Звезды на дне колодца

– …ведь это место напоминает прежде всего о прошлом. О том прошлом, о котором многие хотели бы просто забыть. Но забывать нельзя. Ведь без прошлого, каким бы горьким, наполненным страданиями оно ни было, каждый из нас – никто. Поэтому я стою сейчас именно здесь. На том самом месте, где шесть лет назад стоял Ланий Цезарь, провозглашая новый порядок. Я делаю то же самое, но заметьте, – Эндрю позволил себе улыбку, – по склонам этого холма сегодня не льется кровь. Отрепетированная сотню раз речь струилась из огромных динамиков и уверенно разносилась над пустошами. Старенький микрофон то и дело посвистывал и фонил, но техники заверили: лучшего не найти. Этот был обнаружен за кулисами бывшего театра на Стрипе, разобран, почищен, отремонтирован. А чтобы не выл и не скрипел, не следует наклоняться над самой стойкой и скользить по ячеистой головке губами. Устройство чувствительное – важную речь на расстоянии уловит и передаст ее всем, без АОС, что бы это ни значило. – Новый порядок, – говорил Эндрю, стараясь лишний раз не смотреть на огромную толпу внизу, то сверяясь с исписанными листками, то устремляя взгляд к горизонту, – означает не только новые цели и приоритеты, но и новых союзников. Да, я знаю, – поднял руку, почуяв неприятное волнение в толпе, – что не каждый был к такому готов. Не каждый поймет и примет это мое решение. – Я понимаю! – юношеский голос из первых рядов. – Прекрасно. Ты молодец, – Эндрю наклонился, повернул голову, и микрофон протестующе взвизгнул. – А всем остальным я сейчас объясню… Жаль, мощи его собственного голоса не хватает, чтобы объять необъятное – огромный, заполоненный народом пустырь. С микрофоном он отнюдь не так эффектен, как полураздетый Ланий с гигантским мечом в руках. – А я не понимаю! – мужской голос слева. – Ты хочешь, чтобы мы воевали против таких же, как мы! Отрепетирована была не только речь. Целый вечер ближайшие соратники главы новоявленного альянса выдумывали каверзные вопросы – и убедительные ответы на них. Этот был в числе первых, ответ на него нашелся не сразу. – Скажи, – Эндрю попытался взглядом отыскать говорящего, – ты содрал бы кожу с живого ребенка? Допустим, с мальчика лет десяти? – Это что еще за вопрос? Разумеется, нет! – А если этот мальчик носит форму и броню Легиона? – Да ремня ему всыпать и в школу отправить! Я же нормальный, мирный человек, а не какой-то там… псих. Наконец-то Эндрю его нашел. Действительно – нормальный, мирный человек на вид. Лысеющий тучный работяга преклонных лет, такого ни в рабство, ни в армию. – Значит, – Эндрю выдержал паузу, – ты уже не такой, как они. Я знаю! – он повысил голос под надрывный свист микрофона. – Знаю, что многие из них сейчас здесь. И я обращаюсь к ним. К вам, – обвел взглядом толпу и вдруг улыбнулся. – Надо же, – сказал тише, – здесь так много людей. Я и не знал. Не сотни, а тысячи человек, готовых вместе со мной строить будущее. – Это не по бумажке же!.. – Дантон яростно зашипел из-за плеча, обдав тяжелым дыханием и без того нагретый затылок. Солнце светило в спины. До заката оставалось часа два или три, и Эндрю чувствовал, как мокнет кожа под мышками и вдоль позвоночника, как влажнеет отглаженный воротник темно-серого пиждака, который, по заверениям Нисы, отлично сочетается с черными джинсами, раз уж строгих брюк подходящего размера на складе Ниптона не нашлось. – Я просто хотел… Я хотел сказать, – Эндрю откашлялся, от сухого воздуха запершило в горле. – Нашим западным гостям всегда будут рады здесь. Если они… Если вы, – снова скользнул по толпе взглядом, – придете сюда за помощью, а не за рекрутами для вашей армии мстителей. Если вы откажетесь от затеи разгромить и добить Легион. Потому что Легион, – пришлось снова повысить голос, перекрывая шум, – не чужаки. Не враги. Это чьи-то сыновья и братья. Это ваши сыновья и братья. – Моего мальчика четыре года назад забрали! – пронзительный женский крик из середины толпы. – Моего, – отозвался мужской, – позапрошлой весной! – А как же рабы?! Ведь не только парней служить забирали! На мою сестру ошейник надели, сделали ее подстилкой для легионерских собак! – Да они совсем охренели, – тихий недовольный голос по левую руку. Рядом с Эндрю на холме возле бывшего 188-го Торгового поста стоял нарядный Устин. Наверняка в самом красивом, самом торжественном своем балахоне. С застывшей кривой усмешкой, исказившей лицо. В чем-то Устин был прав. Еще прошлым летом никто не рискнул бы бросаться такими словами в адрес легионеров. Особенно в их присутствии – центурион Луций и центурион Сильван привели сотни три бойцов, построили их у скалистых склонов на пустыре. Шесть лет назад там тоже стояла красно-черная стена, и именно оттуда заметил неладное и в последний раз в жизни подошел к Эндрю старый приятель Хирк. Преданный воин, настоящий солдат Легиона. И умер он как солдат Легиона – ему не простили ошибку свои. – Рабство, – когда волнение улеглось, произнес Эндрю, – один из самых сложных вопросов. И я обещаю, что он будет решен. – Когда? – вопль из толпы. – Что там решать? Освободить всех – и дело с концом! – Их освободят, – Эндрю всем собой ощутил волны немого протеста, исходящие от Устина. Отголоски, долетевшие от черно-красной стены. – Но не всех сразу. Со временем. Постепенно. Я обещаю, что решу и этот вопрос. Но сегодня моя основная задача – не допустить бессмысленного кровопролития. Не позволить мести, отчаянью и злобе затуманить вам разум и взор. Сквозь туман не увидеть будущего, а без этого и настоящее, и прошлое теряет смысл. Это были его мысли, но не его слова. Не его. Пришлось потратить немало часов, прежде чем они перестали ворочаться и застревать во рту, подобно камням с острыми гранями. Пришлось внести сотню поправок в первоначальный вариант и добиться того, чтобы эти чужие слова не царапали глотку. Порыв южного ветра попытался смахнуть листы с речью. Пошевелил волосы, провел тенью по вытоптанной земле. Справа от Эндрю, закрепленное на деревянной мачте, колыхалось новое знамя – для него выбрали синий фон. Не вызывающе синий, не яркий, а глубокий и темный, как ясное небо после заката. И три золотые звезды, заключенные в кольцо, – как символ высоких и общих для всех устремлений. Единственное, что омрачало торжественное событие и заставляло сердце тревожно ныть, находилось чуть в стороне. Шагах в десяти от трибуны Эндрю. Оно было Сандерсом, который застыл, сунув руки в карманы простых серых брюк, и ветер трепал его свежую рубашку с закатанными рукавами, и в затылок ему били обжигающие лучи… За все то время, пока Эндрю рассказывал о фабриках и заводах, о продовольствии и чистой воде, Сандерс ни разу не шелохнулся, но можно было чем угодно поклясться: ублюдок сейчас улыбается. Он улыбается в точности как тогда, потому что гребаная история из раза в раз повторяется, и это не орбита, это – спираль. Каждый новый круг все короче, все меньше, чем предыдущие, и непонятно – то ли времени не хватает, то ли напротив – его хватит на все. – Сегодня, – в шумящий микрофон говорил Эндрю, почти не подсматривая в листы, – мы начинаем новый виток истории. Я официально объявляю о создании Альянса. И я официально говорю вам. Тем, кто пришел сюда с Запада не чтобы строить, а чтобы разрушать. Не за помощью, а за местью. Я давал вам две недели. У вас осталась одна. Я хочу мира, но, как говорил один мудрый народ, si vis pacem, para bellum. Хочешь мира – готовься к войне. Я готов. Или вы принимаете новый порядок и живете по новым законам, или убирайтесь обратно. Но помните: куда бы вы ни отправились мстить, я рано или поздно тоже туда приду. Не с гуманитарной, а с миротворческой миссией. И мои миротворцы будут вооружены до зубов. За прошлое сражаются с отчаяньем и болью. За будущее – с яростной самоотдачей. Мы готовы сражаться за будущее? – Готовы! – нестройный хор голосов. – Я не понял. Готовы? – Готовы! – прогремело над пустошами, вознеслось к небесам, долетело справа, слева и со спины – это Октавий расставил своих людей, создав вокруг Эндрю широкое заградительное кольцо на всякий случай. Васко даже притащил сюда новоиспеченную полицию и снайперов по позициям разогнал, чтобы смотрели в оба, ведь одно наивное покушение уже было. – И еще… Я вот что хочу сказать. «Слуги Марса», – Эндрю дошел до последнего листа. Отпил нагревшейся воды из стакана. Скосился на Устина, надеясь, что у того уже болит лицо от гримасы, сведшей скулы и щеки. – Вы их не понимаете и боитесь. И скажем прямо: есть за что. Но Марс – это не только грозное божество войны. Он также бог процветания и благоденствия. Он посылает великие урожаи и заставляет сожженные земли зеленеть и цвести. «…и вовсе не благодаря удобрениям из заброшенного Убежища», – напомнил о своем существовании саркастичный внутренний голос, в этот раз изображая ухмыляющегося Микки. – Поэтому, – мысленно отмахнулся Эндрю, – пусть он всех нас благословит. Всех. Каждого. Я хотел сказать напоследок, что каждая жизнь ценна. Этому меня научил один добрый и мудрый человек, который, к сожалению… «…к сожалению…» – неуверенно аукнулось в голове. – …не дожил до этого момента. Я раньше понимал это слишком буквально и в итоге сильно запутался. Ведь если каждая жизнь ценна, то как можно требовать от людей героических подвигов и самопожертвования? Как так получается, что мы чьи-то жизни размениваем на жизни других? Теперь я все понял. – Толпа снизу притихла. – Каждая жизнь ценна, потому что у каждого из живущих есть свой собственный путь. У кого-то длиннее, у кого-то короче. У одних он заканчивается на старческом смертном одре, у других – на поле боя. Или даже в бандитской драке. Но каждая жизнь, какой бы короткой или долгой она ни была, влияет на чьи-то другие жизни. Те тоже влияют на что-то, и это непрерывная, бесконечная цепь. Она не рвется и мир не рушится, потому что каждый проходит лишь ему отведенный путь. Надо быть готовыми к тому, что этот путь окажется не таким и закончится не так, как многим хотелось бы. Но каждый следует своему предназначению. Примите это, как принял я. Займите свое место. Исполните свой долг, каким бы он ни был. Можно говорить о больших государственных целях, но для каждого человека именно в этом заключается наивысшая цель. Единственная дорога, которая ведет всех нас в будущее. И… все. У меня все на этом. Спасибо. Несколько мгновений стояла знойная тишина. Эндрю ослабшими пальцами взял стакан, пригубил остатки, стараясь не хлебнуть осевших на дне песчинок, но несколько из них все-таки скрипнуло на зубах. – Да здравствует Альянс Эндрю Нолана! – одиноко выкрикнул кто-то в толпе. Из задних рядов подхватили: – Альянс! Да здравствует Альянс! – Мы за будущее! – взволновались первые ряды. – За будущее!.. – За будущее! – взревело со всех сторон, накатило горячей волной, осыпало руки и спину тысячами мурашек. Окончательно высохла глотка, закружилась на миг голова. – Новую религию мне тут не создай случайно, – процедил Устин с улыбкой, от которой в любой другой день захотелось бы застрелиться. Но Эндрю смотрел, как салютуют легионеры, и на улыбку Устина ему было плевать. На закате Васко с гордостью презентовал ему номер люкс. Настоящий люкс по меркам «Атомного ковбоя» – не просто номер, а с двумя спальными комнатами, просторной гостиной и солидным круглым столом, с холодильником, заполненным мини-баром, музыкальным автоматом в углу и работающим комбинированным освещением. Хочешь роскошную люстру с висюльками включай, не хочешь – атмосферу тепла и уюта создадут настенные светильники. Тяжелые бордовые шторы задернешь – и кажется, будто не разрушенный Фрисайд за окном, а как минимум прогрессивная столица мирного штата Вайоминг. Столица, в которой Эндрю так и не побывал, и мысль об этом вдруг отозвалась той самой тоской. Тоской по тому, чего в жизни никогда не было и вряд ли будет. От пышного празднества он отказался еще с утра. Знал: под вечер вымотается настолько, что не останется сил принимать поздравления, пожимать потные от волнения руки, читать очередные речи, придуманные на лету. Сквозь бурлящий, шумный, душный зал «Атомного ковбоя» он протолкнулся быстро: охранники помогли. Дернул за рукав Октавия: «Ты не голоден? Пошли вместе пожрем». Говорили, в «Топсе» великолепные номера. Не чета этим – есть даже элитные двухэтажные. А в бывшей обители «Белой перчатки» и вовсе не комнаты, а мини-дворцы. Но переход к статусному жилищу Эндрю решил осуществлять плавно и как можно более безболезненно. Для начала сойдет и «атомный» люкс, недавно служивший пыльным складом для невостребованной рухляди и сценического оборудования. – Ты отлично держался, – похвалил Октавий, когда они остались вдвоем. – Спокойно и твердо. Как настоящий лидер. – Это я просто… – Эндрю взглянул на свои дрожащие руки. – Три таблетки махнул. Одну в обед. Еще две – за пару часов до выступления. Тереза дала, – усевшись на непристойно мягкий диван, виновато посмотрел на Октавия. – Они от тревожности. – Три? А это не вредно? – Ну что ты, – Эндрю без аппетита скосился на поджаристый стейк, который принесли сюда явно недавно, он еще не успел покрыться гадким застывшим жиром. – Конечно же нет. Таблетки должны были действовать, но Эндрю чувствовал: отпускает. Дрожащие руки – не стоящая внимания ерунда, по сравнению с сосущим водоворотом под сердцем, с тревогой, которая забивается в глотку, с воздухом, который застревает в легких, превращая процесс дыхания в мучительную борьбу за кислород. Октавий тем временем придвинул к столу полукресло с изящной заплаткой на подлокотнике, взялся за вилку и нож. Посмотрел на свой стейк. На то, как дрожащими пальцами Эндрю пытается совладать со столовыми приборами. – Ты точно в порядке? Это не из-за таблеток? – Я… не знаю. – Вилка со звонким лязгом упала рядом с маленькими обжаренными картофелинами. – Мне просто… Пиздец. Мне почему-то просто пиздец как страшно. Он закрыл руками лицо, сделал пару глубоких вдохов. В груди стало свободнее, но спазм гортани никуда не исчез. Надо поесть. Говорят, невозможно одновременно есть и испытывать чувство паники. Может, это у передоза таблеток такой неожиданный и неприятный эффект? – Я понимаю тебя, – Октавий совершенно спокойно отпилил от стейка кусок. Отправил его в рот, прожевал, проглотил, будто ничего из ряда вон выходящего час назад не случилось. – Тебе сейчас нужно… Его прервал стук в дверь. – Ох… – на пороге застыла Ниса, одетая в симпатичное, по фигуре, строгое голубое платье. – Я прошу прощения, что помешала. Приятного аппетита. Тут мистер Дантон просил передать… Что? – ее широкоскулое лицо вытянулось, когда Эндрю кашлянул, давя смешок. – Я что-то не так сказала? – Мистер Дантон… – протянул Октавий и сделал вид, что увлечен своим ужином, как ничем другим на свете. – Да, – подтвердила Ниса. Показалось, что даже с вызовом. – Мистер Дантон велел передать, что ваша речь записана, осталось ее почистить, выровнять – и завтра ее будут транслировать по радио, начиная с восьми утра. Каждые два часа. Если вы хотите вначале ее прослушать… – Спасибо, – вытолкнул Эндрю сквозь едва сдерживаемый смех. – Не надо. Я и так ее помню почти наизусть. Что-то еще? – Доктор Вануччи спрашивал, где вы. И где, – она перевела взгляд, – господин Октавий. Сказал: «Надеюсь, они не остались наедине». Я сказала ему, что ничего не знаю о местонахождении господина Октавия. – Умница, – Эндрю широко улыбнулся. – Все правильно сделала. Он просто боится, что мы друг друга убьем. Не бери в голову, – махнул рукой, когда в глазах Нисы мелькнула тревога. – Сегодня этого точно не случится. Проигнорировал ироничный взгляд Октавия. – А еще, – расслабилась Ниса, – про вас спрашивал господин Устин. Я ответила, что вы ушли отдыхать и вряд ли примете его сегодня. Он так нехорошо на меня посмотрел… Но сказал, что тогда встретится с вами завтра на совещании. – Прекрасно. Я тебя понял. Спасибо. А теперь иди и тоже как следует отдохни. Когда дверь закрылась, Октавий поднялся. Мягко ступая по чистому большому ковру, прошел через гостиную и щелкнул запирающим механизмом. Вернулся к столу, несколько мгновений молча смотрел на Эндрю. – Мистер Дантон, – произнесли они в унисон. И расхохотались. Большая гостиная отозвалась коротким и гулким эхом. Когда он стих, Эндрю ощутил долгожданную свободу внутри. Проснулся аппетит, вернулась уверенность. Страх, конечно же, не исчез – просто забился так глубоко, откуда его пронзительный вой, похожий на сигнал тревожных сирен, слышно не было. Это нормально, убеждал себя Эндрю. Совершенно нормально испытывать страх, когда берешь на себя так много, когда от тебя зависят уже не десятки, а тысячи и тысячи жизней. Когда ты мал и ничтожен, подобен блохе в масштабах, которые даже вообразить не в силах, но деваться тебе уже некуда, и ты будешь нести этот груз. Не в ярости и слезах, а с достоинством – как тот голый мужик с земным шаром на вытянутых руках. – Я вот еще что собирался спросить, – под самый конец ужина, потягивая с одобрения Октавия легкое, не туманящее разум вино, Эндрю вальяжно развалился на комфортном диване и думал, что в роскоши, в общем-то, нет никакого зла. – Вопрос может показаться тебе странным, но… Ты веришь в Марса? В смысле, что Марс – это действительно настоящее божество? Кто-то могущественный, кто наблюдает, управляет, наказывает… – Верю, – серьезно отозвался Октавий. – А как же иначе? – Не знаю, – вздохнул Эндрю. – Просто я раньше верил. Когда был в Легионе. Но сейчас мне кажется, что это кем-то придумано. Чтобы… Чтобы нам было во что верить. Во что-то бессмертное, в отличие от Цезаря. Понимаешь? – Я рос с этим, – ответил Октавий. – Всю свою жизнь. И ты ведь сам сегодня сказал, что все мы благословлены Марсом. – Но ведь это я говорил для толпы. Для Устина еще. И для наших центурионов. Для них это важно. – Это важно и для меня. Я верю в то, что ты сказал. Я видел тысячу доказательств того, что Марс покровительствует Легиону. И раньше, и даже сейчас. Ведь кто-то должен над всем этим стоять. Кто-то, кому нравится металлический вкус войны и кто готов награждать своих воинов богатыми урожаями и процветанием. Я верю, что ты… веришь сам или нет… являешься проводником его воли. И я хочу, чтобы эта вера со мной оставалась. Будет смешно, вдруг подумалось Эндрю, если именно этим и объясняется преданность и симпатии, которыми награждает его Октавий в перерывах между кровопролитными драками. Обидно, конечно, но все равно смешно. – А ты не счел бы каким-нибудь там… кощунством… если бы я использовал его имя в своих целях? Имя и чужую веру в него. Октавий задумался, гоняя пальцем крошки по отполированному столу. – Главное, чтобы он не возражал, – выдал после минуты молчания. – К сожалению, я не могу у него спросить. Поэтому спрашиваю у тебя. Мне кажется, ты как никто к нему близок. Возможно, даже ближе, чем Сандерс. Октавий смахнул крошки на пол: – Если ты используешь его имя и у тебя все получится… Значит, великий Марс не был против. Поразмыслив, Эндрю решил, что ему такая логика по душе. Все следующее утро в главном зале «Ковбоя» совещался Альянс. Лица центурионов и Устина не лучились радостным торжеством, было поднято немало острых вопросов. Например, каким образом Эндрю Нолан собирается выполнять обещание про рабов. Неужели он правда вознамерился поставить под удар многолетние устои, четкую и отлаженную систему, доказавшую свою эффективность не раз? Эндрю заверил своих новых союзников: нет, отнюдь. Система будет работать, но подчинится принципам прежде всего трудовой сегрегации. Врачи и учителя не должны варить обеды на полевых кухнях, инженерам и финансистам не дело возиться с собаками Легиона и жариться за провинности на крестах. Их место займут другие – никчемные отбросы пустошей. Паразиты, не создавшие ничего, но уничтожившие так много жизней, что само небо определило их путь: служить новому обществу во имя искупления до самой смерти, а после нее – стать питательным удобрением для полей. Или не стать. Или это Эндрю Нолан торопит события и к такому сельскохозяйственному прорыву новое общество пока не готово. Поднимали вопрос об Аризоне – о тысячах воинов, которые остались там. И не только в Аризоне, но также в Нью-Мексико и Колорадо. Легион за пределами Невады и понятия не имеет о том, что отдельные центурии откололись и заключили союз во имя их – явно непрошеного – спасения. – Сначала, – сказал Эндрю, – нам нужна Калифорния. Там сейчас совсем неважно идут дела. Несколько месяцев назад мне сообщили, что повстанцы громят лагеря Легиона. Им удалось освободить путь на восток, создать для своих групп коридор. – Будет логично заручиться военной поддержкой легионов из других штатов, – сказал центурион Сильван, все такой же черный и до дрожи впечатляющий. – Мы можем удерживать этот рубеж. Но нашим людям на западе без помощи не обойтись. – Важно, – заявил Эндрю, – чтобы другие штаты приняли наш Альянс. – Хотел бы заметить, – вмешался центурион Луций, – что великий Ланий Цезарь может отнестись с некоторым неодобрением. К тому, что мы тут настолько поспешно создали. – Когда вы в последний раз про него слышали? – Должно быть, около года назад. Он занял все океанское побережье и вроде бы выдвинулся на север. – Там «Братство», – вспомнил Эндрю. – «Братство Стали» и Орегон. – Мы много десятилетий успешно сражались с этими обложившимися технологиями дегенератами, – недовольно напомнил центурион Сильван. – Они так уперто полагаются на искусственную, фальшивую мощь, что напрочь забыли о совершенствовании разума, духа и тела. Я уверен, что войска Лания Цезаря просто сметут их с лица земли. – Возможно, – сдержанно ответил Эндрю. – Но если бы Ланий одержал в Орегоне победу, ему ничего не стоило бы навести порядок и там, – кивнул на предполагаемый запад. – В Калифорнии. Но вместо этого там бесчинствует это Сопротивление. А консул Уалент и вовсе пропал. За все это время – ни одного письма, ни одного курсора. – Мы, – снова напомнил центурион Сильван, – отправляли туда людей. – Я тоже, – за столом шевельнулся Устин. – Искал отца. Дважды. В первый раз мои люди вернулись ни с чем. Второй раз дошли до Некрополя, столкнулись с повстанцами и поспешили назад. Опоздали. Он, – кивнул на Эндрю, – рассказал мне о Сопротивлении раньше. – Я слышал, – пробасил центурион Луций, – что вы отослали свою семью. Отправили их в Вайоминг вместе с группой миссионеров. И это случилось намного раньше, чем о повстанцах тут заговорили все. – Отправил, – холодно ответил Устин. – И что? – Чем было продиктовано это ваше решение? – нахмурился центурион Сильван. – Неужели вы были в курсе? Эндрю вдруг и сам задумался: а действительно – чем? Что там Устин говорил про «тут скоро будет небезопасно»? Он знал о повстанцах? Или не знал? – Мой сын болен. Ему была нужна помощь специалистов. В условиях, которые я сам же здесь создал, это не представлялось возможным. «Врет», – кольнуло в мозгу. Нагло и неприкрыто врет. И знает, что как минимум один человек из присутствующих это замечательно понимает. Мальчонка Устина абсолютно здоров – так Анита заявила, а лгать бы она не стала. – То есть я правильно понимаю? – у центуриона Сильвана оказалась богатая мимика, теперь он всем лицом выражал смесь нарочитого удивления с отчетливым налетом презрения. – Вы устанавливаете законы для своих последователей, но сами их соблюдать не торопитесь? – Речь шла о моем сыне, – припечатал Устин. Тот самый Устин, который и сам стал одним из первых пациентов врачей-миссионеров. – Можно подумать, это каким-либо образом… – Так, – прервал Эндрю. – Господа. Моральный облик господина Устина, конечно, преинтереснейшая тема для разговора. В любой другой день я бы сам охотно ее поддержал. Но сейчас перед нами стоят другие вопросы. Вчера мы вместе посеяли семена. Теперь важно, чтобы они дали всходы как можно быстрее… – Да хватит, – скривился Устин. – Тебе что, патетический вкус публичных речей в зубы въелся? Выражайся нормально, ты не за трибуной. – Ладно, – усмехнулся Эндрю. – Уговорил. Нам надо склонить на свою сторону то, что осталось от Легиона в Аризоне, Нью-Мексико и Колорадо. Я знаю, что на запад отправили огромную часть ваших войск. Те, что остались, уже почти год сидят без связи с высшим командованием. Значит, как и с вами, с ними можно поговорить. Объяснить ситуацию и… – Можно сделать это по радиосвязи, – перебил центурион Луций. – На дамбе рабочего оборудования полно. Мы раньше часто беседовали с центурионами Талпой и Септимом, но в последнее время из-за кучи дел… Что он сказал? «Полно рабочего оборудования»? – Господи, – простонал Эндрю, а Октавий, расположившийся напротив, прикрыл ладонью лицо, потер виски большим и указательным пальцем. – А раньше вы об этом сказать не могли? Значит, так, – мысли лихорадочно заметались. – Для начала – свяжитесь с кем-нибудь там. Хоть с кем-нибудь. Обрисуйте ситуацию. Всю, ничего не утаивая. Скажите: мы можем обеспечить войскам Легиона проход через дамбу – и по трассам до самого аванпоста «Мохаве». Нужны сотни… Нет, тысячи воинов. Чтобы от безопасного коридора по ту сторону границы с Калифорнией и следа не осталось. И плотное оцепление с другой стороны. Вдоль реки, на востоке. От Юты до… Блядь, я забыл, что там у нас на самом юге? – Там, – подсказал Октавий, – Калифорнийский залив. – Да. До него. Но для начала нам необходим прецедент. Casus belli. Вы понимаете? – Зачем он нам? – поинтересовался Устин. Центурион Луций велел: – Объясни. – Нам необходимо, чтобы повстанцы первыми на нас напали. Чтобы именно они, а не мы, нанесли первый удар. И этот удар должен прийтись не по вам, а по мне. По моим людям. Потому что, – продолжил, видя непонимание в чужих глазах, – мои люди – это простой народ. Не Легион. И не еб… не служители культа Марса. И тогда этот народ поймет… – …что те западные шавки ни хрена им не друзья, – закончил Устин. – А это неплохо. Сам придумал или подсказал кто-то? Эндрю злобно зыркнул: – Пятьдесят на пятьдесят. И вот что важно. Когда с востока сюда придут ваши, – посмотрел на центурионов, – они должны понимать весь расклад. Предельно четко. Это больше не их земля. Вся эта территория отныне подконтрольна Альянсу. А Альянсом руковожу я. Они могут присоединиться и принять новое командование… – Это твое, что ли? – усмехнулся Устин. – Ты что, правда собрался командовать Легионом? – Не Легионом. Альянсом. Я недостаточно четко выразился? Недостаточно нормально для тебя? – Я ему помогу, – негромко, ни на кого не глядя, сказал Октавий. – У меня есть опыт в таких делах. И я провел немало времени, наблюдая, как великий Цезарь осуществляет командование. – Ты что, – повернулся к нему и, кажется, совсем ошалел Устин, – метишь на роль нового Цезаря? – Я не Цезарь, – качнул головой Октавий. – Он – указал на Эндрю, – новый Цезарь. А я всего лишь его легат. После таких слов шансы Эндрю не выйти живым из «Атомного ковбоя» взлетели до облаков, пробили атмосферу, устремились в космос и затерялись в его черных далях. Воздух моментально обрел вкус горелого пластика, стал тягучим, наэлектризованным и густым. Глаза центурионов метнули молнии не хуже, чем грозовое осеннее небо. Но, как ни странно, в этот раз никто не попытался убить наглого выскочку из какого-то далекого штата. Все-таки на первом месте дела, а эмоции – полежат в стороне, подождут своего часа. К десяти утра измученный совещанием Эндрю отказался от сопровождения телохранителей и покинул наконец «Атомный ковбой». Не через парадный, а через черный ход, чтобы избавиться от навязчивого внимания публики. Прошмыгнул подворотнями, пролез через осыпающуюся цементом дыру. Побыстрее прошел переулок с вроде бы полупустыми, но отчаянно воняющими мусорными контейнерами. Остановился, уткнувшись в тупик и увидев непривычную, но смутно знакомую картину: крошечный внутренний дворик П-образного трехэтажного здания был оцеплен. Натурально оцеплен: кто-то веревку по периметру натянул – через фонарные столбы, ржавые гидранты и рассыпающиеся заградительные препятствия для уже не существующих автомобилей. Развесил на ней красные тряпочки. Тут же находилось несколько человек. Парни и девушки с точно такими же красными тряпочками на рукавах – остались от прежних опознавательных знаков сторонников Эндрю Нолана. Да, формой полицейских кое-кому придется здорово озадачиться. – Стоп, – Эндрю, приблизившемуся к оцеплению, бодрый юный служака преградил путь. – Дальше нельзя, это место преступления. – В каком смысле «нельзя»? – Нель… – парень осекся. Эндрю ощутил движение позади. Это его неторопливо нагнал Октавий, который за последнюю четверть часа ни слова не произнес. И Эндрю молчал – ну а что оставалось делать? Не орать же снова, в конце концов. Но кое-какие слова кое-кому попозже пояснить все же придется, а главное – ответить, думал ли он вообще своей преторианской башкой. – Я… – парень беспомощно огляделся, но никто не торопился к нему на помощь. С полдюжины человек чем-то увлеченно занимались внутри оцепленного периметра. Занимались с какой-то парадоксально размеренной суетой, и Эндрю сначала заметил и пересчитал их и только потом обратил внимание на два характерных объекта – трупы. – Простите, – пробормотал парень, – я вас узнал. Просто… – Ллойд, что тут происходит? – резкий и неожиданно низкий для женского голос вклинился в невнятное бормотание. – Ого, – оставаясь внутри огороженного участка, к ним приблизилась женщина. Невысокая, плотная, навскидку лет сорока пяти, с планшетом в руке и листком, наполовину исписанным. – Какие гости. Мистер Нолан, господин Октавий, – кивнула четко, по-армейски. – Капитан Вероника Диксон, полиция Нью-Вегаса. Не думала, что такой незначительный инцидент привлечет ваше внимание. – Да мы… Мы вообще случайно тут мимо шли. А что стряслось? Объяснять, как так получилось, что аж сам мистер Нолан в компании господина Октавия таскается по вонючим заброшенным переулкам, у Эндрю ни малейшего желания не было. К счастью, никто об этом и не спросил. – Да дело по сути обычное, – сообщила женщина и взмахнула планшетом. – Двойное убийство. Уличная шпана. Тела мусорщики нашли. Сами понимаете, – ее тон просел, – ребята работают, но этой шпаны здесь как блох на собаке. Всех будешь ловить – камеры под завязку забьются, для серьезных преступников места там не останется. А тому, кто это сделал, самое место в настоящей тюрьме. Эндрю бросил заинтригованный взгляд поверх ее головы – туда, где, передвигаясь по тупичку, несколько человек что-то высматривали на земле, устанавливали мелкие картонные таблички с цифрами возле красноречивых бурых пятен на пыльно-сером дорожном покрытии. Очень много пятен – местами и асфальта под ними не видно. И пахнет… Характерно так пахнет. Как и должно пахнуть – тухлым мусором, кровью, мочой, дерьмом. Но самое главное здесь – полиция за работой. Настоящая, черт подери, полиция! Прямо как в увлекательных книжках, которых Эндрю за последние годы несколько десятков прочел. И оцепление, и таблички с номерами улик, и даже настоящий капитан… Или почти настоящий. Черт знает, откуда эта серьезная дама вылезла, но уверенность ее тона внушала. – А что именно тут случилось? Драка между мелкими хулиганами? – Вряд ли, – капитан Диксон тряхнула волосами до плеч. – Когда драка – оно ведь как? Морды друг другу бьют, пырнуть кто-то кого-то может. Стреляют нервно, беспорядочно, наугад. А здесь что-то другое, я давненько такого не видела. Будем разбираться. Ага. А говорила «дело обычное». Эндрю снова попытался поверх ее макушки что-нибудь высмотреть. – Извините, – вздохнула капитан Диксон. – Я бы рада вас пропустить. Но нельзя. Сами понимаете: правила, протокол. – А у вас, как я погляжу, есть опыт? Может, она тоже детективные книги читала? Или смотрела старые фильмы, снятые до войны? – Я… Ее быстрый взгляд на Октавия от Эндрю не ускользнул. – Отвечай, – из-за плеча негромко сказал Октавий. – Проблем не будет. Даю тебе слово. – Вас поняла, – снова четкий кивок. – Состояла на службе в полиции НКР, в звании лейтенанта. В Хабе. Осенью семьдесят девятого была переведена сюда. Дослужилась до капитана, ну а потом… Потом вы знаете. Воды с тех пор немало утекло, но опыт, слава богу, остался. Шеф Васко меня сразу начальствовать определил. Вот я и… – обернулась. – Господи, Фрэнк! Ты какого дьявола топчешься прямо по трупу?! – Так не по трупу же! – отозвался плечистый бугай в растянутой футболке и дурацкой бейсбольной кепке козырьком набок. – Рядышком! Форма. Полиции нужна форма. Срочно. – Если медик потом найдет на его ребрах следы от твоих сапог… Извините, – капитан Диксон вернулась к беседе. – Этих болванов на лету всем премудростям учить приходится. Ждем вот медэксперта и фотографа, но они что-то задерживаются. О том, что ему страсть как хочется поглядеть на тела, Эндрю стеснялся сказать. Да и сам толком не понимал, с чего вдруг такой живой интерес – неужели на трупы за свою жизнь не насмотрелся? Нет, тут другое. Не праздное любопытство. В памяти одна за другой воскресали сценки из прочитанных детективов: сбор улик, показания свидетелей, отпечатки пальцев и даже экспертиза загадочной ДНК… Так необычно. Так интересно и увлекательно! Совсем не то, к чему все успели привыкнуть здесь. – Ну а… что там с телами? – любопытство усиливалось. – Посмотреть совсем-совсем нельзя? – Место преступления. Следы. Улики. Мистер Нолан, прошу понять. Да там и смотреть особо не на что. Пара изувеченных трупов. Эндрю показалось, что рядом Ллойд издал какой-то невнятный и тихий звук, очень похожий на сдержанный звук крайнего несогласия. – Ну и зрелище, – продолжала капитан Диксон, – не для слабонервных. То есть, – снова метнула в Октавия настороженный взгляд, – я, конечно, не хочу сказать, что вы из таких, просто… – Да что там? – не выдержал Эндрю. – Ну хоть в паре слов расскажите. – В паре слов, – капитан Диксон нахмурилась, потерла кончик своего длинного носа. – У одного из них, скажем так… в… Черт подери, как же это правильно выразиться… – В жопе, – негромко, но с непередаваемыми интонациями подсказал Ллойд. – Рядом, – процедила капитан Диксон. – Инородный предмет. – Какой? – округлил глаза Эндрю. – Нож. Вероятнее всего, его собственный, но это мы еще выясним. Эндрю присвистнул: – Круто… В смысле, я не совсем это хотел сказать. Он от этого умер? – Кровопотеря или болевой шок. Не исключено. Там по всему телу ранений еще тридцать-сорок. Медэксперт пусть считает и выясняет, какое было летальным. – А что с вторым? – Эндрю всматривался в скорчившиеся на побитом асфальте фигуры и пытался различить рукоять ножа. – Со вторым… Видите, – капитан Диксон указала рукой, – вон там, на кирпичах, кровавая размазня? Это его лицо. Второй жертвы. Эндрю только сейчас заметил выразительное коричневое пятно, засохшее на кирпичной стене примерно на уровне человеческого роста. Сразу и не увидел, проморгал такую примечательную деталь. Что ж, не получится из него детектив, но это по большому счету нестрашно, у него все равно другие планы на будущее. – Убийца был ростом выше, чем жертва, – добавила капитан. – И намного сильнее. Скорее всего, двое или трое убийц. Все очень быстро произошло. Тот, второй, – кивнула через плечо, – даже ствол достать не успел. Трупное окоченение еще не разрешилось, с момента смерти точно прошло больше шести часов. Но и без экспертизы могу сказать про многочисленные переломы. Руки и позвоночник изогнуты так… Я давно, – она посмотрела на Эндрю, – такого не видела. В последний раз, наверное, лет семь назад, когда тут психо торговали на каждом углу. В стимуляторном психозе и не такого натворить можно. Но сейчас психо здесь не достать, и поэтому я пока поостерегусь с предположениями. Хоть бешеного супермутанта сюда приплетай. – Ну да, – хмыкнул Эндрю. – И психо не достать, и мед-икс, и баффаут… Прямо такая редкость. Не то что супермутанты. Ладно, – вздохнул, окончательно смиряясь с мыслью, что так и не выйдет поближе посмотреть на тела. – А вы не могли бы… Ну, когда разберетесь, мне как-нибудь обо всем рассказать? Через Васко передать или… можно и лично… – Вас заинтересовало расследование? – улыбка засветилась на суровом лице. – Конечно, расскажу. Как только расследование завершится, составлю полный отчет и сразу же передам… – Лучше просто своими словами. Тогда буду ждать. И удачи с расследованием. Пока, Ллойд. С легким сожалением Эндрю покинул интригующий каменный закуток. Протиснулся под разрушенной бетонной аркой, миновал еще один ряд неопрятных контейнеров для отходов и выполз из закоулков рядом с огромным проломом – воротами Стрипа называть это не поворачивался язык. Вздохнул: сейчас его заметят жители Вегаса и начнется «Мистер Нолан! Это вы, мистер Нолан?» со всех сторон. – Интересная история, – негромко произнес Октавий, пока Эндрю морально готовился к походу сквозь оживленный район. Собирался с духом, натягивал на лицо самую искреннюю улыбку. Этого он предвидеть не смог. Того, что публичность и известность здорово сковывают движения. Без охраны – или хотя бы без личного легата под боком – по улицам спокойно уже не пройтись. – Согласен, – откликнулся. – И эта женщина. Диксон. Она мне понравилась. Совсем как… – осекся, разыскивая в памяти подходящий образ из книг. – Настоящий сыщик. Похожа на этого… – мозг усердно подбирал ассоциацию. – Шерлока Холмса. Только женщина. Преодолев секундный ступор, брови Эндрю взлетели вверх. – Хочешь сказать, ты читал? – Что-то помимо словарей и учебников по военному делу? Определенно. Удивил тебя? – Октавий улыбнулся. Эндрю и скрывать не стал: – Еще как. Сам он, впрочем, в образе Вероники Диксон сходства именно с Шерлоком Холмсом не разглядел. Хотел продолжить, поболтать минутку о великом сыщике из детективных рассказов прошлого, но ему не позволили. – Мистер Нолан? – робко прозвучало справа. – Мистер Нолан, это действительно вы? Я сегодня по радио слышала вашу речь, она была потрясающей! Он не успел подумать «началось», как действительно – началось. Пришлось основательно прибавить шагу. К счастью, рядом находился Октавий и никто не лез обниматься, пожимать руки – или что там еще делают люди при виде известных персон. Мысль о том, что так теперь будет всегда, едва не всколыхнула волну той самой, вчерашней, постыдной паники: ведь совсем не такой жизни Эндрю Нолан хотел. Лишиться простых человеческих радостей вроде спокойных прогулок по вечернему городу, расслабляющего отдыха в баре или свиданий с… Да хоть с кем-нибудь! Таких, чтобы вслед не оборачивались, не кричали «Это вы, Мистер Нолан?», чтобы не лезли, не трогали, чтобы не пытались убить. И чтобы никакой долбаной личной охраны. Неужели и этим придется пожертвовать? – Начинаю понимать Пирса, – буркнул Эндрю, быстро направляясь к участку и не забывая махать, улыбаться, здороваться. – С его новой рожей. И личностью. «Хрен знает, – думал, – как теперь жить». Октавий покинул его возле дверей полицейского участка. С чувством выполненного долга сказал: «Все, я тебя довел, дальше сам» – и скрылся в направлении военной базы. Там, знал Эндрю, его и впрямь ждало немало дел. Пару недель назад по приказу вышестоящего командования из Ниптона там расстреляли двух солдат-смутьянов. «Нехорошие разговорчики», о которых еще Васко упоминал, на проверку оказались недопустимой подрывной деятельностью и попытками отговорить новых рекрутов от участия в сомнительной авантюре какого-то выскочки из Вайоминга. Приговор Октавия был лаконичен и прост. Логичней показательно расстрелять двоих, чем потом хоронить десятки, а может, и сотни. Эндрю решение Октавия встретил без какого-либо внутреннего или выраженного протеста. Согласился: солдатикам в целом не хватает твердой руки. А уж тверже, чем у Октавия, во всем Вегасе не найдется. И слова, когда надо, он умеет верные подбирать. Этот день, помимо всеобщего узнавания и, увы, пока не всеобщей любви («Альянс – шлюхи легионерских псов!» – гласила свежая размашистая надпись на сломанном билборде возле бывшей «Гоморры»), принес немало достойных внимания новостей. Для начала Дантон, разыскав Эндрю в участке и прервав его скромный обед, заявил: главы городов слышали речь, прониклись, впечатлились, но мэр Новака заняла не самую выгодную для Альянса позицию. «Нет, – сказала она, – наш город участвовать в этом не будет». «Их город». С полсотни фермеров, ремесленников и старателей, рыскающих по руинам РЕПКОНН, пара десятков бойцов – большинство из миссии. Из Альянса. Что она себе позволяет? Увы. «Их город» – не просто какая-то там дыра. Это значимый опорный пункт на 95-й магистрали, расположенный на стратегически важном пути. По этому пути, как предполагал Эндрю, могут пройти войска Легиона из Аризоны, двигаясь к границе с Калифорнией. И никаких препятствий быть не должно. Значит, непримиримую позицию мэра придется слегка пошатнуть. Для начала – словами, а потом уже как получится. Ниса внесла это в список самых важных ближайших дел. Ближе к полудню случилось то, чего Эндрю отчаянно ждал: повстанцы отреагировали. Шугливый мальчишка-курьер – неужто прошли те времена, когда в курьеры хлюпиков не брали? – притащил очередное письмо. В нем выражалось крайнее неодобрение тем возмутительным фактом, что миссия Эндрю Нолана не желает по-хорошему разрешить досадный конфликт интересов. «Мы не приемлем ультиматумов! – гневно сообщало письмо. – Мы достаточно настрадались от военной диктатуры Цезаря и его прихлебателей. Мы стремимся к свободе, а свобода – величайшая ценность для всех людей! Твой Альянс – просто новая тирания. Он подчинен идее навязанного предназначения, но ты не можешь решать за других. Ты не бог. Это у тебя, а не у нас, осталась неделя на то, чтобы одуматься и пересмотреть свои замыслы». – Пошли на хер, – недипломатично высказался Эндрю и сунул скомканный лист в карман. Словно в дополнение к этому письму долетели вести с полей. Точнее – с аванпоста «Мохаве». Долетели с солидным опозданием: оказалось, какой-то умник в Ниптоне вдруг решил, что мистеру Эндрю Нолану не следует чересчур волноваться перед торжественной речью, поэтому важную новость придержали до лучшей поры. Лучшая пора наступила с рассветом. Стало известно: почти двое суток назад, около четырех часов после полудня, группа вооруженных людей напала на аванпост. Одновременно и к облегчению, и к легкой досаде, выяснилось, что жертв на аванпосту почти нет. Не встретив на объекте легионеров, нападающие смешались и отступили. Трое бойцов Альянса получили ранения. И только один погиб. Не те цифры, не тот масштаб, чтобы создавать из этого прецедента достойный повод для полномасштабной войны и принимать решительные ответные меры. «Хитрые ублюдки», – ругался про себя Эндрю, пока в скромной забегаловке под открытым небом недалеко от клиники Ады Штраус ему дрожащими руками наливали свежий кофе в кружку со сколотым краешком. Над головой вяло шевелился от жаркого ветра слабо натянутый уличный зонт. Личная охрана, горделиво поблескивая Пип-боями, стояла здесь же, шагах в пяти, и Эндрю как раз продумывал, куда бы их скинуть, как избавиться, чтобы вернуться в трущобы Фрисайда и прогуляться по живописным помоечным подворотням со своими мыслями наедине. Может, и на место преступления заглянуть, рассмотреть кровавую размазню на стене поближе… – Это еще что? Пропустите меня, идиоты. Прогулку по живописным подворотням пришлось отложить. – Я слышал… – Сандерс, утащив шаткий пластмассовый стул от соседнего столика, бесцеремонно уселся напротив. – Холодного чаю! – бросил через плечо. И продолжил: – Я слышал, ты планируешь отослать обеих очаровательных мисс Бланко прочь отсюда. – Планирую? – Эндрю сглотнул горячий кофе, который успел отхлебнуть. – Они уже должны были убраться. Еще не убрались? «Значит, – вывел внутренний голос, – Анита тоже слышала твою охрененную речь. Готовься, приятель. Готовься». – Нет, – сказал Сандерс. – Они все еще здесь. И я хочу, чтобы так оставалось и дальше. Наверное, события минувших суток вывели из строя какой-то жизненно важный, встроенный в голову механизм. Механизм распознавания угроз, например. Как у Пип-боя. Делящий мир на красное и зеленое, на друзей и очевидных врагов. Эндрю с неприемлемой задержкой вдруг понял, что Сандерс сегодня какой-то, черт бы его подрал, не такой. Какой-то… красный. Краснее обычного. С этими его странными интонациями, с тусклым взглядом и подчеркнуто четкими, выверенными движениями. С тревожной складкой между бровей. – И могу я спросить, в чем твой интерес? – как можно спокойнее осведомился Эндрю, прикусив негодующее «ты-то какого хрена сюда влезаешь?». – Тереза Бланко должна остаться. Вот и все. Вот и приехали, твою мать. – А почему? – еще более осторожно поинтересовался Эндрю и, от души хлебнув горячего кофе, на пару секунд прикрыл глаза, пережидая, пока обожженный язык прекратит полыхать. Главное – лицом ничего не выдать, получится глупо. – Потому что, – ответил Сандерс, – я так хочу. – Здравствуйте, мистер Нолан! – радостно проорали с другой стороны улицы, что делила Стрип пополам и выглядела так, будто бессмертна и ей плевать на все случившиеся и будущие мировые войны. В отличие от великолепно сохранившейся улицы, Эндрю бессмертным себя не считал. Он подождал, пока перед Сандерсом поставят его чай в настоящем стеклянном стакане. Убедился, что никого постороннего поблизости нет. – А допустим… Ну просто допустим, – посмотрел с ненавистью на кофе, который под лучами входящего в силу солнца остывать не планировал, только, кажется, нагревался еще больше. Надо было чай брать. Холодный чай. И не выеживаться. – Допустим, – Эндрю собрался с духом, – я не соглашусь. Не захочу подставлять их под удар, рисковать их жизнями… – Свою Аниту, – перебил Сандерс, – отправляй куда хочешь. Хоть на Венеру. Говорят, там чудесно в это время года. Жара под тысячу градусов, кислотные дожди… Но Тереза останется здесь. Она и сама желает остаться. Насколько я знаю. Его речь не звучала плавно. Фразы дробились, слова падали свинцовыми гирьками и больно стучали по голове. – Ее желания не имеют значения, – под ребрами начинала закипать злость. – Обе эти женщины дороги мне. Они – моя семья. Единственная, которая у меня есть. И я хочу, чтобы моя семья была в безопасности. – Выходит, у нас с тобой образовался конфликт. Эндрю выдержал его взгляд. Тяжелый взгляд, исключительно малоприятный. – И что ты собираешься с этим делать? – еле слышно спросил. – Ты же не станешь мне угрожать расправой, не так ли? – Физической? Разумеется, нет. Есть другие пути. После твоей вчерашней речи, мой мальчик… – Я не твой мальчик. – Не мели чушь. Конечно же мой. И я удивлен, что ты по-прежнему недооцениваешь великую силу слова. А я знаю немало интересных, играющих многогранными смыслами слов. Например, – пригубил свой холодный чай, – в паре слов могу рассказать о клейме золотого быка, выжженном на твоем пылком сердце. Твой маленький морфиновый секрет тоже умещается в несколько слов. Наш с тобой совместный проект. Рыбная ловля в Коттонвуд-Коув. Я могу облечь эту историю в потрясающие слова, которые отзовутся музыкой в душе твоего хорошего друга Устина. – Это была твоя инициатива, – сквозь зубы напомнил Эндрю. – Правда? А разве не ты меня об этом просил? Просил тоже словами. Помнишь, какими? Я помню. «Реши проблему». Verba ligant homines, мой мальчик. Слова связывают людей. Разве ты не чувствуешь, как мы с тобой связаны? «Бам, бам, бам» – гирьками по башке. – Нет, – соврал Эндрю. – Не чувствую. Я вообще едва понимаю, о чем ты говоришь. – А, – Сандерс расщедрился на улыбку, и лучше бы он этого не делал. – Ты по-прежнему туго воспринимаешь метафоры. Жаль. Метафоры – удивительная вещь. Ими я объясняю себе этот мир. Они богаче и в то же время точнее, чем обыкновенные низменные формулировки. Есть еще эвфемизмы, – он снова бесшумно глотнул. – Приведу пример. Твое тесное сотрудничество с мисс Лорой Дэвис. Или твоя трогательная дружба с моим ныне покойным сыном. Видишь? – его взгляд на мгновение ожил. – Безобидное слово. «Дружба». А как изменилось твое лицо. Эвфемизмы примитивны, но в нужное время и в нужном месте они работают. То, над чем ты здесь так усердно трудишься, ради чего готов пожертвовать едва ли не всем… Едва ли, – он подчеркнул. – Я могу уничтожить это буквально несколькими словами. Главное – верно подобрать адресат. – Но ты же… Ты же сейчас блефуешь, – цепляясь за соломинку, Эндрю чувствовал, как его неуклонно тянет ко дну. – Ты же все время был здесь. Со мной. Ты помогал мне. Ты дал понять, что заинтересован. И если ты сам все разрушишь, то… Что ты будешь делать потом? – Возможно, – Сандерс будто держал ответ наготове, – опять уйду в тень. Или с кем-то другим попробую заново. – А что, до хрена кандидатов? – Найдутся. Natura abhorret a vacuo¹. Ты разве не знал? Эндрю слушал и не верил, что все это из-за Терезы. Из-за чертовой мисс Терезы Бланко – неужели Дантон был прав? Влюбиться этот ублюдок не мог, но на привязанность… На жесткую, удушливую, ранящую, как тугие кольца колючей проволоки, привязанность он способен. Терезе надо бежать отсюда. Бежать сломя голову и сжигая мосты за собой. – Так вот, значит, как ты это делаешь, – пробормотал Эндрю, глядя в кружку с враждебно настроенным кофе. – Да, – подтвердил Сандерс. – Примерно так. – Потрясающе. Почему ты жив до сих пор? Почему тебя никто из тех, кого ты дергал за ниточки, не прикончил? – Можешь попробовать. Но разве не ты вчера торжественно объявил, что у каждого есть свой собственный путь? Свое высшее предназначение. Очевидно, я свой путь до конца еще не прошел. Прекрасный чай, – он коснулся полупустого стакана. – Освежающий. Бодрящий тело и успокаивающий дух. Выплесни эту дрянь, – кивнул на кофе. – Она вредит сердцу. Лучше выпей холодного чаю. И не заставляй меня нервничать лишний раз. Ты знаешь, – взглядом прибил Эндрю к стулу, – никому это радости не принесет. Резко поднялся – и свалил по центральной улице не прощаясь. Когда скрылся из виду, Эндрю потянулся к его стакану. Выбрал место, которого не касались чужие губы, на всякий случай пальцем стеклянный ободок протер. Аккуратно хлебнул. И впрямь намного лучше обжигающего горько-сладкого кофе: травы, что-то цветочное и приятный мелиссовый аромат. Жаль только, дух никак не желал успокаиваться, а тело вдруг вспомнило холод ошейника и его тяжесть. На мгновение Эндрю почувствовал, как смыкается вокруг горла сталь, услышал щелчок замка, который просто так уже не откроешь. Для будущего императора явно дерьмовый старт. До вечера было еще далеко, но солнце успело скрыться за громадами пустых казино. Лишь нагретый воздух и прокаленный лучами асфальт намекали на то, что знойная пора уже вовсю царит в Мохаве. Значит, нужно побыстрей озаботиться увеличением производства и простой питьевой воды, и воды для оранжерей и полей – на старых северных ранчо земля ожила, зазеленилась. Отчасти благодаря, конечно, всемогущему Марсу, но удобрения и обильная поливка тоже некоторым образом помогли. Эндрю выбрался из-за столика и вышел на центральную улицу рядом с клиникой. Помахал рукой Аде Штраус, флиртующей с охранником у дверей. Сам был здесь. Мыслями – далеко. В том лучшем мире, где чудовища от свинцовых подарков в голову умирают, а начинающим правителям можно спокойно и без охраны прогуляться по своим владениям, выпить чашу кофе или стакан холодного чая в уличном кафе. Без толпы зевак, без личного легата под боком. «Последний легат, которого ты помнишь, неважно кончил», – как бы между прочим прозвучало в голове. «Последний легат, которого я помню, принял титул и сам стал править», – Эндрю, двигаясь по дороге вдоль заполненного людьми тротуара, решил в этот раз поспорить с собой. «Ага, – хихикнуло внутри. – Только перед этим Цезарь умер. Кажется, тут оба сценария так себе». «Я не стану повторять ни один из них». «Надеешься переиграть историю?» Он надеялся. И по-прежнему не верил в судьбу. Однако у судьбы были на него свои планы: не удалось отойти от клиники и на полсотни шагов, как толпа по правую руку вдруг стремительно расступилась. Кто-то охнул, взвизгнул, грозно сверкнула сталь. – Красный! – закричала охрана. – Красный! Ложись! Откуда красный? Почему бойцы с Пип-боями раньше его не заметили? Разморенному разуму не хватило секунды – прогремела долгая, громкая очередь. Тело охранника метнулось стреляющему наперерез, заслонило Эндрю собой, раздались ответные выстрелы. И вторая очередь. Разноголосые крики толпы. – Да здравствует Западное Сопротивление! Эндрю Нолан сосет! «А вот это уже неправда», – подумал Эндрю, но как-то заторможенно, вяло. Ноги вместо того, чтобы унести будущего императора с линии огня, вдруг исчезли. Совсем. Мозг будто потерял с ними связь, в горле горячо забулькало, что-то со свистом выплеснулось под подбородком. Тело начало мягко, но уверенно оседать. Сквозь гул в ушах Эндрю услышал еще один выстрел. Одиночный. Последний. Все вокруг стало расплывчатым, бесцветным и почему-то большим. Чужие ладони на своей голове он почувствовал – ее приподняли над асфальтом. Кто-то зачем-то крепко за горло его ухватил – и высокое небо утратило синеву. Пошло мелкой рябью, посерело, обрело глубину и прозрачность, как покрытое пылью стекло. – Раны! Раны зажмите! Мистер Нолан, держитесь! – Пустите меня, я медбратом был! Эндрю успел отстраненно отметить, что негоже бывшему медбрату таскаться по улицам в рабочем комбинезоне. Место медбрата в клинике, а не здесь. Хотел сказать об этом – но понял, что даже вдохнуть не может. И тела своего не ощущает – ни боли, ни крови, хлещущей из ран. Ничего. Только холод. Чудовищный холод и непреодолимое желание спать, как от ударной дозы морфина. – Ада, сюда! Носилки! И стимы! Быстрее! Небо стремительно почернело, и Эндрю Нолан уснул.