сказал? Аллергия у тебя, урод? Аллергия на ебаные цветочки?.. Да ты же сам, своими руками, его грохнул! Думал, кто-то поверит в байки про сраных монстров? – А я вообще не в теме, если что… Я пойду? – Но у меня правда аллергия на все это дерьмо цветущее! Рожа вся оплывает и дышать не могу! А монстры… – Ты, гондон, сейчас вообще дышать перестанешь! На чужое бабло у тебя аллергии нет? Где все барахло, которое ты… – Да заткнитесь вы все уже! Эндрю рявкнул, и от напряжения дернуло в животе, крутануло. К горлу подкатил кашель – встал поперек, защекотал. Пес за домами снова залаял с пронзительным подвыванием, и со стороны Норт-Вегаса ему ответили собратья. – Заткнитесь. Мне сейчас на ваши разборки похер. Рико, я слышал… Загрохотал ПП. Так резко и так внезапно, что ноги вросли в асфальт. Эндрю подавился словами – они застряли в зудящей глотке, набились туда кучей камней. Сжалось нутро, команда «Спуск!» промчалась по нервам до кончиков пальцев… – Дура! – рявкнул седой и, заломив руку, вырвал у женщины ствол. – Совсем, блядь, тупая?! А если бы попала в кого?.. Каким-то чудом, каким-то совершенно невероятным образом Эндрю не выстрелил – остановился, почти продавив крючок. У нее палец дрогнул. Дрогнул ебаный палец на расшатанном спуске. Очередь прошла наискось, задела фрагменты асфальта, врезалась в кирпичный огрызок, откликнулась эхом среди развалин, которые уже тонули во тьме. Со всех сторон захлебывались лаем собаки, в переулке неподалеку кто-то пронзительно свистнул, взвизгнул, захохотал. – На хуй пошла! Проваливай на хуй отсюда! – седой бушевал, размахивая уже двумя стволами. – К ебарю своему на тот свет проваливай! К дружкам его, блядь, беги! Все живы? Никого эта сука чокнутая не зацепила? – Сочтемся! – звучало из тени. – И с тобой, и с тобой… И особенно с тобой, сраный урод! Микки рядом дышал – тяжело и шумно. Сверкал белками в провалах глазниц. Он опустил ствол, только когда фигура женщины растворилась во мраке. – Все целы? Парни, вы как? В порядке? Свободной рукой Эндрю нервно ощупал живот. Искал дыры от пуль, готовый ощутить под ладонью теплую вязкую влагу… Не ощутил. Они все были в порядке. Ровно настолько, чтобы, переведя дух и обтекая по́том, вернуться к насущному – к Рико, который, как показал беглый осмотр площадки, под свист пуль и панический собачий лай таинственным образом куда-то исчез. – Я бы на вашем месте не дергался, – почесывая бровь, уговаривал седой. – Рико, конечно, кусок идиота, но не конченый идиот. Нолан, дружище, да вам тут полгорода в ноги готово кланяться. Ну, может, не полгорода прямо… Но ты же меня понимаешь? Это надо быть на всю башку отбитым, чтобы хвастать прилюдно – миссионера, мол, завалил. Будь оно правдой, его местные на первом же фонарном столбе повесили бы. Раз уж такое дело, дай я хоть руку тебе пожму. Сверкал стальными коронками, энергично тряс потную от нервов ладонь, а Эндрю по-прежнему его не помнил. Не видел, не слышал, не узнавал, но отвечал на рукопожатие, растягивал рот в попытках показать дружелюбие. Напоминал себе: «Дипломатия». Эту установку никто – даже остервенелая баба с раздолбанным ПП – пока не отменял. Из-под помигивающего уличного фонаря они с Микки ушли, когда зарево в небе затухло уже окончательно. Поверх звезд набежали грязно-серые клочья – ветер их гнал и гнал. Если наутро все затянет непроницаемым покрывалом, то, наверное, к полудню опять хлынет дождь, и придется, как тогда, возвращаться в Ниптон под безжалостными острыми струями, чувствуя, как оттягивает плечи насквозь промокший рюкзак. – Я с этим Денни здорово облажался, – сознался Микки, едва они вышли из разрушенного района. Неторопливо двинулись в сторону здания «Монте-Карло», которое отдаленной черной громадой возвышалось над пустырями, руинами и коробками одноэтажных домов. – Не думал, что жадный придурок в одиночку туда попрет. – Куда «туда»? – устало поинтересовался Эндрю, с неудовольствием поглядывая на раздражающе тусклый, подрагивающий свет уличных фонарей. – Убежище есть тут одно неподалеку. Скажу сразу: странное – жуть. В смысле, до жути странное. Там вход в него такой травой весь зарос, какой отродясь тут… да и нигде, наверное, не водилось. И цветы там здоровенные, во! – Микки взмахнул руками. – А у меня и правда аллергия, я даже близко туда не рискнул подойти. Издалека как-то раз посмотрел, о противогазе подумал… Короче, рукой махнул, ну его. А месяца три-четыре назад, еще до того, как с тобой познакомился, мы с Денни и дружками его зависать начали. Прикидывали, где бы в окрестностях разжиться каким добром. Я и вспомнил про то Убежище. Сейчас мог бы и в броне пойти, со всеми фильтрами и защитой… Но, сам понимаешь, светиться во всем этом танке мне тут особо нельзя. – Ты ж вроде не скрываешь, что из «Братства». Микки рассмеялся: – А кто мне, по-твоему, верит? Я ведь почти как Рико. То еще трепло. Но про Денни не вру. Там случайно все вышло. Эндрю слушал и соглашался – все самое дерьмовое обычно происходит случайно. И только потом, хорошенько порывшись в решениях и обстоятельствах, понимаешь: к дерьму себя сам за ручку привел. Денни не был для Микки ни другом, ни даже просто приятелем. Так, часть компании, в которой иногда можно выпить. Иногда – сделать что-то еще. Подкараулить залетного богача – и богачом считался любой, у кого за душой есть хоть пара динариев. Или даже дерзко грабануть караван и оставить караванщика в трусах посреди равнодушных пустошей… Не убить. Микки все-таки не убийца. А те тридцать рейдеров – это санобработка, как клопов из матраса вытравить. Про Убежище выяснили все быстро: мародеры его за милю почему-то обходят. Легион пытался сунуться внутрь, даже солдат каких-то туда засылал. Поговаривали, будто солдаты благополучно вернулись, однако лагерь, разбитый возле Убежища, Легион очень быстро свернул. Так и стоит оно до сих пор – толком даже и не разграбленное. А почему бы не разграбить то, что так хорошо и недалеко стоит? Знал ли Микки, что там дело нечисто? Не знал. Но отчетливо подозревал, потому сам и не подписался. Сослался на аллергию. Соврал – мол, приятель его туда когда-то ходил и даже какие-то ценности вынес, но не все, разумеется. Да и двери запертые ему не дались, а ведь именно за запертыми обычно хранится самое крутое, самое нужное барахло. Денни считал себя неплохим взломщиком: по сейфам в основном был, но и электронные замки ему поддавались. – Слушай, – остановившись возле маленького обжитого домишки, в окнах которого горел мягкий свет, Микки подумал секунду, две, десять. – Будет внезапный и немного личный вопрос. Только в морду сразу не бей, идет? Короче. Ты у нас точно по девкам? – Вот сейчас я не понял. – Ну, в смысле, ты предпочитаешь… – Нет, я понял, о чем ты, но… Микки, какого хрена? – от неожиданной смены темы мозг переклинило, он не спешил генерировать быстрый и верный ответ. – Я на пидора, что ли, похож? – Да нет. Но… знаешь… Ну всякое же говорят! Я видел, как ты на Марту в борделе пялился, но там и не пялился бы только слепой. У меня вот приятель был. – Зайдя под навес над крыльцом, Микки вытянул из кармана сигаретную пачку. – Тоже на пидора ни хрена не похожий. Но как-то раз… или два… чисто по пьянке он другому своему приятелю подрочил. Ну и что? – Прикурил, затянулся. – Пидорами они от этого вроде не сделались. Так и остались приятелями. – Меня вообще-то невеста в Лимане ждет. – Девка? Да ладно, – Микки показал почти все свои зубы в улыбке. – Это я уже так, шучу. Просто, – покосился на дверь, – чтобы казуса никакого не вышло. Нет, я в курсе, у вас там все строго было. Если пидор – будь добр на крест. Но, между нами, такие указы с нихера вдруг не издаются… – Может, заткнешься уже? – Ладно, – как ни в чем не бывало. – Заткнусь. Он сделал пару затяжек, пока Эндрю рассматривал невыразительные окрестности. Внимание привлекла дохлая ворона, которая, подвешенная за лапы, болталась, подобно часовой гирьке, на одинокой бельевой веревке. Покачивалась под мягкими порывами северного ветерка. Микки начал медленно и молча затягиваться в третий раз. – А напомни, к чему это все вообще? – Так… – Микки сквозь усмешку прокашлялся, выдул через нос струйки дыма. – Так вот же. Мы куда, по-твоему, пришли? Правильно. В гости к любезной Марте. Она приглашала же, помнишь? – Да… но… – Ну вот мы и здесь! Что происходит, Эндрю сообразил со значительным запозданием. Несмело огляделся: среди кучи брошенных домиков этот один – жилой. Деревянная дверь не выглядит шибко надежной, но с одного пинка такую не вынести. И «Монте-Карло» рядом – туда Микки водит доверчивых путников, желающих знать, где торгует давным-давно почивший Мигель. – Знаешь, я, если честно, устал. И мне бы поспать, чтобы завтра… – Да поспишь ты, – заверил Микки. – Не бойся, поспишь. Только вначале расслабишься по-человечески. Выпьем, поболтаем, я про Денни дорасскажу. Ну и… Кинул окурок, втоптал его в землю, шагнул к двери и постучал. – Стой, я ведь говорил уже про невесту? – Внутри что-то нарастало – еще не паника, но похожее. – Я не могу. Мне же нельзя вот так… В замке провернулось, дверь приоткрылась. – О, наконец-то! Я думала уже, не придете. Микки, мой мальчик, ты принес интересное? – Не принес. Я привел! – сообщил Микки с гордостью и, подцепив Эндрю за рукав кожанки, толкнул его через порог. – Аж целый миссионер! У него невеста в Лимане, и сейчас он хочет поспать. В общем, расслабиться ему надо. Нормально расслабиться. – Не вижу проблемы, – Марта, одетая в обычное домашнее платье, отошла, пропуская. Ни одна грудь не вывалилась из довольно скромного выреза. – Что угодно за ваши деньги. Кто платит? Микки ухмыльнулся: – На этот раз – он. Дом Марты не был похож на жилище развратной шлюхи. Впрочем, Эндрю и не знал, каким именно оно, жилище шлюхи, обязано быть. Представлял что-то вроде гигантской кровати с покрывалом из красного шелка, и чтобы прямо по центру комнаты – шест для стриптиза, как в каком-нибудь клубе Нью-Рино. И приглушенный оранжевый свет должен литься из непременно безвкусных светильников, заполняя пространство, пропитанное запахом виски, секса и сигарет… – У меня в холодильнике пара стейков. Пожарить? Если что, они входят в стоимость. – Ну конечно пожарить! Мы и не жрали сегодня, считай, ни хрена. Дом Марты был чертовски… домашним. Уютным – почти как родной. Эндрю кинул рюкзак в прихожей, прошел в прибранную гостиную, глянул на пол – ковры ветхие, но уложены аккуратно, один к одному. И чистые – Марта по ним босиком тут бегает. Даже жаль топтать уличной грязью такую, пусть и небогатую, чистоту. – Садись, – Микки кивнул на мягкий стул, обтянутый зеленой тканью. – Я вискарь сейчас принесу. Здесь не курят, надо на улицу выходить. Хотя да, – спохватился. – Ты ж завязал у нас. Ну, значит, придется мне одному. Узор на пестрых обоях складывался в забавные кривляющиеся рожицы и повторялся от пола до потолка. На пузатом комоде у окна стояла фигурка из посеревшего пластика – голый мужчина, вытянувшись во весь рост, держал над головой шар с проступающими очертаниями континентов. Рядом – скромная стопка из двух книг с истертыми, нечитаемыми обложками. – Эндрю, ты любишь с кровью? – донеслось из уютных домашних глубин. Стейки. Их правда собрались кормить здесь стейками. – Только чуть-чуть! – Подумав, добавил: – Если нетрудно, пожалуйста. Заметил, как слабый отблеск скользнул по рожицам на обоях. Глянул вверх: вместо безвкусных светильников там висела обычная люстра – из тех, которые на сквозняке позвякивают дурацкими прозрачными штуками, похожими на фигурно обрезанные ледышки. Такая люстра висела в гостиной Винсента Бланко, только была намного больше, и части «ледышек» в ней не хватало, давным-давно оборвались. – А ствол-то тебе зачем? – Микки возник на пороге с двумя бутылками скотча и парой тусклых стаканов. – Отстегни. Кинь… а где хочешь. Никто не позарится. Подавая пример, положил свой пистолет на комод. – Вы с ней что, – Эндрю понизил голос, – вроде как пара? – Кто? Ты о чем? А… – Микки бесшумно прыснул, поставил бутылки на овальный журнальный стол. – Ты что? Она же шлюха! – прошипел драматическим шепотом. – Но иногда… Совсем иногда я тут тоже вроде как немного живу. Пока Эндрю пытался справиться с разноголосыми диссонансами, крепкое пойло, булькнув, плеснулось в стакан. Закуски не было – до гостиной только-только долетел аромат жареного мяса, и Эндрю не отказался бы отложить возлияния, дождаться стейков, но чужая настойчивость ломала его намерения на корню. – Я не очень люблю такое, – Эндрю смотрел на стакан, не решался даже понюхать. – Слишком крепкое, и горло дерет. – А ты не люби, – разрешил Микки и, смяв ковер, подвинул ближе небольшой, обитый кожей диванчик. – Не надо его любить. Просто пей. – Дезинфекция для тела, – всплыло в памяти. – Анестезия для души. Микки, поразмыслив, кивнул с одобрением: – Чертовски верно. За это и выпьем. Давай залпом. Все. Как угодно Эндрю представлял себе ночь в доме шлюхи, но только не так. Не со скотчем в уютной комнате, в предвкушении ужина. Да и о морфине он вспомнил лишь раз – когда Микки опять заговорил про Денни. Денни еще до Легиона был падок до всякой дряни, не брезговал ничем. Надеялся в клинике Убежища, в зарослях непонятной травы, отыскать что-нибудь запечатанное, сохранившееся, что можно будет по прямому назначению употребить, а излишки – загнать втридорога. Микки же рассчитывал на другое: что Денни и трое его приятелей проведут настоящую разведку на местности. Разузнают, как устроено Убежище, много ли ценного в нем сохранилось. Может, даже сообразят, откуда взялась вся эта странная, нетипичная для Невады, трава. Если Убежище и впрямь нетронуто мародерами, добычи хватит на всех. А если там, внутри, какие-то мутанты вдруг поселились… – И похер, – после второй порции скотча Микки выражался прямолинейно. – В конце концов, Денни был тем еще мудаком. Денни был не просто мудаком. Он был мудаком неумным и жадным. И настолько самоуверенным, что в Убежище поперся один. Микки, не желая дышать аллергенами, дожидался его неподалеку, возле старенького, но целого ранчо – да, того самого, на котором они с Эндрю планировали штурм ИУ. – Я до полуночи ждал, как договаривались, – рассказывал Микки с набитым ртом, уплетая здоровенный, сочащийся розовым соком стейк. Эндрю не отставал, не сводя взгляда от стройной ножки с ровными пальчиками, которая игриво скользила по лодыжке Микки вверх и вниз, вверх и вниз. Марта, пристроившись рядом со «своим мальчиком» на диване, слушала молча, не влезала в чужой разговор. – До полуночи прождал, потом к Убежищу встречать поперся. Очки напялил, платок по самые глаза натянул. Фонарь с собой взял. Даже два. Пришел, сквозь заросли почти до самого входа продрался, смотрю – лежит что-то знакомое на земле. Нагнулся, поднял – а это рюкзак Денни. И, знаешь, скользкий он весь какой-то. И я на него посветил… В общем, – пережевав мясо, Микки сглотнул, ножом потянулся к тарелке. – Кровь там была. Но не только. Еще слизь какая-то. Вязкая, как дерьмо… Хотя нет. Дерьмо же не вязкое. Как сопли, наверное. Тягучая такая, сопливая слизь. И веришь – нет… Пока я рюкзак там, в темноте, рассматривал… Слышу – кто-то будто шипит. Сначала подумал: обычное дело. Трава шелестит или ветер в скалах гуляет, но когда я в сторону входа, на гермозатвор тот сорванный посветил… Клянусь, я тварей таких в жизни не видел, – еще один кусочек отправился в рот. – Оно и на человека вроде было похоже. Но ни хрена это, приятель, уже был не человек. Серая тварь. Может, зеленая, в темноте не поймешь ведь. Сгорбленная вся, и росло из нее что-то такое… Будто листья или шипы. Морда, как у… Да как у человека, наверное. Только без глаз, будто они кожей поверх заросли. Стакан у тебя пустует. Сюда давай. После третьей порции скотча Эндрю наконец почувствовал: повело. В голову по-настоящему не ударило, но заставило мышцы обмякнуть, а кровь – прилить к щекам. В кожанке становилось жарко, и он стянул ее с себя, накинул на спинку стула. Запах пота лег поверх алкогольных паров. – Видишь? – Микки покосился на Марту, которая беззастенчиво улыбалась. – Я ведь говорил: интересное. Ну так вот, – помолчал и вздохнул. – Я тогда еле ноги унес. Рюкзак этот перепачканный подхватил – и деру. Был уверен, что тварь гонится за мной по пятам. До ранчо как на крыльях летел. Обернулся на миг, прежде чем в дверь с разбегу ломиться. Никого не увидел. Только темные пустоши, камни, кукуруза… и тишина. Но, ей-богу, чуть не обосрался, пока бежал. Денни, сам понимаешь, из Убежища того уже не вернулся. Утром я, как стал посмелее, еще раз туда сходил. Трава вся смята, местами клочьями вырвана. И борозда, знаешь, такая… Будто кто-то кого-то тащил. А я ни криков в ночи, ни хрена, короче, не слышал. И когда эта ненормальная, – кивнул в стену, – приперлась оттуда, где она там была… Когда я ей рассказал все как было… Кто виноват оказался? Я виноват оказался. Они все – и дружки Денни, и баба его – решили, что я Денни грохнул, чтобы прибрать его барахло. Последний кусок скользнул по тарелке. Скрипнули зубцы вилки, проехавшись по стеклу, – отвратительно, до дрожи в костях. – А что она там заливала про чужое бабло? – Эндрю тоже с трудом верил в монстров, скрывающихся в недрах Убежища. Тема Микки и украденных бабок казалась ближе к реальности, и нетрезвое сознание радостно вцепилось в нее. – Про бабло… Это сложно, – лицо Микки стало задумчивым. – Давай-ка еще раз выпьем. После я и про бабло расскажу. Скотч горло уже не жег. Только раздраженные губы саднило: крепкое пойло попало в трещины. Слегка голова кружилась, горели щеки, как от стыда. Взгляд бесконтрольно скользил по стройной женской ноге, которая, сверкая круглой коленкой, то исчезала из видимости, скрытая журнальным столиком, то появлялась снова – и покачивалась, будто в такт неслышимой музыке, соблазнительно укладывалась на край дивана, а потом снова пряталась за столом. Пока Эндрю наблюдал за этим, Микки, запинаясь на особо длинных и сложных словах, рассказывал про бабло. То, что в рюкзаке Денни было, – так, мелочь. А вот что в схроне лежало, куда Денни содержимое чужих карманов и вскрытых сейфов таскал… Вот это дело совсем другое. Это стоило самого пристального внимания. Благо, ключик от схрона Денни всегда с собой носил. И не где-то, а в потайном кармашке. В своем любимом, специально перешитом под личные нужды, надежном, как винтокрыл «Анклава», непромокаемом рюкзаке. – А ты… – путаясь в мыслях, Эндрю смотрел, как Марта собирает пустые тарелки. – Ты им бабло… Просто вернуть не мог? – Вернуть? Дружище, – глаза Микки нетрезво блеснули. – А ты думаешь, с чего я консервы, чипсы… и все прочее покупал? – Так это… выходит… Я опять виноват? – Эндрю едва не расстроился, но не успел, его отвлекла зевота. – Чего? Кто виноват? Да расслабься. Я ж знал, что делаю. Ну… то есть… примерно знал. Давай-ка еще, – Микки потянулся к бутылке, в которой оставалась хорошо если четверть. – По капельке. А то ты, смотрю, уснуть тут задумал. Рано, приятель. Рано собрался уснуть. – А что значит… вот то твое «интересное»? – Эндрю понизил голос. На кухне звякнуло, протяжно скрипнуло, еле слышно зажурчала вода. – Интересное… А! – Под Микки натужно прокряхтел диванчик. – Так это же ты. Ты – интересное. У каждого ведь свои… ну… понимаешь… – многозначительно постучал пальцем по виску. – Каждому что-то свое нравится. Марте нравятся мужики с суровыми шрамами. Чертовски нравятся, я тебе скажу. Не удивляйся. Я даже думал специально для нее себе парочку новых, больших таких, заиметь. – Но… – Эндрю, рассматривая рубец от запястья и до локтя и силился вспомнить: откуда он вообще, как давно это было? С трудом продирался сквозь туман в голове. – Но я не могу ведь. И не хочу. У меня там невеста. А тут… Тут же шлюха! – зашептав, сорвался на хрип. – Это вообще негигиенично и… – Она чиста, как слеза ребенка. И все необходимое… в смысле, гондоны всякие у нее есть. Да брось, приятель, ты же из этого… ну… оттуда, – Микки, качнувшись, махнул рукой. – У вас же там были свои порядки. Одну бабу толпой имели – и ничего. Ты вот представь, что трахаешь хорошенькую рабыню… – Ты ебнулся? У меня на рабынь не встает. Эндрю нелепо икнул – скотч вместе с отрыжкой подкатил к горлу, обжог гланды, взбодрил. Было бы кстати выйти на воздух, вдохнуть немного мглистой прохладной ночи, а затем вернуться, куда-нибудь забиться и мирно закрыть глаза. Вместо этого Эндрю позволил Марте, которая незаметно вернулась в гостиную, погладить себя по руке. Смотрел, как ее пальцы – ногти чистые, подстрижены коротко, никакого вульгарного маникюра – пробежали по рубцу до локтя. Услышав «пойдем», колебался недолго. Встал, с трудом преодолевая сопротивление воздуха, – и еще какое-то неуверенное, не особо настойчивое сопротивление, которое вяло трепыхалось внутри. Пальцы Марты обхватили запястье. Эндрю, повинуясь мягкой настойчивости, сделал несколько шагов к выходу в коридор. – Микки, мой мальчик, – возле дверного проема Марта притормозила. – Ты не с нами? – Нет, милая. Не сегодня, – прозвучало до того, как Эндрю, уже набрав воздуха в легкие, обозначил бы свой протест. Когда он переступал порог маленькой спальни, за спиной стукнуло, тихо хлопнуло. Обдало мимолетной свежестью – Микки вышел на улицу. Наверное, покурить. Странно. Простое определение – странно – застряло в мозгу. Все очень странно – неожиданно, непривычно, неправильно и уже, в общем-то, необратимо. То безволие, с каким Эндрю позволил стянуть с себя уже высохшую футболку, отстегнуть от штанин накладные бронепластины. Хищный восторг во взгляде Марты. Заинтересованные прикосновения. И совершенно обычная, не выстланная красным шелком, кровать, на которую Эндрю откинулся, а затем, подчиняясь шлюхе в домашнем платье, перевернулся. Уткнулся лицом в подушку с отчетливым запахом стирального порошка. Он закрыл глаза и почувствовал: Марта устроилась сверху, сдавила его бедра коленками, запустила пальцы в волосы на затылке, провела ладонью под расчерченной десятками шрамов спине. Сначала легко, потом с силой, надавливая, прощупывая ребра и позвонки. Она катала жесткие валики под кожей, то сжимала до тупой боли, то разглаживала, выводила узоры – от позвоночника до боков, от шеи до поясницы и ниже, до обтянутых кожаными штанами ягодиц. Сверху вниз, взад-вперед, уверенно, ритмично и убаюкивающе. Эндрю понял, что означает «расслабиться по-настоящему», когда окаменевшие мышцы размякли под умелыми пальцами, когда легкая, потрясающе приятная боль прокатилась волнами от шеи и до локтей. Он ощутил теплое касание чужих губ между лопатками. Сначала губы – мягкие, влажные. Следом – язык. Не возникло никакого протеста, мысль об Аните встрепенулась едва-едва – и исчезла, вытесненная набирающим обороты возбуждением. Пришлось сдвинуться, поудобнее устроиться, избавляясь от давящего дискомфорта в паху. Марта водила языком по рубцам на спине, согревала дыханием позвоночник, губами дотрагивалась до лопаток. Спины то и дело касались ее соски – когда она избавилась от платья, Эндрю не уловил, но от жара и запаха чужого тела, фантастической релаксации, тесного контакта кожа к коже и скотча, растекшегося по венам, в голове кружило, искрило. Била теплая пульсация внизу живота. Когда Эндрю наконец перевернулся на спину, у него уже стоял так, как не стоял давно – даже с Анитой, даже в бурную ночь перед отправлением миссии. Он немеющими, неуклюжими пальцами помог Марте расстегнуть свои брюки, стянуть их вместе с бельем. Здесь горел свет – лампа в углу, на маленькой тумбочке. И те две, в коридоре, дверь в который никто не закрыл. Эндрю видел, что тело Марты блестит от пота, что ее волосы растрепались и повлажнели, челка прилипла ко лбу. Она была красивая. Для шлюхи – совершенно невероятная. Захотелось поцеловать. Захотелось трахнуть ее… Нет – захотелось заняться с ней сексом не как с проституткой, но как с чертовски привлекательной женщиной, и не только получить все возможное, но и что-нибудь дать взамен. За стейки, за домашний уют, за массаж и за все остальное, чего еще не случилось, но уже почти и вот-вот. Пока Эндрю, распластавшись на спине, переваривал это стойкое побуждение, губы Марты коснулись члена, сомкнулись вокруг него, а язык быстро заскользил по головке и ниже, и снова вверх, задевая уздечку – и потолок вспыхнул, дыхание застряло в глотке, мысли замерзли в извилинах. От легкости, выстрелившей в макушку, зазвенело в ушах. Эндрю кончил бы за считаные секунды. Слишком долго без женщины, слишком мало свободного времени и так много забот, что даже в редкие минуты уединения рука тянулась не к паху, а к раздувшейся от проблем голове. – Подожди, – шепнула Марта и отстранилась. Быстрым влажным поцелуем коснулась самого свежего из рубцов. – Не торопись, мой хороший. В коридоре мелькнула тень, скрипнули половицы. Мысль, что все же стоило бы прикрыть дверь, едва заметно кольнула в почти отключившийся мозг. Плевать. Не в первый раз при зрителях. Если нетрезвому Микки интересно эротическое представление… да и черт с ним, он заслужил билет в первый ряд. Когда накатила вторая волна опьянения, Эндрю не отследил. Происходящее слилось в единый поток образов, звуков, движений и ощущений. Он видел свои руки, ласкающие грудь и сжимающие соски, слышал запах чужих волос, в которые, сев и обхватив руками гибкое женское тело, зарывался лицом. Покрывал поцелуями шею, ключицы и вздернутый подбородок, искал губы, касался их пальцами и проникал дальше, навстречу отзывчивому языку. В какой-то момент реальность расплылась окончательно, превратилась в мешанину пятен, мазков и линий, в которых Эндрю увяз, лишившись всякого понимания, где он находится, с кем и почему, сколько минут или часов прошло. Словно скачками, рывками с провалами двигался по пунктирной линии времени от одного проблеска до другого, и сознание качалось, как дохлая ворона в сумерках на ветру. Он отключился – надолго ли? Определить не вышло. Когда осознал себя – лежащим на боку, обернутым влажной простыней, будто гусеница в подмокшем коконе, – слегка прояснившийся разум вывел одно слово: «Тошнит». И тут же решительным, как взмах клинка, росчерком обозначил четкую, однозначную границу между реальностью и теми обрывками сновидений, в которых вместо растрепавшейся прически Марты пальцы цеплялись за короткие жесткие волосы, чьи-то сухие губы царапали шею, а ключицы и плечи покалывало щетиной – кто-то опять не побрился с утра. Это все чертов Микки с его болтовней. Всколыхнул осадок на самом дне памяти, и тот поднялся, заволновался, просочился в пьяные сны. К счастью, разум отсек их от реальности сразу, едва прояснился. Осталось всего две проблемы: противное головокружение и тошнота. Здесь детоксин как раз бы и пригодился – в опьянении и с похмелья от него больше толку, чем когда ломает от наркоты. Эндрю выпутался из кокона и сел, едва не свалившись с кровати. Огляделся в оранжевом полумраке: дверь заперта, Марта исчезла, поднос с горкой синих таблеток никто у кровати почему-то не положил. Голоса. Какие-то голоса в коридоре. Эндрю прислушался, сглотнув солоноватый комок. Нет детоксина, так хоть проблеваться бы – но не в чужой же спальне! Окно заколочено, сортир в коридоре, и до него еще надо как-то дойти. В идеале не с голым задом, и где-то тут должны валяться штаны… И опять голоса. Сначала один, мужской. И еще один, женский. И какие-то новые, чужие, их здесь быть не должно. Невнятный звон, какой-то стук и знакомый хлопок двери. – Куда, блядь?! – злобный окрик. И короткое «нет!». Что-то ударило в дверь со стороны коридора. Кто-то вскрикнул еще раз – громко и неразборчиво. Что-то рухнуло, треснуло, зазвенело стекло. Эндрю споткнулся о свои штаны, едва спрыгнул с кровати. На то, чтобы их напялить, ушло слишком много времени – тело слушалось неохотно, комната лениво покачивалась, сердце бешено колотилось, и тошнота не думала отступать. – Да не трогал я его, сука чокнутая! Знакомый голос подстегнул хлеще кнута. Эндрю рванул к двери, толкнул – заперто? Нет, не заперто, просто кто-то навалился с другой стороны. Толчок – и еще, и еще один… – А! Так и этот здесь! – Хватит! – Микки крикнул где-то в гостиной. – Гвен, послушай! Если хочешь, я могу дока… Звук удара в лицо Эндрю ни с чем бы не перепутал. Услышал, как загрохотала мебель и что-то – должно быть, ножки дивана – с протяжным скрипом проехалось по полу. – Убирайтесь! Валите к черту из моего дома! – Заткнись! – женский голос, который Эндрю уже слышал сегодня. – Грязная шлюха, заткнись! Трезвым он смог бы сориентироваться быстрее. Схватил бы что угодно, похожее на оружие, оценил бы обстановку и не стал бы ломиться в прихожую как идиот. Он протолкнулся в зазор, налетел на кого-то. Хотел ударить, но для замаха не хватило места – локоть, едва отведенный, врезался в стену, ну а потом… Металлическим холодом с силой ткнулось в голый живот, и в сознании панически вспыхнуло: «Нож!..» От живота во все стороны рванула боль – резкая, жгуче-тянущая, какой от ножа не бывает. Пробила мощным импульсом суставы и кости, обожгла каждый нерв и выплеснулась в мозг. Сведенные на пару мгновений мышцы развезло моментально, тело выгнулось, ноги отказались его удерживать, глаза резануло вспышкой, и Эндрю ослеп. – Добавь ему! – вопль разъяренной женщины. – Как следует, чтоб не встал! Он понял, что падает, но ничего не мог с этим сделать. Свалился, подкошенный электричеством, приложившись виском. Тут же получил сапогом в лицо – больно, резко, но не до хруста. Почувствовал, как холодный металл ткнулся в печень. – Не на… – успел вытолкнуть, и в следующий миг кровь в венах вскипела, тело забилось, сердце сжалось в комок. К горлу хлынула рвота. Беспомощно извернувшись под чужим сапогом, как полураздавленный червь, Эндрю умудрился перекатиться на бок, лишь бы не захлебнуться. Пока Микки и Марта кричали в глубине дома, его все рвало и рвало, и он боялся вместе с остатками скотча и ужина выблевать свои внутренности. Или что сердце встанет после еще одного прикосновения ебаной погонялки для ебаного скота. Третий раз – в горло, под челюсть. Злобное «да что ж ты никак не вырубишься!». Глотку сдавило, мозги вспыхнули жарким пламенем, и сознанию нет бы выключиться… Оно не выключилось – стало гаснуть плавно, как солнечный свет на закате, и в конце концов задернулось пеленой.

***

Четверо. Всего лишь четверо – а это немного, с этим можно было бы справиться. Особенно в тесной прихожей, в закрытом пространстве, где места для маневра достаточно, но очередями вряд ли кто-то рискнет палить. Вот только кое-кто надрался несколькими часами ранее. И через чье-то тело трижды пропустили электрический ток, едва не поджарив затуманенный мозг, превратив мышцы в тряпки. Четыре ублюдка, включая Гвен – злую, всклокоченную, с остекленевшим взглядом. Будто под дурью какой-то, с гребаной погонялкой в руках. Вторая такая же – у какого-то хрена довольно скромной комплекции. Комплекция – скромная, а удар сапогом по морде у него ого-го. Эндрю, чьи руки за спиной стянули до зудящего онемения то ли веревками, то ли какими-то тряпками, мог, чуть скосившись, увидеть свой распухший, отчаянно ноющий нос. Пытался оценить другие повреждения – не получалось. Тело после разрядов тока казалось чужим. Третий был совсем молодым – лет двадцати от силы. Коренастый, широкоплечий, в усиленной кожаной броне. Такую с первого попавшегося трупа не снимешь и не купишь задешево у торгашей. Четвертый – Рико. Эндрю таращился на него, пытался поджечь, раздавить, размазать по стене взглядом… Что угодно, лишь бы не смотреть в центр комнаты. Туда, где на смятом ковре, с блестящим от крови, заплывшим от побоев лицом лежала Марта, а незнакомый говнюк – тот, что постарше, – пыхтел, устроившись между ее широко разведенных ног. Его заросшие мелкими кудряшками ягодицы над спущенными штанами ритмично двигались, пальцы сквозь платье тискали грудь. Ту самую грудь, которую Эндрю час, два или три назад ласкал губами и языком. Одну руку Марты, отложив погонялку, Гвен прижимала к полу. Вторую, неестественно вывернутую, удерживал двадцатилетний сопляк. Рико с двуствольным обрезом стоял возле Микки, которому не только рожу разбили и руки связали, но и какую-то тряпку затолкали в окровавленный рот. Говорить больше не о чем. Слушать – нечего. Принцип «око за око» и «зуб за зуб». «Ты моего парня грохнул, мудила, – напомнила Гвен чуть раньше, пока Микки отплевывался от крови. – Общак наш вынес. Теперь твоей шлюхе конец». Без силовой брони Микки боец неважный. Истина, которую знал каждый легионер. «Братство Стали» сильно своими военными технологиями, а отбери технологии – и останется всего-навсего человек. «Я могу заплатить, – пытался уговаривать Эндрю, который очнулся связанным и с ощущением, что тело превратилось в бесполезный кусок дерьма. – У меня есть с собой деньги. И, если отпустите, я достану еще». Его монеты они обнаружили сразу же – перетряхнули рюкзак, выскребли все до дна. Рассмеялись в лицо: нашел идиотов! Никто его не отпустит, не позволит привести сюда каких-нибудь вооруженных дружков. Он не смотрел на Марту, лишь слышал ее всхлипывания и стоны в такт резким толчкам. Еще меньше ему хотелось смотреть на Микки, из чьего носа и раны под глазом сочилась кровь, стекала вниз, впитывалась в кляп и в удерживающую его повязку. Глаза блестели, налитые слезами, и это, пожалуй, было хуже всего. Первый ублюдок кончил и, напоследок зарядив кулаком по ребрам, отстранился от Марты. Натянул штаны, поменялся местами со вторым, молодым. Тот что-то вытащил из кармана, щелкнул чем-то – блеснуло лезвие. Тело перед ним дернулось, Микки у стены замычал – и Рико, от души замахнувшись, пнул его в грудь. «Нестрашно, – уговаривал себя Эндрю, наблюдая, как решительными движениями молодой режет платье, обнажая покрасневшую грудь. – Она же шлюха. Для шлюхи такое, наверное, ничего…» И его тошнило от собственной неубедительности. А может, от скотча. А может, от сотрясения мозга – он все-таки крепко головой приложился и, кажется, не один раз. Молодой трахал яростно, сдавив горло Марты, выжимая из корчащегося тела не стоны, а хрипы. Кончил быстро, вскинув стриженую голову к потолку. На этом ночь могла бы прийти к своему завершению – их всех пристрелили бы. Или затыкали до смерти проклятыми погонялками. Или прирезали бы, чтобы не тратить патроны. – Ну а теперь, – Гвен тяжело поднялась с пола. – Я этой шлюхой займусь. Микки! – от ее рева в виске заломило. – Ты будешь смотреть, мудила?! Ты! Мудила! Будешь смотреть?! – Она не виновата, – Эндрю пытался говорить громко, но голосовые связки отказывались нормально работать. Язык полудохлой личинкой едва шевелился во рту. – Она же н-ничего тебе… сука ты чертова… н-не сделала… – Расслабься, – лицо Гвен расплылось в диковатой улыбке. – И до тебя очередь скоро дойдет. Она пнула Марту по обнаженным ребрам. Сначала один раз, потом второй, третий – целясь в одно место, до треска тонких, проступающих ребер. Продолжала пинать, невзирая на визги и плач. Молодой удерживал ноги, второй, навалившись, прижимал обе руки к ковру, а Микки извивался, бился затылком в стену, мотал головой и мычал в пропитавшийся кровью кляп. Когда Гвен взялась за электропогонялку, Эндрю зажмурился. Он надеялся, что Микки поступил так же, что он не смотрит, как металл тычется в истерзанную промежность. Не видит, как выгибается в конвульсиях тело – такое податливое и красивое, которое приятно было сжимать в руках. – Не лезет! Эта сраная штука большая, не лезет! Снова треск – и запах паленой плоти. Ни стона, ни крика. Когда бьет электричеством, невозможно кричать. Но треск – это ведь хорошо? Это значит, что часть заряда уходит в воздух… – Смотрите! Шлюшка обоссалась! И еще один долгий – невозможно долгий и глухой – электрический треск. – Остановитесь… Сукины дети, твари… Остановитесь! Сука ты ебнутая, остановись! Я вас прикончу, клянусь, – Эндрю сглатывал, задыхаясь. – Глотки вам п-перережу. За яйца вас всех… Хотя ты же п-просто жалкая баба, у тебя нет яиц. Секунда глаза в глаза. – Ничего, – протянула Гвен. – Сейчас и у тебя их не будет. Микки, ты смотришь? – рывком развернулась. – Твой дружок у нас следующий. Когда с ним закончу, возьмусь наконец за тебя. Тащите сюда миссионера, устраивайте поудобнее. Укрыться от второго пинка в лицо Эндрю не смог. Он давился собственной кровью, пока его волокли в центр комнаты. Пытался встать на ноги – получил по копчику сапогом. Извиваясь, видел припухлость электрического ожога на своей обезображенной шрамами коже. Боли не чувствовал, помнил, как кто-то объяснял ему: электрические поначалу никогда не болят. Его швырнули прямо на Марту – на ее неподвижное тело. Он даже понять не успел, дышит она или нет. Не прижался ухом к груди, не прислушался к биению сердца. Его мысли другим были заняты: чьи-то руки пытались рывками стянуть с него наспех застегнутые штаны. – Держите его… Рико, ты крепче, сюда иди. А ты… следи за тем мудаком. Снова блеснул металл. На этот раз не выкидная игрушка. В руках Гвен отсвечивал переливами настоящий охотничий нож. Таким и дубленую кожу можно вспороть, и яйца одним махом отрезать… – Слышишь, урод, – зазвучал мужской голос. Крепкие пальцы ухватили за щеки, сдавили. – Твоего дружка я с корешами и правда грохнул. И догадайся, куда мы дели вашего пацана. – Что… – Эндрю не смог продолжить, от удара под дых легкие отказались работать. Тело – безвольное, как у драного паралитика, – перекатилось вбок. Молния на штанах разъехалась, нож в руках Гвен поймал яркий отблеск от люстры с висюльками-льдинками. – Если я выживу… – прокашлял сквозь панику, втянул воздух легкими, рвущимися в лоскутки. – Если выживу, вам всем конец. А если не выживу… за меня вас уроют… Рико, удерживающий его за лицо, вдруг встрепенулся, вытянулся. Секунды, чтобы восстановить дыхание, выкашлять, выплюнуть кровь. – Слышали? Вот сейчас прямо слышали? Там стучал, что ли, кто-то? – Да похер, – Гвен присела, вцепилась в пояс, ткнула ножом ниже пупка. – Наверное, клиенты этой обоссанной шлюхи. – Клиенты не стали бы так колотить. – Гвен! – вопль с улицы и грохот содрогающейся двери. – Еб твою мать! Открывай! Открывай, а то всё нахер высадим! В подтверждение слов что-то силой ударило в раму с другой стороны. – Гвен! Мы знаем, что вы внутри! Не откроешь – котельчиком угостишься! – Блядь! – нож просвистел вдоль тела Эндрю, в дюйме от обнаженной груди. – Васко! Нахер этих уродов, хватайте стволы!

***

«Да, я пришел сюда с миссией из Вайоминга. Мы хотели помогать людям, не деля их на гражданских или военных, своих или чужих. Я шел, чтобы уравновесить чаши весов. Хотел доказать своей невесте, что я могу и хочу делать что-то хорошее. А я ведь и правда могу. И хочу. Я действительно миссионер, и ты, Рико, все понимаешь правильно. Но знаешь… Есть один любопытный нюанс». – Я утешать не умею. Эндрю стоял посреди разгромленной гостиной. Рядом со сломаным журнальным столиком, в двух шагах от подсыхающей розовой лужи на скомканном, истоптанном ковре. – То есть… Я действительно не умею. Просто не знаю, что делать и говорить. Как-то раз… Его взгляд наткнулся на электрическую погонялку, которая выглядывала из-за перевернутого, изрешеченного выстрелами диванчика. За этим диванчиком двое ублюдков ночью укрывались от пуль, пока Эндрю пытался встать на ноги и хрипел, чтобы не убивали Рико, ведь с этим мерзавцем они обсудили еще не все. – Как-то раз Анита, моя девушка, рассказывала мне о своей матери. Ну, всякое. О том, чем они занимались вместе, о чем говорили, когда та была жива. А потом она вдруг заплакала. По-настоящему зарыдала. И я стоял там как полный кретин. Думал, надо что-нибудь сделать… может, обнять ее или что-то сказать… Сделать то, что все люди в таких случаях делают. Но все казалось таким… Не таким. И что-то внутри не давало пошевелиться. У меня даже рот не получилось открыть. Позже я сказал ей то же самое. Там, где я вырос, никто никого не утешал. Никогда. Понимаешь? – Эндрю смотрел в покрасневшее лицо, все еще местами перепачканное засохшей кровью. Пытался поймать взгляд, который уперся в стену, в рожицы на обоях, украшенные веером ярких брызг. – Я умею сочувствовать, но не знаю, как это показать. Нет у меня такого навыка. Ты поверишь моим словам? Микки? Поверишь? – Ну… допустим, поверю. – Тогда поверь: мне просто ужасно жаль. Это я виноват… – Ты все время так делаешь? – Микки, сидя на уцелевшем стуле, оторвал взгляд от стены. – Все берешь на себя. Думаешь, весь мир вокруг тебя одного вращается. «Я виноват», «я что-то сделал»… У тебя пунктик такой, да, дружище? Быть во всем виноватым. Ты не виноват, – он опять уставился на узоры-рожицы. – Ни в этом дерьме. Ни в том, что я у них бабки спер. И что с приятелем твоим случилось. С Октавием. Не ты заставлял меня воровать. Не ты убил Марту. Не ты сдирал кожу с его спины. Я тебе верю. Верю твоим словам. И я верю твоим поступкам. Мне сказали, что ты сделал с Рико. Ты все сделал правильно. А у меня, наверное, кишка оказалась бы тонка. Ты правда смог затолкать ему эту электрическую херовину в задницу? – Да. Но пришлось немного поработать ножом. Из складок ковра у комода выглядывала статуэтка. Обнаженный мужчина удерживал земной шар в вытянутых вверх руках, и у Эндрю внутри все сводило от необъяснимого желания незаметно от Микки подобрать эту фигурку и сунуть себе в рюкзак. – И ты подвесил его за яйца? А как… Как они выдержали? Он же здоровый! – В воздух поднял не полностью. Сохранил небольшой упор. Идея не моя была. Васко. Но я и сам что-то такое планировал. И ты знаешь… – Эндрю с секунду подумал. – Выходит, я никого не убил. Этих тварей Васко с дружками кончили. А Рико… Когда я уходил, он живым еще там болтался. Я велел его не убивать. Жаль, что другие подохли раньше. Жаль, что Гвен пристрелили. Она быстрой смерти не заслужила. – Она думала, я убил ее парня. Она не сомневалась в этом. Вот так, – Микки вздохнул. – Вот такие дела. Скоро Васко придет. Обещал принести лопату. Мы похороним Марту прямо здесь, во дворе… Знаешь, бывало хуже, – он глянул из-под отекших век. – Когда наших засыпало, было намного хуже. Я не знал, что мне делать. Думал: то ли Республике сдаться, то ли сразу руки на себя наложить… Потом отпустило. Со временем. И это отпустит. Но сейчас… Черт. Вот здесь, – ткнул себя в грудь, – очень сильно болит. Будто тисками все время сжимает. – Я знаю. Знаю, как бывает, когда здесь болит. Я с Мартой не успел как следует познакомиться, но… – Но потрахался хоть неплохо? – Ну… если по правде… да. И Эндрю умолк, не зная, как перейти к самому главному. Как сказать Микки, что на этом все не закончится – требуется еще кое-что. И немало, ведь один-единственный Эндрю Нолан не способен разорваться между городами и поселениями, не в силах все держать под контролем и одновременно решать целую кучу проблем. Можно было бы подождать, пока Микки и Васко с группой каких-то незнакомых гражданских заберут тело Марты из спальни и отнесут во двор. Пока они ее закопают – возле дома, который, конечно, стремительно обветшает, и не будет больше ни уютной гостиной, ни стейков, ни мягкого света настольной лампы… Будет всего лишь еще один мертвый дом. Можно подождать, пока Микки перестанет шмыгать разбитым, но уже подзажившим носом, дать время – пусть еще раз напьется, погуляет по пустошам, ограбит пару-тройку доверчивых идиотов, и тогда все уляжется, успокоится, вернется в проторенную колею. – Слушай, – Эндрю извлек из отсека на поясе сложенный вчетверо лист. – Тут вот такая штука… Есть список. И рисунок. Наркозный аппарат и детали к нему. У тебя тут знакомых много. Если где-то что-то такое видели… В какой-нибудь клинике, в бывшем военном лагере, в брошенном доме для беженцев или где-то еще… Мне нужно, чтобы эти штуки нашли. Где угодно. И доставили в Ниптон. Хотя бы одну, но желательно две. Сколько смогу – заплачу. – В смысле, ты хочешь… – Я хочу, чтобы ты опять мне помог. С этой штукой, – Эндрю протянул лист, и Микки его взял двумя пальцами. – Но это не главное, есть еще одна вещь. Придурок Рико кое о чем проболтался. И я уверен, в этот раз он не врал. Остальных Эндрю дождался на улице – дал Микки побыть с Мартой напоследок еще чуть-чуть. Этим утром Васко по-прежнему напоминал пожилого, но крепкого сутенера – с серьгами-кольцами, серебром в зачесанных назад волосах и чуть морщинистой, татуированной шеей. Рядом с татуировкой светлел длинный и тонкий шрам. У Эндрю на шее красовался очень похожий, разве что покороче. Старый подарок от Джастина, когда он еще называл себя Джастином и не казался настолько чокнутым мудаком. – Ну? – Эндрю кивнул, скосился на лопату, которую Васко принес, как и было обещано. Двое незнакомых мужчин и тощеватый гуль держались в стороне, а на головы всем давило грузное небо, которое вскоре как пить дать разродится очередным ливнем. – Как там Рико, не в курсе? – Не в курсе. Но если бы сдох, парни уже вернулись бы. Какой смысл труп сторожить? – Пусть до вечера посторожат. Если не сдохнет… – Эндрю дернул плечом. – Мне похрен. Могут делать с ним что хотят. Ты говорил, нам тут многие помогать готовы? – Говорил, босс, – усмехнулся. – Еще как говорил. Эти парни, – обернулся на троицу, – точно готовы. И те, которых ты с Рико оставил. И еще… До хрена кто. Если поспрашивать походить… – Так походи, – Эндрю глянул в серые глаза с лопнувшими сосудами. – И поспрашивай. Он мог бы Рико просто убить. Или не просто. Выпытать все про мертвого миссионера и Лиама Несбитта, перерезать глотку – и дело с концом. Но вокруг были люди, серьезные, суровые, незнакомые. С татуировками и шрамами, с пирсингом в ушах и бровях. Какая-никакая броня, какое-никакое оружие – не жалкие бродяги, ютящиеся на руинах Фрисайда. И не крысы, черт знает чем обдолбавшиеся, что ползают по зловонным лабиринтам коллекторов. Возможно, бывшие наемники. Или даже, чего доброго, рейдеры из остатков каких-нибудь банд. Поэтому Эндрю взялся за нож. А следом – за электрическую дубинку. В жизни бы не подумал, что из разрезанной задницы кровь будет литься потоками. Морщился, нажимая на кнопку и вдыхая вонь поджаренного дерьма. Васко сказал: «А давай его за яйца подвесим?» – и внутри ни один нерв не дрогнул. Эндрю, глядя в перепачканное красными слюнями, стянутое болью лицо, произнес: «А давай». Вечером, на площадке, к нему отнеслись уважительно – но мерещилась в каждом жесте и каждом слове нотка неуместного снисхождения. И когда обнаружили его ночью, провонявшего алкоголем, кровью и рвотой, со свежими ожогами и полуспущенными штанами, эта нотка превратилась в мощный, заглушающий все звуки, аккорд. – Кто-то знает какую-нибудь молитву? – Микки застыл над свежим земляным холмиком. Трое незнакомцев потупились, Васко покачал головой. – Я только… обрывки какие-то, – Микки морщил лицо. – Но даже не помню, откуда они. И подойдут ли сюда… Но вроде так принято, да? Над могилой читать молитву… – Господь – Пастырь мой… – Эндрю прочистил горло, кашлянул, и на него уставили все. – Господь – Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим… За углом дома, отвлекая внимание, темнело, покачивалось. Дохлую ворону с веревки никто не снял. – Подкрепляет душу мою и направляет… Направляет меня на стези правды ради имени своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что ты со мной, – нахмурился, помолчал. – Есть еще дальше, но мне кажется, и этого хватит. Я из Вайоминга, – напомнил для ясности. – Там мормонов у нас до хрена. Бывший солдат Легиона, читающий христианский псалом над могилой какой-то шлюхи, – разве можно встретить на этих руинах что-то более дикое и абсурдное? – Спасибо, приятель, – кивнул Микки. – Не ожидал от тебя. Но ты молодец. Эндрю видел это и во взгляде Васко. И в глазах остальных, имена которых еще не запомнил как следует. Он молодец – отвоевал их уважение на рассвете, и аккорды нелепого снисхождения утонули в отчаянных воплях Рико, которые эхом отзывались в окрестных горах. Прощались они по-деловому, коротко. Васко и Микки заверили: все, о чем Эндрю просил, постараются выполнить. Будет новая информация – кто-нибудь до Ниптона с ней добежит. Найдут оборудование для наркоза – организуют доставку. А что до болтовни Рико – это дело дурное, нужно тщательно все проверить, прежде чем панику поднимать. Заверяли: проверят. Обещали непременно связаться с Эндрю, как только прояснится хоть что-нибудь. Прошагав с ним полмили, обсудив все вопросы, оставили его в одиночестве рядом со свалкой кирпичного мусора и огрызком железной ограды, пики которой украшало несколько черепов. Впереди возвышались многоэтажные руины Саут-Вегаса. Расстилалась асфальтная лента, ведущая через разрушенные кварталы на юг. И когда Эндрю обреченно вздохнул, опустил плечи и свернул на дорогу к дому, с почерневшего неба посыпались крупные капли дождя.