Звезды на дне колодца

Они погибли. Намир и таинственный Бун, в память о котором не осталось ничего, кроме смазанного, нечеткого образа сломанного вояки, до капли иссушенного Мохаве. Когда Эндрю рассказали, что снайперов, выступивших дуэтом во время визита Лания Цезаря на базу близ Юджина, отряды Легиона схватили, пытали, а потом, разумеется, казнили, он попытался вызвать в себе сожаления о смерти Намира. Не смог. Намир будто выпал из цельной картины происходящего лишней, уже не нужной деталью. Тем, кто исполнил свой долг, определенный судьбой и всевидящими богами. Он завершил свой путь, успев проложить дорогу для чего-то нового и несоизмеримо большего. Хотелось лишь верить, что он не сильно мучился перед смертью. – Союзники пока никак это не комментировали, – сказал Октавий, сверкая золотыми нашивками на плечах. – А если хочешь знать мое мнение… – Хочу. – По Ланию горевать не стану. Вопрос лишь в том, кто теперь займет его место. – Я, – просто ответил Эндрю. – Это буду я. Любимый сын Марса. Говорят, младших детей всегда любят больше, а он самый младший – натуральный сопляк. И, по всей видимости, единственный оставшийся на этих выжженных солнцем землях. С ядерными ракетами было бы, конечно, проще, но он справится и без них. И без Сандерса справится, если потребуется. Но сначала – разобраться с рядом мелких проблем. Из Разлома любимый сын Марса вернулся похожим на раздавленного червя – образ, подкинутый Микки, пришелся как нельзя кстати. Казалось, в его теле не осталось костей и вся конструкция держалась на чистом баффауте, который приходилось глотать каждые два-три часа. Стоило пропустить прием – мышцы начинало крутить в таких мощных судорогах, что перед глазами белело. Руки тряслись, как у дряхлого старика, бессильные пальцы даже бутылку с водой не держали. Голова раскалывалась, снова и снова напоминала о себе тошнота. Устраиваясь холодными ночами на привал, Эндрю глотал таблетку, вырубался – и просыпался от боли. Еще одна доза – еще один короткий период сна, с горьким химическим вкусом на языке, который ни водой, ни едой перебить невозможно. От детоксина он отказался: не стоит переводить добро, ведь до северного опорного пункта шагать еще и шагать. И, пока в рюкзаке лежит неумолимо пустеющая банка таблеток, Эндрю кое-как способен передвигаться. Пусть и не без помощи своего крошечного отряда, лишившегося снайпера по пути. Это было чертовски некстати. Снайпер – его звали просто Спайк – уверял: силы его собственных мышц хватит, чтобы протащить через Разлом и груду неотзывчивого железа, и уважаемого мистера Нолана на плече. Сотню раз, превозмогая милю за милей на новом, незнакомом, пути, Эндрю думал о том, чтобы бросить здесь этот свое отслуживший танк, а потом долго извиняться перед Микки, убитым горем… Или засунуть в броню кого-то другого. Кого-то, кому без наркотиков хватит сил совладать с системой умерших сервомоторов и скрипящих от песка сочленений. Когда угодили в засаду – и это точно была засада – меченых, снайпер погиб. И огнеметчик тоже – мощи отряда уже не хватало, чтобы дать тварям Разлома достойный отпор. Опаленный плазменным взрывом Джим Уорд, уже однажды ослушавшийся приказа и поведший бойцов по следам командиров в глубины Разлома, решительно заявил: Эндрю остается в броне. Электроника приказала долго жить, но оболочка по-прежнему пуленепробиваема, и даже если придется волоком его волочь – плевать. Главное, чтобы лидер Альянса выжил. Остальное неважно. За прямое неподчинение он готов ответить потом. Он не знал. Ни Джим Уорд, чей подбородок и щеку теперь украшал, склеив губы в уродливую массу, подзаживший ожог, ни угрюмо молчащий техник, ни тем более Паркер – везучий и живучий, мать его, идиот – не знали, что одной из целей в Разломе Эндрю Нолан достиг. Одну из поставленных перед собой задач – выполнил. Это стоило потраченных жизней, потому что сотни тысяч, а может, и миллионы были таким образом спасены. Если бы не эта мысль, Эндрю никогда не выбрался бы из Разлома. – Мы возвращались другим путем, – рассказывал он Октавию, пока из второго пакета за день в его вены вливался коктейль, призванный избавить от последствий неумеренного приема баффаута. А заодно и винта, и психо, две дозы которого Эндрю растянул аж на четыре дня. – Через туннель не рискнули, это было равносильно самоубийству. Вышли через каньон на северо-западе. Я видел там рядом целую площадку с винтокрылами. Мне кажется, некоторые из них еще могут летать. Между ними бродили детеныши когтя смерти. Они такие мелкие и совсем неопасные с виду. Мы их не тронули. Побоялись, что на их крики мать прибежит. Или сразу оба родителя. – А Сандерс? – спросил Октавий. – Сандерс… – Эндрю откинулся на свернутый рулоном матрас, благодаря которому узкая койка превращалась в кресло со спинкой. – Он к нам присоединился потом. Мы остановились передохнуть перед последним рывком, и он подошел как ни в чем не бывало. Мне кажется, он все время за нами шел. И ничего не делал, просто смотрел, как мы там плетемся и расчищаем для него дорогу. В стычки не вмешивался, даже когда его помощь была нужна. Он со мной почти не говорил, только показал, с какой стороны до моста можно добраться. Черт, – усмехнулся. – Я помню, как мы переползали по балкам там в темноте. Я ни хрена не соображал из-за химии. Был уверен, что сорвусь. Буквально в паре миль от опорного пункта. Вот так тупо сдохнуть было бы… да просто смешно. Он рассказал Октавию, как они – четверо грязных, до зубов вооруженных бродяг, перемазанных в чужой и своей крови, и с трудом удерживающийся на нечувствительных подгибающихся ногах Эндрю Нолан – выбрались к северному КПП Калифорнийского южного фронта. Как застыли, ослепленные светом прожекторов, и на командное «Стоять! Кто такие?» не сразу нашлись с ответом. – Ты подобрал для меня очень хороших бойцов. Настолько хороших, что им даже было плевать на мои приказы. Я велел Джиму выжидать до утра, а он подождал часа три и повел отряд сквозь пещеру. Без них я сам обратно не дошел бы. Мне жаль, что почти все они остались там. Он помнил это странное чувство – будто из холодного ада вернулся к живым, и все вокруг было таким неестественно теплым, реальным, дышащим. Настоящим. Вот только за неделю в аду он привык к смерти, дремлющей в темноте мертвых зданий, к нестихаемому свисту ветра в ушах, оттеняющему застывшее под опаленными небесами безмолвие. Октавия разыскали и известили по рации почти сразу же, но больше суток прошло, прежде чем единственный легат Альянса добрался до северного опорного пункта. За это время Эндрю так и не смог до конца поверить, что вокруг – реальный мир. Все эти наспех возведенные бараки, ряды брезентовых палаток, полевые кухни, караульные вышки, тренировочные площадки, заполненные оружием и провиантом склады… Он вернулся, но какая-то его часть осталась в Разломе. И какую-то часть Разлома он принес с собой в этот мир. – Почему ты мне про ракетные бункеры сразу не рассказал? Эндрю усмехнулся. Да если б он только знал, что именно рассказывать и какие давать обещания. «Я собираюсь взорвать пару ракетных бункеров, чтобы никто больше не смог украсить землю гигантским фонящим кратером»? «Я собираюсь стать повелителем огненных смерчей и радиоактивных бурь»?.. Неизвестно, что сказал бы Октавий на любую из этих истин, не додуманных до конца. – Ты хотя бы ответь на вопрос, – Октавий опустился на кровать рядом с Эндрю. – Это все того стоило? – Да, – без колебания. – Стоило. – Невзирая на то, что имплантат ты не нашел? Эндрю взглянул на свои несчастные ноги, скрытые под коричневой тканью чьих-то застиранных брюк. После нескольких дней на баффауте и нагрузок, которые даже здорового в могилу сведут, ноги сказали: «С нас хватит» – и прикинулись, будто их нет. Лишь изредка напоминали о себе острой ломотой и затихающими судорогами. – Это было не главное. Я себе не простил бы, если бы восемь парней погибли из-за одного сраного имплантата. – Ясно, – сказал Октавий и резво вскочил, едва кто-то постучал в хлипкую дверь, сколоченную из старых досок. Фронтовой врач пришел проверить состояние важного гостя. Вместе с тем и капельницу отключить. Помогла промывка или нет – это время покажет, но одно успокаивало: от баффаута не бывает зависимости на всю жизнь. – Как там Джим Уорд? – поинтересовался Эндрю. – Отдыхает после операции. Удалили излишки рубцовой ткани. Ожоги глубокие, крупные сосуды скальпа повреждены. Нужен анастамоз, но здесь такую операцию некому провести. – Он до Вегаса продержится? – Разумеется, мистер Нолан. Его жизни ничто не угрожает, он в сознании и на ногах. От десятка бойцов Октавия осталось лишь два. Джим Уорд и техник Эндрю Кистлер. Тезка, выходит. Паркер, получив от Эндрю в подарок дорогостоящий оптический имплантат, с завидным энтузиазмом рассказывал всем и каждому, как мистер Нолан спас ему жизнь, как он щедр, добр и великодушен. На вопрос о потерянных пальцах отмахивался – ерунда, мол, несчастный случай. Улыбался, метался по лагерю радостным взбудораженным псом, а потом вдруг исчез. Его видели на дороге, ведущей к каньону Ред-Рок. Ну и черт с ним. Пусть валит. В его же интересах свалить, пока у банды Устина не возникли к нему вопросы, потому что Сандерс все же прикончил ту прыткую троицу. Трех беглецов, так некрасиво смывшихся из-под носа в ШПУ Эштона, Сандерс прикончил, пока Эндрю валялся в отключке. Эти уроды их выследили. Каким-то чудом прошли через пещеру, сложенную из упавших домов, без проблем миновали зачищенный лагерь меченых, но опоздали буквально на четверть часа. К моменту, как они подобрались к бункеру, все было кончено, а Сандерс, кажется, вышел навстречу им в не самом благожелательном расположении духа. Два тела валялись недалеко от входа. Третьего Эндрю не видел, но и без наглядных свидетельств все было ясно. Теперь Устину предстоит держать ответ. Придется найти крайне убедительные объяснения тому, что его люди не просто оказались в Разломе, но еще и приперлись на свою беду к системе управления запуском МБР. Вряд ли по наитию, да и дороги сложно было перепутать. Разве что любопытство в могилу свело. Решили проследить и выяснить, что Эндрю Нолан забыл в Разломе? Ну да, конечно. – Знаешь, Устин… – начал говорить Эндрю, едва дверь закрылась за медиком. – У меня для тебя две новости, – произнес Октавий одновременно с ним. Короткая игра в гляделки. – Ладно, – сдался Эндрю. – Давай ты первый. – Хорошая новость. Сильвия вернулась. – Сильвия? А это… Стоп, Сильвия? – Эндрю вытаращил глаза. – Ого! А… – Пришла в Вегас с остатками группы, которую я отправлял в Могильник. Принесла тебе имплантат. Говорит, разыскать его было непросто. Он улыбался – почти незаметно, едва-едва. А Эндрю, вцепившись в одеяло, сидел и пытался протолкнуть сквозь окаменевшую глотку хотя бы маленький глоток воздуха. Сильвия. Чертова Сильвия мало того что жива, так еще и вернулась в Вегас. И не просто вернулась – а с гребаным имплантатом! «Как хорошо, что ты взорвал бункеры. Иначе сейчас сожрал бы себя», – внутренний голос, как всегда, сражал наповал прямолинейностью. – Охренеть. – В груди снова расправила крылья надежда. – Так значит… боги от меня не отвернулись… – Я договорился встретиться с ней, как только ты вернешься в Нью-Вегас. Правда, я не думал, что ты будешь возвращаться этим путем. – Радует, что ты вообще верил в мое возвращение. – Я не верил. Но очень надеялся. – Под тяжелым взглядом Октавия Эндрю стало не по себе. – И я все еще злюсь. Ты опять не посвятил меня в свои планы. Рисковал жизнью и… обдолбался там, как какой-то… profligatus и наркоман. – Мне очень жаль, что я снова тебя разочаровал. Я заглажу свою вину, – пообещал Эндрю. – Каким образом? – Встану на ноги. А потом, во время какого-нибудь спарринга, ты отыграешься на мне за все. После недолгого молчания Октавий серьезно кивнул: – Ловлю тебя на слове. Теперь вторая новость. В последнее время нас тут крепко теснят. Сопротивление обстреливает наши южные позиции из минометов. Несем потери. Людей по-прежнему не хватает, подмога прибудет лишь на следующей неделе. Через сутки после того, как ты ушел… Эндрю слушал, чувствуя, как тает радость. Октавий говорил о вещах, которые, как назло, напоминали о том, что МБР с начинкой из урана и плутония – это, черт подери, самый весомый аргумент на свете. Приведя его, можно было бы не только положить конец этой войне, но и предотвратить любые вероятные войны в будущем. «Кроме ядерной». Эндрю молчаливо согласился: да. Кроме ядерной. Октавий поведал: примерно неделю назад, пока Эндрю с тогда еще полным отрядом бодро шагал к Разлому, группа повстанцев основательно вломила по одному из южных ОП. Помимо погибших и раненых, были еще жертвы: заложники. В плен угодили двенадцать солдат, один повар и один курсор, приписанный к дислоцирующемуся поблизости Легиону. Требования Сопротивления были просты: они готовы обменять четырнадцать этих на полсотни своих, томящихся в камерах полицейского участка после разгрома базы-Убежища. Когда Октавий послал их к черту, смягчили требования. Пусть не полсотни, но двадцать восемь. За одного бойца Альянса – два члена Сопротивления. – Я согласился, – сказал Октавий. – Мне это показалось политически верным решением. Хотя, будь моя воля, я бы их еще раз к черту послал. Когда из Вегаса в спешном порядке пригнали пленных, выбранных практически наугад, Октавий присутствовал лично. Именно он заметил среди изнуренной заключением и допросами толпы знакомое лицо. – Это моя вина, – каялся. – Такого поворота я не предусмотрел. Никто из участка Нейтана вживую не видел… – А он что, язык проглотил? «Откусил», – съехидничал внутренний голос. – Сам сказать не мог, кто он и откуда? – Он… В общем, он не говорит. Ни со мной, ни с врачами, ни с кем. Только и делает, что пялится в одну точку. Я не видел его в том Убежище. Знал бы, что его вместе с прочими взяли в плен… Эндрю озадаченно поскреб лоб. Так вот, значит, куда исчез одноглазый парнишка – на базу Сопротивления. После одного плена тут же угодил в другой. Вряд ли вообще понял, что произошло, а если и понял, то, скорее всего, не обрадовался. – Я с Васко связался. Он своих там как следует расспросил. Двое признались, что припоминают, как какой-то парень в первые дни заикался о миссии. Но этому не придали значения. Никто ему не поверил, его допрашивали, как и остальных. Я там, – поморщившись, кивнул в неопределенном направлении, – у этих поинтересовался. Один сознался: парня увели со стволом у виска. Сказал, что из-за нас прекратились поставки медикаментов и сырья от Лоры Дэвис. Решили, что будет справедливо шамана-целителя у нас забрать. И снова несет дерьмом от истории с Лорой Дэвис. Неудивительно. – Шамана-целителя? Он так и сказал? Октавий подтвердил: именно так сказал, этими самыми странными словами. И хоть бы одна сволочь созналась, что мальчишка для них чужой! – А где он сейчас? Я про Нейта. – На четвертом опорном пункте. Это к югу отсюда. У меня пока не было времени организовать его отправку в Вегас или Ниптон. Обмен заложниками пришлось приостановить. У нас недобор. Сандерс предложил свой вариант. – Когда это он успел? – Сегодня. – Ты разговаривал с ним до того, как пришел сюда? – Он сам ко мне обратился, у меня не было выбора. Потребовал быстрый отчет обо всем, что здесь произошло в ваше отсутствие. Когда услышал про Нейтана, назвал меня идиотом. – Не бери в голову, – Эндрю махнул рукой. – Для него все вокруг идиоты. – Я знаю. И не беру. Помнишь бойню на аванпосту «Мохаве»? Эндрю мысленно пробежался по списку известных боен. Да, аванпост в нем фигурировал. Дважды. Во второй раз двух раненых удалось спасти, но, едва завертелись дела с Альянсом, этот инцидент напрочь выпал из памяти и ускользнул из поля внимания. – Сандерс тогда выжившего декана сам успокаивал. Солгал ему, что больше не выжил никто. А с раненым из Сопротивления он долго беседовал. И не раз. И даже не два и не три. – Я не знал. – Я тоже, – недовольно. – Док знал. Сандерс ему пригрозил, что или он держит язык за зубами, или раненому конец. – Сраный манипулятор. Октавий кивнул: – Именно. Бедный, несчастный док. Если и есть в окружении мистера Нолана человек, меньше всего заслуживающий пристального внимания Сандерса, так это смирившийся с происходящим доктор Вануччи. Наверняка все еще полный гуманистических светлых идей, которые, будто лечебную припарку, прикладывает к каждому дню, посвященному заботам о физическом процветании членов Альянса. «И твоя Анита у него замечательная». Точно, спохватился Эндрю. Нужно про Аниту не забыть расспросить. – Я не знаю, как Сандерс добился этого, но парень, кажется, готов с нами сотрудничать. Можно вместе с группой пленных отправить его. По большому счету мы ничем не рискуем. В лучшем случае у нас в рядах Сопротивления появится свой шпион. В худшем – он просто вернется к своим. Не расскажет им ничего, что они и без него не знали бы. – А если он будет как этот… двойной агент? Начнет нам сливать неверную информацию или вроде того? – Такое тоже возможно. Раз ты сейчас здесь, сам можешь решить, как поступить в такой ситуации. Эндрю согласился. Он решит, нужно лишь немного времени на размышления. – Слушай, тут еще вопрос. Ты не знаешь случайно, Анита в курсе, где я пропадал? – Очень даже в курсе, – ответил Октавий. – Она связывалась со мной. Спрашивала, как я мог позволить тебе уйти. – И что ты ответил? – Правду. Что тебя мое мнение не интересовало. Черт подери. Опять этот тон. Вернее – отсутствие какого-либо тона вообще, что в сочетании с равнодушным лицом выглядело тревожным знаком. – Интересовало, – заверил Эндрю, прислушиваясь к голодно поскуливающему животу. Впервые за несколько дней проснулся аппетит, не все же таблетками и водой питаться. – То, что я поступил по-своему, не значит, что мне на твое мнение наплевать. – Ну разумеется. Ладно, – Октавий шагнул к выходу. – У меня сегодня еще много дел. Я могу зайти позже, если ты не будешь спать. Пока распоряжусь принести тебе ужин. Эндрю проводил его взглядом до самой двери, катая на языке очередное беспомощное «извини», которое сейчас никого не интересовало. – Убедись, – попросил в спину, – что здешние медики не станут трепаться о моем состоянии. И о том, что я приперся сюда, по уши накачанный химией. И если вдруг будет минутка, свяжись с Коттонвуд-Коув. Передай Аните, что со мной все в порядке. Пусть не волнуется. С Вегасом и Микки я уже связался сам. – Хорошо, – бросил через плечо Октавий. – Свяжусь. Передам. Остановился возле порога, обернулся, и выражение его лица сменилось с подчеркнуто бесстрастного на задумчивое. – Позволь задать еще один вопрос. Ты по-прежнему намерен создавать с ней семью? Вот так, без долгих вежливых предисловий. Застигнутый врасплох, Эндрю замер с открытым ртом. Оглядел облезлые дощатые стены в поисках каких-нибудь критически важных подсказок. Прислушался к внутреннему голосу – но хитрый ублюдок молчал. После трех месяцев, проведенных в кровати, после десятков писем, зачитанных вслух, кучи капельниц, уколов, процедур и целомудренных поцелуев в лоб казалось, что глухая стена между Анитой и мистером Эндрю Ноланом треснула. Но стоило ему задвинуть подальше мысли о суициде, встать с койки и влезть в силовую броню – и Анита вернулась в Коттонвуд-Коув. Все застыло. Их отношения застыли, заледенели, будто подорванные криогранатой. – Я не могу ответить. Просто не могу. Мне надо с ней об этом поговорить. Поставить вопрос ребром, но… Кажется, я боюсь услышать от нее правду. – Хорошо. Будем считать, ты ответил. – Я не… Да подожди ты. Черт тебя подери, стой! Остановись. Не заставляй меня бежать за тобой. Распахнув дверь, Октавий притормозил. Обернулся с усмешкой, давая понять, что оценил тупую натужную шутку. – Что? – спросил. Как всегда: ситуация не продумана даже на пару шагов вперед. Ответа на вопрос «что?» у Эндрю не было. – Зайду к тебе позже. Если тебе будет что-то нужно, воспользуйся рацией. Октавий исчез за дверью, и Эндрю остался один.

***

Он не планировал задерживаться на ОП. Не желал впустую тратить здесь ни единой лишней секунды – особенно когда в Вегасе его ждал имплантат. Однако почивший с миром экзоскелет и отсутствие какого-либо транспорта, кроме браминьих повозок, не оставили ему выбора. Он дожидался Микки, которому по рации скорбным голосом сообщил, что броня слегка поломалась, но наверняка все можно быстро отремонтировать. От предложения прокатиться в телеге отказался – его состояние и без того достаточно унизительно, еще не хватало мешком с компостом прикидываться. Большую часть времени он проводил в изолированной комнатушке в медпункте. Нередко слышал, как за стенами с кем-то ругается местный док. Один раз там громко кричал какой-то бедняга, которому, судя по интенсивности воплей, на живую вырезали аппендикс, а может, и еще что-нибудь. Эндрю досыта кормили три раза в день. В его аскетичной обители всегда стоял кувшин с чистой водой, лежали свежие фрукты, иногда появлялись чипсы, сухари и крекеры. Октавий раздобыл пару неплохо сохранившихся книг: сказал, их собирались пустить на растопку кухонных печей, но Эндрю наверняка найдет им иное, более веселое, применение. Первую книгу Эндрю сразу забраковал: что-то невыносимо скучное про скульпторов и художников Старого мира. Пусть отправляется на растопку. А вторая была интереснее, в ней рассказывалось про мужика, который спас в лесу медвежонка, потерявшего мать, и про то, как неуклюжий малыш – Эндрю представлял себе крошечного облезлого яо-гая – постепенно превращался в грозного зверя. У таких историй редко бывает счастливый конец, но, поборов соблазн заглянуть на последние страницы, Эндрю осторожно переворачивал хрупкие пожелтевшие листы, вглядывался в полустертые буквы. Вечерами, когда в лагере объявляли отбой, он с помощью Октавия выбирался на улицу – просто посидеть и поглазеть по сторонам, спрятавшись за пологом сумерек от любопытных взглядов. Наверняка было немало желающих увидеть мистера Нолана, переброситься с ним парой слов, но мистер Нолан, согласно официальной версии, неважно себя чувствовал после возвращения из Разлома. А с какой целью он туда ходил – не вашего ума дела, господа рядовые солдаты. И офицеры. И вообще – все. У Октавия набралось немало помощников. В Вегасе он организовал штаб военной администрации – человек тридцать следило за тем, чтобы лагеря исправно снабжались всем необходимым, чтобы солдатам не задерживали пайки, чтобы всегда было чистое белье, запасные детали брони и форма на смену. Но войну вел именно он – самый настоящий легат Альянса. Ежедневно просматривал и прослушивал кучу отчетов с полей, с кем-то встречался, отдавал распоряжения, планировал, приказывал, старался предугадать. И не забывал заглядывать к жалкому калеке, чтобы тот не скучал в компании кем-то придуманного мужика и его ручного медведя. В один из тихих и теплых летних вечеров Октавия выдернули прямо с улицы. Сообщили: с юга поступила информация не то о диверсии, не то о наглом ограблении на каком-то из оружейных складов. Сложно понять, что случилось, да и связь, как обычно, сбоит. – Извини. Надо идти. Давай я помогу тебе добраться до твоей комнаты. – Не надо, – Эндрю не планировал отказываться от одного из замечательных вечеров. – Иди, делай свои дела. Я подожду тебя тут. Сколько потребуется. – Это может занять много времени. Ты будешь тут полночи сидеть? Эндрю заверил: будет. Он уже и забыл, когда в последний раз просто сидел на улице наедине со своими мыслями. Когда любовался усыпанным звездами небом и никуда не спешил. В этот раз его уединение продолжалось недолго. По ощущениям, и полчаса не прошло, как на вытоптанной тропе, ведущей к казармам, показалась чья-то фигура. В полумраке поблескивала седина в волосах и окладистой бороде, тлел уголек сигареты, раздавались усталые вздохи. – Ох, – заметив Эндрю, незнакомый старик притормозил. – А ты чего здесь сидишь? И одет не по форме? Отбой давно уже объявили! Беги в казарму! Начальство заметит – выпорют как пить дать. Эндрю сначала опешил, а потом отмахнулся: – Меня не выпорют. Я типа тут… на лечении. Вышел воздухом подышать. Врачи говорят, что свежий ночной воздух перед сном очень полезен. – А… – протянул старик, чьи черты лица скрадывались ночью. – Я уж думал… Подбили, что ли? – Да. Что-то вроде того. – Присяду? Возвращения Октавия можно подождать и в компании. Эндрю подвинулся на широкой скамье. – Куришь? – старик, пахнущий едой и чистящим средством, протянул ему замусоленную сигаретную пачку. Эндрю с наслаждением втянул ноздрями чужой табачный дым и качнул головой: – Не курю. Бросил. – Бросил? Вот какой молодец. А с чем к Фаррелу угодил? – Да вот… Небольшая беда. Скоро пройдет. – И снова в бой? – усмехнулся старик. – Не без этого. Старик затянулся – затрещала бумага, подпаленная угольком. – Звать как? – Э… «Реджи?» – Эндрю. Мало ли всяких Эндрю бродит по раскаленным дорогам Мохаве. – О, прямо как самого главного нашего, – уважительно покивал старик. – А я Митч. Ну, ты меня знаешь, наверное, я при кухне работаю. Видел его? Главного? Он тоже где-то тут отлеживается. Крепко досталось ему в Разломе. Говорят, там твари такие водятся, каких белый свет не видал. С главным как?.. Не пересекался? Эндрю усмехнулся: – Да как сказать. – И чего его туда понесло… У меня там жена была. В капитанском чине при администрации служила, чуть-чуть до пенсии оставалось. Когда рвануло, выбраться не смогла. Так и осталась там, сгинула, а я вот один с тех пор. Еще одна затяжка – глубокая и тоскливая. – Думаю, как придет пора помирать, брошу тут все и пойду туда, – махнул сигаретой. – В Разлом. Чтобы вместе с ней быть, как тридцать лет до этого были. Эндрю уставился в небо, на четкие узоры созвездий. – Если хочешь, – сказал негромко, – лучше сейчас иди. Потом не получится. Разлом запечатают. – Это как понять «запечатают»? – удивился Митч. – А вот так. Тот мост, – кивнул вдаль, – взорвут к чертям. И второй проход через каньон обрушат. – Надо же, – Митч вздохнул. – Я не знал. Это чтобы ни одна тварь оттуда не выбралась? – Нет, – ответил Эндрю. – Это чтобы ни одна тварь туда не пробралась. В ночи проскрипели ворота, ведущие к западным трассам. – А в этом Разломе остался хоть кто-то живой? – Никого. Там только смерть. И если твоя жена все еще там… тебе лучше не видеть, во что она превратилась. – А ты бы пошел? Эндрю поразмыслил недолго: – Я бы пошел. Но я редкостный идиот и часто совершаю какие-то дикие глупости. Старик хмыкнул: – Ну ты, парень, даешь. Редко кто о себе вот так правду в лицо незнакомцу выложит. А ты мне вот еще что скажи, – развернулся на скамье поудобнее. – Ты когда эти свои дикие глупости делаешь – это ведь все от души? От самого сердца? И ты веришь, что поступаешь правильно? – Ну… да, – помедлив, согласился Эндрю. – Я верю. Если я делаю что-то, значит, не вижу иных путей. Может, они есть и я просто слеп… Но я делаю то, что считаю правильным. – Вот так и надо, – старик легонько хлопнул его по плечу, усыпав ткань рубашки сгоревшим пеплом. – Вот поэтому и народ за тобой идет. Люди – они ж не дураки. Они видят и слышат, когда пусть и глупости – но от сердца. Эндрю, шумно выдохнув, покачал головой: – Ладно, ладно. Сдаюсь. Раскусил. – А вот сдаваться не надо. Это дерьмо слабакам оставь. Ты ж не слабак? Не слабак. Гни свою линию, понял, парень? Но так, – сжал кулак, – гни, чтобы каждая шваль и каждый достойный человек понимал: гнешь резко, сильно… Может, и перегибаешь, но зато от всего сердца. И это главное. Он затянулся в последний раз и втоптал окурок в черную землю. – Пойду я. За день умаялся, до побудки надо поспать. Долго не сиди, ночи – они же обманчиво теплые. Или хоть куртку какую накинь. – Спасибо, Митч, – улыбнулся Эндрю. – Учту. – Вот. Учти. Опыта застуженных почек у меня точно побольше твоего будет. – Встал, развернулся, смотрел пристально несколько секунд. Склонил голову в легком поклоне: – Доброй ночи вам, мистер Нолан. И неторопливо зашагал к казармам. Где-то вдалеке, заставив всколыхнуться ночной воздух, громыхнуло. Вряд ли гроза – скорее всего, мощный взрыв. Через несколько минут прогремел второй. За ним третий. Возле казарм вспыхнули прожекторы, загорелись уличные фонари. Захлопали двери, зазвучали команды. По тревоге подняли войска – и было что-то невыносимо привычное, неумолимо родное в этой боевой суете. Эндрю сидел, скрытый тенью, наблюдал за мельтешащими силуэтами, за быстрым, отработанным построением у ворот и в сотый раз думал: не погорячился ли он с МБР? Может, все же стоило послушать умного человека? – Мистер Нолан, вот вы где, – голос врача позади. – Господин Октавий мне передал, чтобы я вас нашел и проводил в комнату. Он сам подойти не сможет. Ну конечно не сможет. И вряд ли с утра объявится. Теплый уютный вечер укатился ко всем чертям.

***

Микки явился на ОП с двумя легионерами и чемоданом. Нет, не с чемоданчиком вроде тех, в которых таскают подручные инструменты. Даже не с чемоданом средней величины. С Его Величеством Чемоданом – здоровенной хренью размером с оружейный сундук. Это был добротный кожаный чемодан, переживший, должно быть, пару мировых войн и готовый с легкостью пережить еще столько же. В него, наверное, и ядерную ракету можно упаковать, если как следует придавить коленом. Ознакомившись с сутью проблемы, Микки так горько вздохнул, что захотелось его утешить. Эндрю едва не проболтался про МБР, но вовремя прикусил язык и полдня дожидался вердикта. Наверное, Микки ненавидит его теперь и в который раз остро сожалеет о пронырливо спертом рюкзаке с нехитрым имуществом болвана-миссионера. Полдня Микки не показывался на глаза. Исчез за дверями оружейной и даже к обеду не вышел. В сердце Эндрю разгоралась тревога: он ведь сделал, черт подери, все, что мог. Он не бросил бесполезную груду железа, он и сломанный шлем разыскать не забыл, прежде чем покинуть развороченный ракетный бункер. Если бы Микки только знал, чего Эндрю стоило вытащить этот сдохший кусок дерьма из Разлома! – Выглядит хреново, приятель. К такому вердикту Эндрю был морально готов. Мысленно отрепетировал речь, полную извинений и соболезнований. И жалоб, конечно же. Почти целая банка баффаута, десяток доз винта, психо – от этой дряни временами действительно ехала крыша – и все строго ради того, чтобы вернуть Микки его чертов стальной фетиш. – Я, – сказал Микки, – пару плат заменил. В блоке провода перепаял, систему перезапустил, смазал, почистил все. Основное вроде работает. Но со шлемом придется поковыряться. Там респиратор разворочен в труху. – Так что, – неверяще выдохнул Эндрю, – починить можно? – Конечно можно. Я ведь говорил тебе: это танк. Так просто ее на винтики не разнесет. Ну, расскажи, – уселся рядышком на кровать, благоухая потом, канифолью и смазкой. – В каких передрягах моя девочка побывала? Ага, все-таки девочка. Эндрю ухмыльнулся – многотонная гора спала с плеч. Он рассказал, в каких передрягах побывала любимая девочка Микки: от шквального пулеметного огня и расплескивающейся плазмы до мощной взрывной волны С-4 и урагана обломков. Про ЭМИ, конечно, упомянуть не забыл. – Да, – вздохнул Микки. – По ней заметно. Я как взглянул, сразу все понял. – Прости, просто… Так вышло. Я старался ее беречь, но когда палят со всех сторон, когда гранаты летят… и вихри эти песчаные, и туннельщики, и… Он осекся под взглядом в упор. – Ну и чего ты оправдываешься? – спросил Микки. – Сколько раз она тебе жизнь спасла? – Я не знаю. Не сосчитать. – Для этого она и была создана. Для сражений. А не чтобы по Стрипу гулять. Я видел, в какой заднице ты побывал. На бронепластинах вся история твоего путешествия нарисована. Еле отчистил. – Он приобнял Эндрю, похлопал горячей ладонью по напрягшемуся плечу. – Забей. Ты живой? Живой. Вот это самое главное. Об остальном не парься. И знаешь, – в ухо шепнул, – спасибо тебе, что ты ее там не бросил. Я это запомню. Отцепившись от Эндрю, поднялся. Критически осмотрев жестяную тарелку с банановой юккой, выбрал самый спелый и самый крупный плод. – Ну что? – Смачно вгрызся в сочную мякоть. – Пригнать тебе транспорт сюда? Или сам как-нибудь доковыляешь? – Пригнать, – улыбнулся Эндрю. От заветного имплантата его отделяла какая-то пара дней. За время, проведенное на опорном пункте, он отдохнул наконец по-настоящему. Так, что от скуки уже не знал, куда себя деть. Книгу про медведя не дочитал – уж больно скверный оборот в ней принимали события, не хотелось расстраиваться понапрасну. Чем еще себя занять – не представлял. По его приказу к пленным из участка присоединился натасканный Сандерсом то ли шпион, то ли очередная заноза в заднице – это время покажет. Сам же Сандерс традиционно без предупреждений исчез, его видели у южных опорных пунктов. На северный передали: он Нейтана увел с собой, Эндрю был уверен: со дня на день станет известно, что парнишка проходит долгий и сложный психотерапевтический курс, но пока хватало других забот и поводов для беспокойства. Впрочем, как и для радости. – Я, – сообщил Октавий в день отправления, – в Вегас с тобой пойду. – Дела? – Не только. Хочу посмотреть на тебя после того, как ты получишь желаемое. – Кстати, – наслаждаясь отзывчивостью сервомоторов и собственной мобильностью, припомнил Эндрю, – Сандерс другие цифры мне называл. Сказал, что дает мне не десять процентов, а все пятьдесят. – Я ему верю. А ты? – В данном случае – верю. Закончив укладывать в пахнущий стиральным порошком рюкзак свои малочисленные пожитки, сунул туда же книжку про медвежонка – чтобы в будущем дочитать.