Звезды на дне колодца

О том, чтобы встать на ноги, и речи не шло. Эндрю их просто не чувствовал – ног. Как и почти всего остального тела. Первые дни за него дышал какой-то шумный, размеренно чавкающий аппарат. Через капельницу поступали и жидкость, и питательные вещества, чтобы организм не загнулся от обезвоживания и истощения. Рядом с кроватью попискивал монитор, фиксирующий работу сердца, которое после нескольких остановок все-таки заработало. Начало само, без помощи, разгонять по парализованному телу кровь. Тогда, на улице рядом с клиникой, Эндрю поймал этим телом шесть пуль. Последствия пяти ранений были безусловно угрожающи и неприятны, но не шли ни в какое сравнение с тем, что натворило шестое. Шестая пуля пробила шею и впилась в позвоночник. Застряла в нем, повредив что-то настолько важное, что док был бледнее мела, когда Эндрю впервые его увидел. Док пытался выдавить из себя улыбку. Убеждал: все будет хорошо, но в его глазах плескалась безграничная обреченность. Эндрю хотелось рвать зубами собственные вены и выть. Хотелось – но не получалось, трубка в горле мешала. Лишь спустя несколько суток интенсивных манипуляций трубку извлекли. Дышать он нормально не мог. Каждый вдох казался героическим подвигом, никак не удавалось поймать свой собственный дыхательный ритм, уговорить тело делать это как раньше – самостоятельно и непроизвольно. От кислородного голодания сознание мутилось, темнело в глазах. «Передержали на ИВЛ, – с горечью бросила Анита. – Подключаем неинвазивную». Следующие дни кислородная маска медленно срасталась с его лицом, но получалось говорить в нее едва слышным шепотом. И первым же делом Эндрю попросил его пристрелить. Док сказал: «Ты торопишься, потерпи». Дантон – «Да ты охренел, что ли?» Анита просто заплакала, гладя его по щеке. Октавий молча покачал головой – и ушел, оставив Эндрю пялиться в бесконечно высокий, мрачно-серый каменный потолок. Лишенный возможности оглядеться из-за жесткого бандажа на шее и непрозрачных больничных перегородок, он только и развлекал себя тем, что мысленно складывал фигуры из сплетений стальных конструкций. О том, где он находится, ему сообщил, как ни удивительно, Сандерс. Явившись то ли на седьмой, то ли на восьмой день, он, стоя у кровати, ледяным тоном из-под плотного марлевого намордника произнес: – Чертов идиот. Не ты. Стрелявший. Проследил за его взглядом, сам посмотрел вверх. – Не знаешь, где мы? – спросил. – А ты угадай. Меньше всего на свете Эндрю хотелось играть в загадки. – Это «Лаки 38», – сообщил Сандерс. – Здесь такое медицинское оборудование, лучше которого на всем континенте не отыскать. Автодок невиданной модели, аппараты для поддержания жизни, целый склад очень редких лекарств. Огромный серый бункер со стальными конструкциями под потолком. Гора медицинского оборудования. Разве, думал Эндрю, «Лаки» – не казино? Какого черта все это здесь? И почему Сандерс раньше ни словом об этом не соизволил обмолвиться? – Я слышал, – произнес Сандерс, склонившись над ним, – ты не хочешь, чтобы в тебе поддерживали жизнь. Мне казалось, ты не из тех, кто быстро сдается. Возможно, хорошие новости тебя ободрят. Ты успел переступить ту грань, за которой обычная жертва становится жертвой мученической. Народ на твоей стороне. И этот народ очень зол. В список мечтаний и планов Эндрю Нолана мечта стать мучеником никогда не входила. Даже в славные армейские времена. – Твоя служба по связям с общественностью… Да, теперь у тебя есть и такая служба. Она регулярно информирует людей о твоем состоянии. Утверждает, что ты идешь на поправку. И это правда. В такую правду Эндрю не верил. Одна пуля – и он, переживший десятки ранений, прошедший немало боев, больше не верил уже ни во что. Не хотел ни с кем говорить. Не желал, чтобы к нему приходили. Строил фигуры из перекрытий и с горьким, глубочайшим отчаяньем думал, каким образом парализованный калека может совершить суицид. Просто перестать дышать не получалось, он пробовал. Стоило сознанию ускользнуть, тело, подчиняясь рефлексам, брало задачи по спасению на себя, и раз за разом Эндрю возвращался к унизительному, беспомощному существованию. Однажды не выдержал – и заплакал. Оплакивал свои несбывшиеся планы, свое будущее, цели, мечты. И домик в Вайоминге, и собаку, и детей, которых похоронил в склепе из собственных мертворожденных амбиций. Все то, что так хотел сделать – но увы, уже никогда не сделает. Идиот. Самонадеянный идиот. Ничтожество, решившее влезть в ход истории, насмехавшееся над волей судьбы и богов. Переиграть он что-то решил. Придурок! Наверное, это Марс его покарал. За кощунственные планы, за неслыханную дерзость и наглость. За то, что влез туда, где никто его не ждал. И теперь идиот рыдает, а рядом все быстрее пищит монитор – это ускоряется частота сокращений сердечной мышцы. К счастью, когда Эндрю, задыхаясь под маской, плакал и мысленно просил прощения у судьбы, вселенной, богов, рядом не было никого. Сутки он отсчитывал по визитам – им всегда предшествовал мягкий гул, скрип и звук раскрывающихся дверей лифта. Хотя Анита нередко и ночами возле его кровати дежурила. Эндрю время от времени у нее уточнял, как долго он уже валяется здесь. Терпел ежедневные манипуляции – инъекции в позвоночник, которых не чувствовал. Стимуляцию электричеством и массаж. Какие-то сложные процедуры под автодоком – долгие, растянутые на часы, в ходе которых Эндрю засыпал и видел кошмары. Та самая регенеративная терапия, на которую док возлагал немного надежд. И она не давала никаких результатов. Вплоть до тринадцатого или четырнадцатого дня, когда, проснувшись то ли днем, то ли ночью – здесь не было окон, лишь стерильный свет от настенных ламп, а внутренние часы не работали, – Эндрю вдруг почувствовал ее. Боль. Все началось с покалывания в плече. Легкого, но неприятного – будто под кожу вонзилась заноза. Глубоко-глубоко под кожу, до самой кости. На первых порах Эндрю даже не понял, что именно чувствует. И только спустя секунды до него вдруг дошло. Он ощущает свое долбаное плечо! Не целиком, лишь в той крошечной точке, куда впилась – а может, и правда впилась? – заноза. Попытался пошевелить рукой или ногой. Безрезультатно, но болезненная точка в плече разрасталась. Будто кто-то методично втыкал иголки. Или тонкие горячие гвозди вбивал, двигаясь от плеча к спине. К несчастному позвоночнику, которому не удалось пережить попадания одной маленькой сраной пули. Эндрю не знал, сколько времени с первого покалывания прошло. Возможно, час или два. А может – все пять. Но когда явилась Анита, чтобы провести стандартные утренние процедуры – проверить поступление кислорода, смочить губы влажным ватным тампоном, позволить сделать крошечный, символический глоток воды, протереть обросшее щетиной лицо, поставить капельницу, поцеловать в лоб… Он промолчал, стиснув зубы от боли. Она тем временем становилась все сильней и сильней. Следующие несколько дней боль, идущая не снаружи, но изнутри, то угасала, вместе с собою гася надежду, то появлялась снова. И уже не только в плече. Эндрю не мог спать от ощущения, будто кто-то вбивает раскаленные гвозди в его позвоночник. Тянет жилы из живого тела, поджигает спички прямо у него внутри. От острого, жгучего зуда, сползающего по спине, слезы наворачивались на глаза, но пошевелиться по-прежнему не получалось. – Это нормально? – спросил он у дока перед очередным сеансом восстановительной терапии. – Нормально? Это удивительно и потрясающе! – заверил док. И тогда Эндрю убедился, что с самого начала док врал. Он сам ни на что не надеялся и сейчас искренне изумлен. Вот уж действительно потрясающе. Следующим потрясением стала Анита с каким-то инъектором в руках. Эндрю увидел ее на какой-то-там день, когда затопленный болью разум прояснился после очередной отключки. При всем желании не получалось называть сном наполненный невнятными кошмарами полубред, прерываемый то и дело собственным стоном, рвущимся из слабой сухой глотки. Анита стояла с инъектором и что-то тихо, успокаивающе говорила. Ее фигура расплывалась из-за слез, заливающих глаза. – Сейчас, – кажется, она трогала его руку, в которой торчал внутривенный катетер. – Сейчас тебе полегче станет. – Что ты делаешь? – док выскользнул из-за ширмы. – Это морфин? Я же говорил! Нельзя! – Можно, – прохрипел Эндрю, который всю жизнь искренне верил, что способен терпеть самую страшную боль. Но эту боль он выносить не мог. Она не вспыхивала – она горела сутками, не затухая. В плечах, руках, позвоночнике – и, кажется, все-таки подбиралась к ногам. Она сводила с ума, выворачивала наизнанку не тело, но разум. Проклятое тело оставалось недвижимым куском дерьма, и не получалось сделать ничего, чтобы хоть как-то облегчить себе страдания. Ни положение изменить, ни голову себе разбить обо что угодно, лишь бы все это прекратилось. – Но почему? – спросил Анита. – Ты не слышал, как он кричал? Он кричал? Видимо, это в бреду. Когда бодрствует, даже нормально говорить не получается. – Я никогда раньше такого от него… – Я слышал, – сказал док и под жалобный стон Эндрю отобрал у нее инъектор. – Но морфин ему колоть нельзя. Он сам запретил. – Раз… Разрешаю… – прохрипел Эндрю в маску и закусил губы, чтобы сдержать еще один стон. – Прости. Не сработает, – откликнулся док. – Ты пойми одно, – наклонился над Эндрю. – Эта боль означает то, что у тебя есть шансы. И их все больше. Ты должен радоваться, что чувствуешь ее. А насчет морфина – я помню и соблюдаю наш уговор. – Н-ненавижу тебя. Монитор заходился отчаянным писком. По телу текла раскаленная лава. – Ты хочешь, – вскинулась Анита, – чтобы он умер? Сколько дней это уже продолжается? ЦНС работает на износ. Мы уже все перепробовали, и я просто не знаю… – Есть варианты, – док обращался к Эндрю. – Я в Джейкобстауне твоего химика разыскал. Он дал кое-что. Сказал, что в капельницу тебе можно добавить. Правда, есть одно но. – Насрать… Каждое чертово слово приходилось с усилием выцарапывать из затянутых туманом мозгов. Теперь горели и пальцы рук, до самых кончиков ногтей. И ногти тоже. Пылали, будто охваченные настоящим огнем. Эндрю хватало опыта, чтобы сравнивать. – Галлюцинации, – негромко произнес док. – Не обязательны, но и не исключены. И я вообще понятия не имею, что это за штука. В Джейкобстауне меня заверили, что тесты она прошла. Но результатов у меня на руках нет. Тебя это не пугает? – Меня… н-ни… ни хера уже, блядь, не пугает. Дай ее. – Хорошо, – сказал док. – Я сейчас принесу. Через три часа терапия. Готовься. Эндрю не хотел готовиться к терапии, он хотел обдолбаться и умереть. Ночью – возможно, ночью, если верить приглушенному главному свету и мягкому ночнику, который кто-то любезно принес и поставил рядом с кроватью, – Эндрю впервые по-настоящему смог поспать. Боль полностью не ушла, раскаленные гвозди по-прежнему пронзали измученный позвоночник, и пальцы горели, и кости, казалось, превратились в плавящийся металл… Но волшебный препарат сказал: «Боль – херня», и Эндрю ему поверил. Его приятно покачивало в объятиях эйфории, очень схожей с морфиновой, и боль была где-то далеко-далеко. Там, куда поплывшее сознание не дотягивалось. Эндрю под размеренный писк уснул и даже видел какие-то сны – в этот раз не кошмары, что-то забавное про Васко и какую-то смутно знакомую даму, расследующих исчезновение Нейтана. Он проснулся от прикосновения. От натурального прикосновения к своей руке. Понял: вот и они, галлюцинации. Док его предупреждал. К счастью, всего лишь прикосновение к руке, а не какие-нибудь говорящие когти смерти или Сандерс, поющий кантри в штатив капельницы, будто бы в микрофон. – Извини, – прозвучал голос рядом. – Не хотел тебя разбудить. Ты… почувствовал? Эндрю скосил глаза. В бронзовом свете ночника рядом с кроватью сидел Октавий. Сколько дней его не было? Неделю? Больше? Пожалуй, намного больше. Конечно, на кой черт сдался бывшему преторианцу парализованный инвалид с зареванной и заросшей рожей. Облепленный всеми этими датчиками, в уродской маске, с позорным мешочком для сбора мочи. – Эндрю? Почувствовал? Точно галлюцинация. Октавий сидит рядом с кроватью и держит парализованную руку инвалида в своих сильных и здоровых руках. – Вот это чувствуешь? – Октавий что-то сделал… Что он сделал? Сжал пальцы? – Ну? Чувствуешь? – Галлюцинации… – Эндрю шепнул. Закрыл глаза, чтобы снова уснуть, потому что в галлюцинациях нет никакого смысла. И вдруг он действительно это почувствовал! Чужие пальцы. И… что-то еще. «Галлюцинации…» – Ты мне там что… руку целуешь? – Эндрю приоткрыл один глаз. – А не рано? Я же еще… вроде… не император… Боль, ушедшая на второй, третий, десятый план позволила словам легче выбираться из саднящей глотки. – Здорово, – выдохнул Октавий, решивший санитарными правилами пренебречь: кусок мятой марли закрывал лишь его подбородок; уши, оттянутые лямками, забавно топорщились. – Значит, док не солгал. Тебе правда лучше. Ты встанешь на ноги. – Это тоже пока… слишком рано. Рано о таком говорить. Эндрю чувствовал. Прикосновения. Чужое тепло. Чужие волоски, щекочущие его кожу. По-настоящему. Совсем как раньше – за вычетом притаившейся боли, конечно же. – А пальцами можешь пошевелить? Эндрю напрягся. Сонный, ленивый мозг отдал приказ – «шевелитесь!». Сначала один раз, и Октавий отреагировал на это молчанием. Затем еще раз. И еще. И еще. – Ну? – хрипнул Эндрю. – Что? – А сам не чувствуешь? Шевелятся. Еле-еле. Думаю, это уже неплохой результат. Неплохой результат. Подрагивающие пальцы. Для того, чье тело еще недавно было оружием. Без химии Эндрю ужаснулся бы этой мысли, но сейчас она вызвала лишь усмешку. – Я жалок. Новый Цезарь, блядь. Ебаный новый Цезарь. Умора. – Нет, – ответил самопровозглашенный легат и осторожно уложил его руку назад на кровать. – Ты тяжело ранен. Но ты встанешь на ноги. И прежнюю форму мы вместе тебе вернем. – А что насчет этого… который стрелял… – Он вышиб себе мозги прямо там. Кроме тебя еще нескольких человек подстрелил. Двух насмерть, одного из твоей охраны. Еще четверо ранены. Вышиб себе мозги. Вот счастливчик. – Из… повстанцев? – Знаешь, – Октавий снова коснулся… Коснулся! …его руки. – Нет уверенности в том, что это они. – Но… он же кричал там… про Сопротивление… Маска, облегчающая дыхание, вдруг стала особенно сильно мешать. Эндрю захотел ее снять, пластиковые края больно впивались в кожу. – Да, – согласился Октавий. – Кричал. Помнишь капитана Диксон? Кто такой капитан Диксон? Эндрю напрягал память, разыскивая в ней это имя. События целого дня до ранения развалились на тысячи кусков, и многие куски затерялись в туманах. Эндрю помнил крики стрелявшего, но что было раньше? И что было потом? Ретроградная амнезия, воспоминания со временем восстановятся – так док заверил. – Ей поручили расследование провести, – сообщил Октавий. – И она тоже сказала, что все выглядит странно. Что-то не сходится. Но для всех остальных… Мы решили, что повстанцы – лучшая версия. Опровержения от них не последовало. – Они сказали… у меня неделя… Эндрю закрыл глаза – и его опять понесло, будто кровать, подхваченная бурными водами, заскользила куда-то по высоким волнам. Его последний день на ногах. Все какими-то обрывками, кашей из образов и разговоров. Не удавалось вспомнить подробности и выстроить правильную хронологическую цепь, но из обрывков удавалось кое-что выцепить. – Они прислали письмо. – Да, его нашли в твоей одежде. И мне передали. Там сказано, что у тебя есть неделя на то, чтобы одуматься. Неделя давно уже вышла. – И… – сквозь эйфорию пробралась тревога. – И что? Что там происходит вообще? – Там – это снаружи? В городе все спокойно. Я в Ниптон еще несколько отрядов послал. Для обороны, на всякий случай. Центурион Луций связался с легионами в Аризоне. Четыре центурии из Флагстаффа и две из Финикса выдвинулись сюда. Остальные пока размышляют, могут к ним возле границы присоединиться. Я провел операцию по зачистке базы повстанцев. Тревога ускользнула, но Эндрю попытался ее вернуть. Потому что это правильно – ощущать не уютный светлый покой, а тревогу, когда сообщают такие новости. – Сколько?.. – выдохнул. – Погибших? Семьдесят четыре. С их стороны. С нашей – двадцать семь. Раненых меньше. Пленных пока по камерам распределили. Будем использовать их в качестве рычага давления, если придется. Они утверждают, что им ничего не известно о том, кто в тебя стрелял. – Врут. – Нет. Я лично провел несколько допросов. Мне они не смогли бы солгать. Но так же было и с предыдущим покушением на тебя. И еще… были взрывы. Ночью. После того, как подстрелили тебя. В клинике Ады пострадал один из охранников, здание все еще восстанавливают. И взорвался мусорный ящик рядом с водоочистной станцией. Сильно повредило водопровод. Его уже починили, об этом можно не беспокоиться. Сопротивление объявлено террористами. – Значит… – просипел Эндрю. – Уже началось. – Да. Началось. Мы справляемся. «Пик-пик-пик», – участился сердечный ритм. И боль проявилась четче, обрела форму, смысл и значение. Эйфория потихоньку развеивалась. – Слушай… – нехотя протянул Эндрю. – Я рад… Очень рад, что ты зашел. Но сейчас мне надо еще поспать. Кажется… эта херня… возвращается. Скоро я снова буду орать. Ты иди. – Хорошо, – сказал Октавий и, приподнявшись, заслонил собой знакомый до каждого пятна, до каждого перекрытия потолок. – Брат, держись, – попросил. – Поправляйся. Для всех нас это очень важно. Эндрю закрыл и снова открыл глаза. – Подожди, – окликнул, когда Октавий распрямился, вознамерившись уходить. – Я не понял вообще. Ты что… на прощание мне… руку не поцелуешь? Октавий застыл. И, прежде чем натянуть маску, ухмыльнулся во все свои зубы: – Обойдешься. Это была разовая акция. Чтобы проверить, почувствуешь или нет. Знал бы, что почувствуешь, не сделал бы этого. Vale, брат. К предполагаемому утру пробудившаяся боль добралась до паха и поползла ниже. Оживающие нервные окончания, раскаленные докрасна, истошно полыхали по всему телу – ярко, мучительно, равномерно. Эндрю едва зубы себе не стер, скрипя ими, пока Анита заряжала новую спасительную капельницу с дозой химии. Надо будет потом… Когда-нибудь потом химику трех жареных браминов отправить. И бочку пива. Нет, две бочки. А браминов пусть будет пять. Или шесть. Или целое гребаное стадо жирных жареных браминов в награду за препарат, не вызывающий привыкания и не позволяющий свихнуться от боли. – Док готовится к терапии, – сказала Анита, усевшись туда, где ночью сидел Октавий. – Я могу пока тебе почитать. Тут письма, – она показала Эндрю пачку листов. – Люди их на ступеньки к «Лаки 38» приносят. Подарки там оставляют разные для тебя. Я подобрала несколько штук. Почитать? Эндрю моргнул – пусть читает. Позволит отвлечься от огня, полыхающего внутри. – «Дорогой Мистер Нолан, – начала Анита. – Мы с моим мужем Адамом очень переживаем за вас. Каждый день молимся Господу Богу, чтобы он помог вам поправиться, и работаем очень усердно, чтобы все ваши планы воплотились в жизнь. С наилучшими пожеланиями, Маргарет М.». Они молятся. Ну что же, пусть. Возможно, их кто-то даже услышит. – Вот еще одно. Очень трогательное. Ребенок писал. «Мистер Нолан, меня зовут Кристина Поулсон, мне девять лет. Я слышала, вас сильно ранили. Моя мама сказала, что это сделали люди, которые не хотят, чтобы мы здесь жили хорошо. Я не понимаю, почему они не хотят этого. Надеюсь, что ваши солдаты их всех убьют. Папа сказал, что много раз видел вас. Говорит, что вы сильный и молодой, должны быстро поправиться. Мы с Дженни шлем вам исцеляющий поцелуй. Выздоравливайте, мистер Нолан!» – Мило, – улыбнулся Эндрю сквозь боль. – А там что?.. – Ничего, – Анита быстро убрала один из листов вниз, к уже прочитанным. – Вот дальше… – Нет, – сипнул Эндрю. – Читай. Все. – Энди… – Читай. Она со вздохом достала спрятанный лист. Нахмурившись, пробежала по нему взглядом. – Ну? – «Надеюсь, ты сдохнешь в муках». Всего одна строчка. Без подписи. Энди… – Все нормально. Теперь дальше. Давай. Или нет… – замолчал, прислушиваясь к затухающему огню. – Погоди. Я не уверен. Мне кажется, Октавий сюда приходил… ночью. Это глюки?.. Или… – Нет. Он действительно приходил. – А… – Эндрю с облегчением выдохнул. – Хорошо. Я уже думал… Его ведь так давно не было… и я думал, что… – Он ходит сюда каждый день. Я его к тебе не пускала, потому что… Ты извини. Тебе было очень больно, ты и поговорить с ним не мог. Мне казалось, что ты не захочешь, чтобы он видел тебя… таким. – Он… черт. Спасибо. Монитор запикал быстрее. – Знаешь, – понизила голос Анита, – я беседовала с ним. Он оказался не совсем таким, каким я раньше его представляла. Я думала, он холоден, как огромная глыба льда. А он страшно переживал за тебя, хоть и старался не подавать виду. А ночью я видела, как он улыбался, когда от тебя ушел. «Семьдесят четыре погибших», – плавно проплыло в голове. Анита знает? Интересно, что она обо всем этом думает? И когда она вообще спит, если и днем и ночью следит за визитерами и состоянием своего тяжело раненного… черт знает кого. – Это, наверное, странно прозвучит, но… Я думаю, он тебя очень любит. Я тебе даже немного завидую. У меня самой никогда не было таких друзей. – Был я. – Да, – кивнула Анита. – Но ведь это совсем другое. И ты должен поправиться. Ради него. Ради меня. И вообще – ради всего, что ты тут затеял. Я понимаю, как это важно. И важно не только для тебя одного. В текущий момент куда более важным казалось то, что он снова обрел способность поддерживать диалог, не выдирая слово за словом из красного марева в голове. Эндрю воспользовался этой способностью, когда к его постели явился док – заметно оживившийся под влиянием новостей о чувствительности в конечностях. – Это прекрасно, – сообщил он, тыкая едва ощутимой иглой в подушечки пальцев Эндрю и наблюдая за реакцией. – Можно сказать, fantastico! Руку мою можешь сжать? Ситуация с ногами, впрочем, была чуть менее fantastico. Их Эндрю по-прежнему не ощущал. Лишь смутно догадывался об их существовании по набирающим силу обжигающим покалываниям где-то, должно быть, в районе коленей. Когда, отодвинув одну из ширм, безмолвные санитары переложили его на операционный стол – беспомощного, с распахнутым на спине больничным халатом, голой задницей кверху, – док взялся за шейный бандаж. – Вот сейчас осторожно, – предупредил. – Я расстегну эту штуку, надо кое-что быстро проверить. Головой не вздумай вертеть. К этому моменту боль снова утихла, а сам Эндрю покорно ждал, когда же наконец придут обещанные галлюцинации. – Неплохо, – док пальцами прощупал его шейные позвонки. – Отек спал, признаков отторжения нет. Все-таки в ослабленном иммунитете есть свои плюсы. Очень медленно поверни голову влево… а теперь вправо… Вот так. – А чего это… – наслаждаясь полузабытыми ощущениями, прокряхтел Эндрю. – В смысле… какое еще отторжение? – Тебе, – отозвался док как ни в чем не бывало, – заменили диски и два шейных позвонка. Пятый и шестой. Четвертый тоже зацепило, но не настолько сильно. – Не понял, – Эндрю поморщился, когда док закрыл бандаж и подтянул ремешки. – Как это заменили? На что? – На пластинку с записями Дина Домино, – видимо, дело и впрямь шло на лад, если док начал шутить. – На искусственные позвонки, разумеется. Не беспокойся. От настоящих не отличить. Эндрю вздрогнул лицом, когда с утробным и низким писком включился крутой автодок. – Ты сам операцию проводил? – Смеешься? – у дока и впрямь заметно поднялось настроение. – Да я в жизни туда лезть не рискнул бы. Вот этот мой приятель, – судя по звуку, хлопнул автодок по стальному боку, – проводил операцию. Я ассистировал. Модель «Марк Х», я таких даже в глаза не видел. Только в учебниках про них читал. Тесты они прошли, но в массовое производство их запустить не успели, а у этого еще дополнительные модули стоят и еще какие-то тут… – постучал по чему-то, – апгрейды. Невероятно. Никогда еще в голосе дока не звучал такой искренний, почти мальчишеский восторг. – И… – краем глаза Эндрю заметил наполненный прозрачной желтоватой жидкостью инъектор и знакомую, неприятно большую иглу. Понадеялся, что все еще не почувствует укол в позвоночник. – И дальше что? В смысле… давай только честно. Каковы шансы? – Шансы на что? – замер док. – На то… что я встану на ноги, например… – Сейчас я бы дал уже… процентов, наверное, тридцать пять. Может, и все сорок. Мне очень, очень нравится твой прогресс. – А на полное восстановление? Тишина. И бандаж опять не позволяет голову повернуть, чтобы посмотреть доку в его глаза и там прочесть правду. – На полное? Честно? – голос дока уже не был таким веселым. – В процентах… Прости, Энди. Я дал бы не больше трех. И то это очень оптимистично. С учетом вмешательства чуда и божественной воли. Эндрю выдохнул: – Блядь. Колючий ком взбух над кадыком. Глаза защипало. Даже волшебная химия не помогла: отчаянье просочилось сквозь уютную, успокаивающую пелену, ухватило когтями за горло. – Вчера… – между тем продолжал док. – Сейчас будет укол, если что. Колоть буду высоко, ближе к месту повреждения. Возможно, ты даже что-то почувствуешь. Эндрю почувствовал легкое давление выше лопаток, под краем осточертевшего бандажа. «Легкое давление – это отлично», – сказал он себе. – Вчера я говорил с Джеком Сандерсом, – сообщил док. – Мы обсуждали один вариант. Мне он понравился. Значительно повышает шансы. С трех процентов… где-то до десяти. Снова пикнуло. Автодок зашевелил манипуляторами, зашумел. – Ты что-нибудь слышал о физиологических имплантатах? – Это… типа таких, которые помогают восстановиться после попадания пули в башку? – Это одна из областей их применения, – согласился док. – Некоторые… в основном очень богатые люди устанавливают их себе просто так. Но чаще их используют в медицинских целях. После тяжелых травм, повлекших за собой полную или частичную недееспособность. Тот, что ты назвал. Логический сопроцессор. Он не только позволяет восстановиться после тяжелой ЧМТ, но также делает человека… скажем грубо: умнее. – Еще умнее… – пробормотал Эндрю под шум автодока. – И к чему ты про них заговорил? – Есть такая штука. Ускоритель рефлексов, – док подвинул к столу табурет. Уселся на него поближе к голове Эндрю. Видимо, сегодня приятель «Марк» в ассистентах не нуждался. – Она ускоряет рефлексы, что очевидно. Работает напрямую с ЦНС, обеспечивает ускоренную проводимость импульсов и отклик на них со стороны… С обеих сторон. Тело лучше отзывается на команды мозга. А информация, поступающая по нейронам извне, быстрее обрабатывается мозгом, который посылает соответствующие сигналы… – Короче, – попросил Эндрю. – Короче. При повреждениях нервной ткани, как у тебя, установка этого имплантата может благоприятно сказаться на скорости и качестве восстановления. Особенно в сочетании с регенеративной терапией, электростимуляцией, физическими упражнениями и всем комплексом мер, направленных на твое выздоровление. – Тогда в чем проблема? – голос Эндрю задрожал от надежды. – Чего ты ждешь? Ставь. – Ты не спросил о подводных камнях. В месте укола Эндрю снова почувствовал давление на позвоночник. Что-то противно защипало внутри, в костях. «И это прекрасно», – напомнил себе. – Хорошо. Какие подводные камни? – В основном, – сказал док, – никаких. Кроме того, что имплантат устанавливается на всю жизнь. Если он выйдет из строя или будет удален, твой организм, конечно, не откатится к исходному состоянию… Но последствия будут весьма ощутимы. Потребуется замена имплантата, и не факт, что она будет возможна. – Ладно, – сказал Эндрю. – Все равно ставь. – Все имплантаты имеют защиту. Но эта защита не особо сильна. Электростимуляция ей нипочем, но если ты ухватишься за оголенные провода или в тебя попадет молния, например… устройство, скорее всего, просто сломается. Ну, это в довесок к тому, что ты в принципе вряд ли выживешь после удара молнии. – Похер. Ставь. – ЭМИ-воздействие намного опаснее, чем даже мощный электроразряд. Если попадешь в зону действия ЭМИ-гранаты, с имплантатом можешь сразу же распрощаться. – Вот как… – протянул Эндрю, глядя в серый бетонный пол. – Интересно. И это касается всех? Всех этих… имплантатов? И логического сопроцессора тоже? – Безусловно, – твердо ответил док. – Я даже больше скажу. Если сгорит тот, что в мозгу, последствия будут куда более печальными, чем поломка твоего ускорителя. Не исключен даже мгновенный летальный исход. – Охренеть, – Эндрю почувствовал восхищение. Правда, до конца не понятно чем. – Круто. Буду иметь в виду. А теперь давай, ставь мне этот свой… ускоритель. – Подожди. Не все так просто, – приглушил его восторженные надежды док. Эндрю и не рассчитывал, что все будет просто. Док прав: нужно дождаться чувствительности в ногах. Убедиться, что тело в принципе работоспособно. Что сигналам, интенсивность и скорость передачи которых призван увеличить имплантат, есть куда двигаться по восстановленным нервам. В период томительного ожидания нужно где-то этот самый имплантат разыскать. К сожалению, даже у Сандерса в закромах, даже в богатом на сложную медицинскую технику казино его не нашлось. Выходит одно из двух: либо посылать людей в Вайоминг (а значит, ждать еще полгода), либо тыкать пальцами наугад. Док ткнул пальцем в карту – попал в Могильник. В вырастившую «Последователей Апокалипсиса» колыбель. Пока Эндрю от одной дозы химии до другой существовал, пытаясь ежеминутно не думать о самоубийстве, его соратники снарядили и отправили туда целый отряд. Еще один в Хаб. И в Шейди Сэндс. Надеялись, что хотя бы кто-то дойдет и вернется обратно с нужным устройством. Прорвется сквозь безопасный, мать его, повстанческий коридор. – В Ниптоне все нормально, – поменяв кислородный баллон, рассказывала Анита под ласковое химическое укачивание. – Но мне надо будет уйти. Ненадолго. На неделю, не больше. Проверить, как дела в Коттонвуд-Коув. Буду выходить на связь постоянно. Ада Штраус присмотрит за тобой, пока меня нет. – Не надо, – умолял Эндрю. – Она же тут все в розовый перекрасит… – Тереза хотела с тобой повидаться. И Чейз собирался прийти. Васко еще. И Микки с той солнечной станции. Но я им пока отказала. Чем меньше тут людей ходит, тем лучше. Твой организм сейчас крайне ослаблен. У тебя нет селезенки, а значит, очень слаб иммунный барьер. Еще не хватало тебе подцепить какую-нибудь инфекцию. – Хотелось бы знать… Во мне хоть что-то не слабое сохранилось? – Конечно, – ответила Анита. – Воля к жизни. Она у тебя очень сильна. – Даже когда я прошу задушить меня подушкой? – Даже тогда, – улыбнулась. И посерьезнела: – Октавий тоже сказал, что ты должен жить. Знаешь, таким тоном сказал… Сразу стало понятно: это не подлежит обсуждению. И я с ним согласна. – Интересно, а что… Что он будет делать, если я вдруг умру? – Мне кажется, он уже ничего делать не будет. Вообще ничего. Никогда. Поэтому ты тут не умирай, пожалуйста. Я слышала, – она плавным жестом убрала волосы с его лба. – Док без имплантата тебе три процента дает. Это мало, но больше нуля, ведь так? А я бы не три дала. А, скажем, все пять. Или восемь, ты же такой сильный у меня. Да? А уж если имплантат поставим.… – Пять… Ну да… Я прямо почувствовал сейчас… стремительный взлет. Моих шансов. Эндрю, как обычно, пялился вверх. На высокий, теряющийся в тенях потолок. На стальные перекрытия. На разноцветные светящиеся нити, похожие на неоновую паутину, тянущиеся оттуда, с самого верха, вниз. – Я вспомнил. Нити связывают одно с другим… И людей. Как слова. Verba ligant… Причины. Следствия. Мотивы. Улики и преступления… преступников… жертв… как в детективах… – Энди? – насторожилась Анита. – Капитан Диксон. Я вспомнил ее. Хочу, чтобы она пришла. Только вначале… мне надо побриться. Неприлично. Она все-таки женщина. А я тут лежу… как дикарь… «Древние римляне были весьма щепетильны в вопросах бритья, – зазвучал в голове голос одного знакомого историка. – В античные времена качество бритья служило признаком статусности, ведь посещение парикмахерских и уход за кожей лица могли себе позволить только очень богатые граждане. Что же до Римского Легиона… Там, мой мальчик, во все времена царили свои неписаные законы. Среди солдат считалось, что носить бороду – удел варваров, а с варварами Рим вел непримиримую продолжительную борьбу. Поэтому вас с младых ногтей приучали к тому, что воин Легиона должен быть опрятен и гладко выбрит. Впрочем, это не распространяется на преторианцев и высший офицерский состав». – Нет… – проскулил Эндрю. – Заткнись… убирайся из моей головы… Анита протянула руку, дотронулась до его лба. – Слава богу, – вздохнула. – Не жар. Зачем тебе капитан Диксон? – Хочу поговорить… узнать, кто стрелял… Скажи, – Эндрю смотрел в потолок. – Вот эти штуки. Которые светятся. – Лампы? Мешают? Я могу приглушить, но еще вроде не вечер. – Нити. Светятся. И шевелятся, как на ветру. Это теперь уже точно… галлюцинации? Анита несколько мгновений изучала сияющий потолок. – Да, – опустила взгляд. – На этот раз точно галлюцинации. – Ага. Красиво, – Эндрю улыбнулся под маской и устало закрыл глаза.

***

Капитана Диксон он встретил полулежа. Или полусидя. Верхнюю часть кровати приподняли, поверх ног аккуратно постелили серый плед с бахромой. Шею по-прежнему фиксировал бандаж, снимать его док поостерегся. Зато от кислородной маски Эндрю принялся отучаться за несколько дней до визита, и это далось ему нелегко. Опытным путем выяснилось, что в центре управления «Лаки 38» категорически не хватает настоящего кислорода. Да что там – казалось, его вообще нет! Эндрю сделал первый самостоятельный вдох и понял, что одного вдоха ему недостаточно. Недостаточно было и двух, трех, четырех… После десятого он сдался и попросил маску обратно. Прежде чем вернуть ее, Ада Штраус чем-то смазала его лицо. Лишь на третий день упорных тренировок Эндрю понял, что более-менее получается. Получается делать такую простую вещь, как дышать. Просто дышать – да, голова шла кругом. И одышка, как после долгого бега, мучила. Но получалось – и к визиту капитана Диксон Эндрю вполне был готов продержаться хотя бы полчаса без помощи НИВЛ на вдохе. Правда, следы от кислородной маски на коже пришлось обычной маской прикрыть. Марлевой, как у всех, кто к нему приходил. Не только из эстетических, но и из практических соображений: чтобы не подцепить никакую заразу с улицы. Зря только Ада брила его накануне. – Приветствую, мистер Нолан, – предварив свое появление грохотом лифта, поздоровалась капитан Диксон. – Рада видеть вас в… относительно добром здравии. Как ваше самочувствие? В руках она сжимала простую картонную папку, из которой выглядывали загнутые края листов. – С каждым днем все лучше и лучше, – ровно сообщил Эндрю. – Спасибо. Совсем скоро планирую выйти в народ. – Это замечательные новости. Многие уже начали поговаривать, что вы на самом деле мертвы. И что от публики это скрывают, чтобы не порождать паники и волнений. Я очень рада, что это неправда. Я могу в участке рассказать, что видела вас живым? – Разумеется, – Эндрю попытался кивнуть, но бандаж не позволил. – Сделайте это, пожалуйста. И скажите, что скоро я буду здоров. А теперь… Замолчал, выдохся. Но капитан Диксон решила, что он предлагает ей самой продолжить. – Да. Да, конечно. Вас интересует расследование по вашему делу. С чего бы вы хотели начать? Собранная. Деловая. Ни жестом, ни словом не выдала своих эмоций по поводу визита в неприступную крепость, в бывшую обитель мистера Хауса, в недра главного символа «жемчужины Мохаве». Поразительно. – С начала, – бросил Эндрю, безуспешно стараясь не замечать боль, которую в этот раз не рискнул глушить полной дозой. Не собирался галлюцинировать при капитане полиции и улыбаться, как идиот. – Кто он вообще такой? Эдмунд Фредерик Грэм. Однофамилец знаменитого на полконтинента легата, но даже на сотую долю процента не повторивший его грандиозную судьбу. Раскопать о нем удалось не так много, но для общих выводов раскопанного хватило. Сорок два года, с тридцати лет женат. Старший сын бесследно исчез еще до появления в этих краях Легиона. Младшему – восемь. И он тоже пропал. Сам Эдмунд Фредерик до Легиона работал то тут, то там – успел и вольным курьером между городами побегать, и повкалывать разнорабочим на фермах издольщиков НКР. При Легионе залег на дно, пряча от взглядов рекрутеров своего малолетнего сына. Одно время скрывался в коллекторах, затем вышел из них во Фрисайд. Перебивался чем мог, кое-как кормил семью, пока не явилась сюда гуманитарная миссия из Вайоминга. Пока Эндрю Нолан не восстановил завод, на котором жена Эдмунда работала контролером в две смены, а сам он попеременно то стоял за станком, то помогал отгружать и сортировать лом, поставляемый через бизнес-парк для сталелитейного цеха. Вроде бы был всем доволен. На заводе характеризовался исключительно положительно. Исполнителен, спокоен, хоть и не особо умен. О миссии и Альянсе ни слова плохого не говорил. – Странно… – выдохнул Эндрю, кусая себя за губу и комкая слабыми пальцами левой, пока единственной действующей, руки одеяло. – Какого черта тогда? – Мы пока не знаем, – честно созналась капитан Диксон. – Наши люди той самой ночью заявились к нему домой. Хотели поговорить с женой, но ни ее, ни сына в их доме не обнаружилось. И на заводе о них ничего не знали. В самом доме мы нашли кое-что интересное. Текст листовки Сопротивления, написанный рукой Грэма. И следы взрывчатых веществ. Но больше ничего подозрительного. Всех соседей опросили – обычная семья, ничего эдакого за ними не замечалось. – Странно, – повторил Эндрю. – В этой истории вообще немало странного, мистер Нолан. Смотрите, – она сделала несколько шагов, от ширмы до ширмы, скользнула взглядом по оборудованию. – Допустим, – сказала, – я хочу вас убить. И не просто убить, а сделать тем самым громкое публичное заявление. Разумеется, я выберу для этого людное место. Обеденное время или завершение рабочего дня. Но стану ли я стрелять в вас буквально в паре шагов от клиники? Нет, – сама ответила на свой вопрос. – Я бы выбрала для этого, например, перекресток возле «Атомного ковбоя», где вас часто видят. Или дорогу возле бывших ферм НКР, по которой всегда курсирует много народу. И близость военной базы сыграла бы на руку – убийство лидера подрывает моральный дух солдат. Логично? – Вполне, – неуклонно погружаясь в огненные пучины, выдавил Эндрю. Его веко подергивалось. – Но он стрелял в вас около клиники. И это мелочь, но мне она кажется странной. С одной стороны, он вроде бы действовал наверняка. Не просто один выстрел. Целая очередь из MP9. Оружие допотопное, но надежное. Попал в шею… Скорее всего, целился в голову и в грудь. Значит, собирался убить. Вероятно, поэтому его не смущала близость клиники. С другой – Эдмунд Грэм кто угодно, но только не профессиональный стрелок. Если он не полный идиот, то учел бы вероятность ошибки и то, что вам могут оказать медицинскую помощь. Что-то не сходится. Опять эта фраза. Правдивая фраза. Что-то не сходилось и у Эндрю в слегка затуманенной голове. – Пип-бои ваших телохранителей, – тем временем продолжала капитан Диксон, уже даже не глядя на Эндрю. Она, обняв свою папку, мерила шагами огороженный ширмами закуток, смотрела под ноги и казалась абсолютно увлеченной собственными рассуждениями. – Мне знаком принцип действия этих устройств. Вы поступили очень мудро, снабдив ими свою личную охрану. Но вот что странно – не сработал анализатор угроз. Это значит одно из двух. Первое – очевидное – в базу устройства данный тип противника не внесен. Простой работяга – что ему в этой базе делать? Второе: своим поведением он не выдавал враждебных намерений до самого последнего момента. Маркер на радаре становится красным, только когда такие начинают стрелять. – Какие? – хрипнул Эндрю. – Такие, которые… Изначально враждебно к пользователю не настроены. Вашей охране тоже досталось. Он проявил агрессию и против них. Выводы? – она остановилась в паре шагов от кровати. – Не знаю, – покачала головой. – Я пока не пришла к какому-то определенному выводу. – Но какие-то… Какие-то соображения у вас есть? Предположения там… что угодно. Делитесь. Капитан Диксон несколько секунд смотрела ему в глаза, и Эндрю был рад, что она не видит, как он грызет свои губы. Скорее бы закончить – и уплыть прочь от боли на покачивающих волнах. – Это мое личное мнение, – негромко сказала капитан Диксон. – Оно не входит ни в один официальный отчет по делу. И, учитывая текущие обстоятельства, вряд ли войдет. Я думаю… Я думаю, что этот парень не планировал вас убивать, мистер Нолан. Или планировал. Но не хотел. Я думаю, он до последнего момента решался. И подозреваю, что Сопротивление здесь ни при чем. – Его семья… – Исчезла при невыясненных обстоятельствах. До сих пор не найдена. Логично было бы предположить, что они все вместе примкнули к Сопротивлению, поэтому жена и ребенок скрылись… Или что после покушения на вас им поспешно пришлось бежать. Их вещи. Детская одежда и обувь, игрушки, платья жены. Запасы еды в холодильнике и на кухонных полках… Выглядит так, будто большая часть вещей пропала. Но в тайнике у кровати лежал «Магнум» .357 и патроны. Оружие оставили там. Вам это не кажется… – …странным? Пожалуй, – надрывным глубоким вздохом Эндрю подавил стон. Нормально. Со стороны похоже на вздох негодования или волнения. – Я прорабатываю одну версию, – доверительно сообщила Вероника Диксон. – Прорабатываю исключительно в своей голове. Я предполагаю, что кто-то мог использовать семью этого парня, его сына, которого он так любил. Использовать, чтобы заставить его совершить на вас покушение. Чтобы убить вас. И покончить с собой. Или, с учетом клиники, не убить. Если только он сам специально не выбрал это место… На самом деле тут очень много вопросов. – А кто?.. Кто мог… хотеть… – Вы в порядке? – насторожилась капитан. – Если вы устали, мы можем в другой раз закончить. – Нет, – Эндрю скрипнул зубами. – Сейчас. – Как вам будет угодно. Постараюсь короче. Моя личная версия, которая не попадет ни в один отчет. Это не Сопротивление. Сопротивление не стало бы подставлять какого-то заводского трудягу. Они сделали бы все сами, выбрали бы на роль убийцы кого-нибудь из своих. И сделали бы это где угодно, но только не под стенами клиники. Кто-то, кому это было выгодно, использовал Грэма. И спровоцировал ваших людей на ответные шаги против конкретного… но вряд ли замешанного в этом деле врага. Полагаю, его жена и ребенок тоже давно мертвы. Но я, разумеется, могу ошибаться. У меня нет никаких доказательств, лишь подозрения и… интуиция, если позволите. И моя интуиция говорит: Запад здесь ни при чем. Это сделал кто-то из своих. Из ваших. Здесь, в Вегасе. Я даже… Признаюсь честно, я даже подумывала на вас. Но сейчас, – она окинула его взглядом, – я вижу, что это маловероятно. Вы нашли бы более аккуратного исполнителя. Если только в ваши планы не входил очень продолжительный отдых. Эндрю криво усмехнулся: – Клянусь. Это точно не я. – Тогда подумайте. Присмотритесь к своим людям внимательно. И к союзникам. Кто-то из них хотел вас убить. Или нет. Здесь очень много вопросов, я предупреждала вас, мистер Нолан. И вот… Вот еще, – она положила папку у Эндрю в ногах. – Это отчет по тому делу с двумя трупами во дворе. Не совсем официальный отчет. Тут я своими словами, как вы просили, изложила ход расследования и неутешительные результаты. Увы, убийцу пока что найти не удалось. К сожалению, это были не последние жертвы, изувеченные подобным образом. В общем, я обещала вам рассказать. Здесь вы все найдете. Надеюсь, история расследования немного скрасит ваши будни в этом… – она огляделась. – Я даже не знаю, как это назвать. В любом случае, желаю вам скорейшего выздоровления, мистер Нолан. Не провожайте, дорогу до лифта я помню, она тут одна. Едва звук ее шагов стих, а лифт низко проскрипел своими дверями, из-за ширм показался док. С постным лицом, капельницей и недостающей дозой обезболивающего наготове. – Слышал? – спросил Эндрю, пока док возился с системой. – Слышал. – Что думаешь? – Думаю… Не дай боже она права. – Да, – признал Эндрю. – Сделай для меня кое-что. Позови сюда Сандерса. Где бы он ни был. В любое время. Я хочу видеть этого ублюдка здесь.