Звезды на дне колодца

Поначалу он не чувствовал ничего. Ощерившуюся тонюсенькими волосками штуковину размером чуть больше ногтя затолкали куда-то туда – под пятидюймовый рубец, напоминающий об искусственных позвонках всякий раз, как Эндрю разминал затекшую шею. Операция проводилась под общим наркозом, заняла почти три часа – и это с учетом, что основную работу взял на себя «приятель “Марк”», у которого доктор Вануччи, казалось, был готов с замиранием сердца просить автограф. Очнувшись с пересохшей глоткой и легкой, абсолютно пустой головой, Эндрю прислушался к ощущениям – и ничего нового не услышал. Только почесывался очередной свежий шрам. «Все было зря», – мелькнула мысль. Не то паническая, не то обреченная. «Пятьдесят процентов», – надавил воображаемый Сандерс. Пятьдесят процентов – это или да, или нет. Орел или решка. И никаких компромиссов. – Имплантат автоматически заряжается от твоего тела, – рассказывал док, в то время как Эндрю пил воду маленькими глотками. – Он будет работать, пока ты жив и в твоем организме протекают естественные биохимические процессы. Не забывай хорошо питаться, энергия – твой лучший друг. Как пройдет слабость – можешь попробовать встать на ноги. Только в одиночестве этот фокус не проделывай, тут много жестких поверхностей и острых углов. – А это нормально, что я не чувствую вообще ничего? В смысле, ничего нового. Ноги такие же, как и были. Слабые и… – Вот как? Док забрал у Эндрю пустой стакан. С удручающей задумчивостью посмотрел в пол. Отодвинул знакомую больничную ширму, открывая вид на все тот же чертов зал управления. – Лови. Блик на стекле и движение Эндрю успел заметить. Успел вскинуть руку и поймать промелькнувший на фоне бетона и стали стакан. Благо достаточно толстый, чтобы стекло не треснуло в хватке. – Это нормально, – хрипнул. – У меня всегда была неплохая реак… В двух дюймах от лица вдруг застыл рабочий планшет со встопорщившимися листами. Его угол угрожающе смотрел Эндрю в щеку. Два дюйма до глаза. Еще бы чуть-чуть… – Ты с ума сошел?! А если бы я не поймал? Он разжал окаменевшие пальцы и швырнул планшет на тонкое одеяло. Туда же отправился и стакан. Мозг с задержкой воспроизвел, как док сгибает руку для неожиданного броска, как мелькает искрами свет на острой металлической окантовке. – Пришлось бы штопать тебе лицо. Говорят, шрамы украшают мужчин. Хотя в этом смысле ты и так у нас эталонный красавец. Но теперь чувствуешь? Имплантат заработал. – А ноги? – Приложи немного усилий. Помоги им еще чуть-чуть. Потом начались визиты. В зал управления радостно влетела Анита – будто она никогда не была врачом и наивно верила, что Эндрю подорвется с кровати и побежит ей навстречу. – Все в порядке. Операция прошла отлично. Теперь нужно время и регулярные упражнения, – улыбалась она, и в этот раз в ее тоне не проскальзывали нотки натянутого утешения. Краем глаза Эндрю следил, как док тычет пальцем в выключенную консоль «приятеля “Марка”», делает вид, что страшно занят, и не поднимает взгляд. Потому что Анита и впрямь замечательная, особенно когда светится вот так, как сейчас, изнутри. Если долго смотреть – можно ослепнуть и влюбиться по самые уши. Уж Эндрю-то знает. Когда он с поддержкой – но без коляски! – дополз до лифта и поднялся в свой президентский люкс, там его уже дожидались Октавий и Сильвия. Октавий, черт подери, и Сильвия. Что, все это время тут вдвоем просидели? «Хоть сейчас не будь идиотом, ради всего святого». – Энди! Ты ж мой хороший! – ничуть не смущаясь Аниты, Сильвия заключила его в долгие объятия. – Ну как? Уже можешь бегать? Вот она точно врачом никогда не была, оттого верит в чудо. За время отсутствия ее короткая стрижка будто стала еще короче. Кожа приобрела несходящий медный загар, а пахло от нее все так же – порохом и жаркими пустошами. И объятия ее были все так же крепки. Для этой женщины он, наверное, все тот же консультант Энди, без слез рыдающий на ее плече, заикающийся от острой душевной боли, принимающий судьбоносные решения сквозь стиснутые зубы, свою и чужую кровь. «Ее тут не было», – напомнил себе Эндрю. Как не было и Аниты, и Терезы, пока он становился тем, кто есть сейчас. «Калекой с пятьюдесятью процентами шанса на восстановление». Да или нет. Лишь да или нет. До операции у него не нашлось времени как следует расспросить Сильвию о делах миссис Аддерли на далеком-далеком Западе. Увы, не получилось в этот раз: Эндрю еще не закончил отвечать на лавину вопросов о своем самочувствии, как лифт опять зашумел – и в люкс, прямо на красную ковровую дорожку, основательно истоптанную за столько-то лет, вывалился сияющий свежевыбритый Дантон за компанию с Нисой. – Ну что? Готов бегать? Этот вопрос начинал раздражать. Позже явился док, принес несколько листов с программой физических упражнений. Микки по рации потребовал подробнейшего отчета вообще обо всем. Чейз сквозь помехи с обидой в голосе пожаловался, что его едва ли не силой удерживают в Ниптоне, обзывают шерифом и заставляют «делать дела», а он хочет в Вегас, хочет в «Лаки», хочет поглазеть на «Атомный ковбой» и стриптиз, потому что быть шерифом – это, конечно, круто, но не так круто, как быть гостем и другом мистера Нолана в Вегасе. В Терезином «как ты себя сейчас чувствуешь?» Эндрю уловил сразу несколько смыслов, но при свидетелях заверил, что с ним все хорошо. Он не ошибся насчет Нейтана – Сандерс привел его в Ниптон. И этот же Сандерс оказался единственным из ближайших соратников, кто на установку имплантата не отреагировал ровным счетом никак. Сам не явился, по рации не произнес ни словечка – будто ему было решительным образом насрать. А у Эндрю между тем зрела к нему еще одна просьба. Последняя. Очень важная. Значит, нужно собраться, сосредоточиться и через силу нащупать контакт. В конце концов, Сандерс не прикончил его в том самом бункере. Чем не повод для оптимизма? – Дантон, – когда все собравшиеся обступили столик со щедрым ужином, Эндрю шепнул, поманил рукой. – Есть дело. Короче, вот список имен, – вытащил из кармана бумажку. Заиграла негромкая музыка. Кто-то включил автомат, откупорил первую бутылку вина. – Стюарт Прайс, Боб Коннор, Спайк… какой-то Джереми Грин… А это кто вообще? – Джереми Грин? Он был радистом. Хорошим парнем, как и все остальные. Я хочу, чтобы ты организовал кое-что. Это будет памятник. Мемориальная… Плита? Нет. Одной плиты недостаточно. – Стена, – сказал Эндрю, цепляясь за плечо Дантона и увлекая его в кабинет. – Это будет мемориальная стена. Врубаешься? С именами всех тех… Всех, кто погиб. Вообще всех, не разделяя на звания, ранги, статусы… На легионеров, гражданских, рабов… Там должны быть все эти имена. И куча еще, я потом напишу какие. Сделаешь? Дантон с серьезной физиономией пробежал глазами коротенький список на смятом листе: – Конечно сделаю, что за вопрос. А где? – Не знаю. – Эндрю, опираясь на столик, уселся в потрепанное полукресло. Ноги все так же отказывались держать, противно подрагивало и покалывало в икрах, как бывает, когда пересидишь в неудобной позе. – На твой вкус. Но не в центре Нью-Вегаса, а где-нибудь… Не знаю. В каком-нибудь мирном и живописном месте. Найди каменотесов, резчиков и кого там надо еще. Живых я награжу сам. А с мертвыми мне потребуется твоя помощь. – Понял. Все будет сделано. И это… С возвращением, что ли, – Дантон показал желтоватые зубы. – Вот честно: я охуеть как переживал. Все это время, да и сейчас… Но сейчас ты пойдешь на поправку, правда? Кстати, как будет время, ты… – Энди! – крик Сильвии ворвался в уютный, заставленный мебелью кабинет. – Ты где там? Тут без тебя все сожрут! Надо поужинать. Телу – и имплантату – нужна энергия. – Спасибо, – сказал Эндрю, глядя на Дантона. – Просто спасибо тебе за все. Когда были съедены закуски, стейки и выпито все вино, бурные разговоры смолкли. В воздухе повисла невысказанная усталость: минувший день и яркие эмоции успели всех утомить. Из банкетного зала перебрались в комнату отдыха: хотели поиграть в бильярд, но, увы, стол деформировался от времени, да и половины шаров не хватало. – Как там дела у миссис Аддерли? – спросил Эндрю сквозь зевок. Сильвия вздохнула и рухнула на обтянутый потрепанной искусственной кожей диван. – Не так уж и плохо, – ответила. – Лучше, чем могло быть, это уж точно. И совсем не так, как здесь у тебя. По словам Сильвии, за минувшие полгода санаторий, который миссис Аддерли при поддержке и гражданских, и легионеров приспособила под миссионерские нужды, разросся до маленького городка. Помимо больницы, аппаратуру для которой с риском для жизни доставляли из Хаба и Могильника, собрали библиотеку, открыли школу. Отремонтировав часть оборудования на текстильной фабрике неподалеку, смогли запустить производство ткани – в основном хлопок и шерсть. В зданиях старого завода, расположенного на берегу затопленного карьера с грязными водами, отладили несколько станков, что позволило изготавливать мелочевку вроде замков и металлических пуговиц. – Интересно, – сказал Эндрю и сделал пометку в уме. Легионеры продержались в санатории месяца три. Нескончаемые конфликты с набирающим силу Сопротивлением, кровопролитные стычки и неоправданный риск для всех вынудили их оставить объект и отступить на север. Судьба консула Уалента – наболевший вопрос, который так и не удалось решить. Его следы затерялись где-то вблизи Сакраменто, и в конце концов все смирились с мыслью, что консул, скорее всего, погиб, схлестнувшись с повстанцами или какими-нибудь дикарями, вытесненными сначала «Братством», а позже и войсками Лания из южных краев Орегона. – У нас там получилось… как будто что-то свое. Когда легионеры ушли, к нам явились эти, из Сопротивления. Заявили, что мы делаем хорошее дело и они готовы нам помогать. Эмма сначала сказала им нет, потому что до этого они вели себя как чертовы рейдеры. Но потом согласилась. Они нам немало пользы принесли. Ну и хлопот, ясное дело, добавили. У них вечно то с Легином разборки, то толпа освобожденных рабов, которые на ногах едва держатся, их лечить и откармливать приходилось. Когда их командиры попытались свою линию гнуть, Эмма сказала, что или будет так, как она скажет, или пусть проваливают к дьяволу со своей гребаной помощью. Ну, то есть, конечно, она сказала не так… В общем, они согласились с условиями. Проблем от них не было. Они охранником к нам прислали такого симпатичного паренька… – То есть вы с ними договорились? – уточнил док, который исчезал по делам и вернулся к концу маленького банкета. – Мы, – ответила Сильвия, – да. А потом ваши разведчики заявились и сказали, что у вас с этими ребятами тут не все ладно. Я чуть не упала со стула, когда мне сообщили, что Энди теперь заправляет всем. Не только кучкой людей в Ниптоне, но и целым, мать его, Вегасом! А потом и другие новости стали до нас доходить. – Не я начал эту войну, – обрубил Эндрю. «А на самом деле именно ты, приятель». – Эти уроды меня гранатой как-то раз подорвали, – припомнил Дантон. – А еще они… приходили тут, хамили, угрожать нам пытались. И Нолана вон… Осекся, перехватив взгляд Октавия, уставился на поплывший рисунок обоев. – Кто у них главный? – спросил Эндрю. – Ты хоть раз его видела? – Не видела. Слышала, что он вроде где-то возле Джанктауна засел и оттуда все координирует. – Он? То есть мужик? – Орсон Гальярдо, – сказал Октавий, пристроившийся на краю бильярдного стола. – По разведданным, из офицеров армии НКР. Бывший полковник. – Полковник Гальярдо. Значит, войну вести умеет, – вздохнул Эндрю. – Разве Республика когда-нибудь умела вести войну? – Они весьма неплохо приложили на… Легион в семьдесят седьмом в Боулдер-Сити. И «Братству Стали» на «Гелиосе» здорово дали прикурить. – Подлость и везение. Я бы на подобную тактику полагаться не стал. – А на какую тактику ты полагаешься? – Расчет, планирование и сила. – Мальчики, – напомнила о себе Сильвия. – Вы, может, свое попозже обсудите? Мне продолжать или нет? Ни у Сильвии, ни у миссис Аддерли не было полной картины происходящего в Вегасе. Слухи о каком-то Альянсе доходили до санатория близ Могильника через раз. Искаженные, приукрашенные по пути, они звучали так странно, нелепо и фантастично, что им мало кто верил. И уж тем более никто не верил в настоящую войну, отголоски которой даже в лице раненых до мирного, уютного оазиса не добирались. – А потом к нам завалилась пятерка бродяг. Мы сначала подумали, что беженцы какие-нибудь с севера, разместили их с остальными. А один из них в тот же день меня разыскал, назвал мое имя… – Я им велел, – кивнул Октавий. – Он мне так и сказал. А еще, что мистер Нолан, – она с усмешкой скосилась на Эндрю, – был тяжело ранен. И что позарез нужен какой-то навороченный имплантат, без которого им лучше обратно не возвращаться. Знаешь, как было сложно в обход Сопротивления все это провернуть? Мало того что твоих, – посмотрела на Октавия, – прикрыть, так еще и штуковину эту откопать на складах в Могильнике. Аж целый сейф пришлось часа два вскрывать. – Ваши старания, – пообещал Октавий, – будут вознаграждены. – Да уж, – она улыбнулась. – Тебе придется как следует постараться, чтобы вознаграждение меня устроило. Эндрю сдержал раздраженный вздох: – То есть, получается, вы с ними дружите. А мы – воюем. Охренеть. Какой-то абсурд. – Абсурд, – подтвердила Сильвия. – Мне самой до сих пор не верится. Как тебя угораздило вляпаться в такое дерьмо? Я же их знаю. Они резковатые, конечно, ребята, но в целом нормальные. Мы вон в два счета нашли с ними общий язык. – А что мне надо было делать? – Эндрю вытянулся на неудобном стуле. – У нас тут Легион. Несколько тысяч солдат, не считая тех, которые подошли недавно из Аризоны. Куча мальчишек на рекрутской базе – их всех куда? Под нож? – Вы проход в Аризону наглухо заблокировали. Теперь еще и в Калифорнии отгоняете повстанцев назад. Могли бы уж как-нибудь вырулить на какой-нибудь компромисс. Нам же удалось. – Вы для них не представляете важности и интереса. Вы просто люди, которые их лечат и дают кров освобожденным рабам. У нас тут ситуация совершенно другая. На мне лежит ответственность за несколько городов, за тысячи человек, включая и легионеров. – Тебя никто не заставлял заключать с Легионом союз. Ты сам выбрал сторону, и я этот твой выбор не понимаю. Прости, приятель, – она бросила короткий взгляд на Октавия. – Но я правда не понимаю, почему и ради чего. – Ради прошлого, – ответил Эндрю. – Без которого не может быть будущего. Ради людей, которые не должны больше воевать. – Ты эту херню для речей с трибуны оставь. Да, – хмыкнула, – мне тут уже поведали, как ты речи толкать наловчился. Но люди-то все равно в итоге воюют. – А это уже ненадолго. Как только оставшийся без Лания Легион окончательно признает мое командование, Сопротивление окажется в тисках Альянса. С севера, востока и юга. А на западе у них океан. Обещаю, что не буду их добивать, если они согласятся заключить со мной мир и откажутся от своих планов на Колорадо, Нью-Мексико и Аризону. – А если не откажутся? – спросила Сильвия. – Тогда я их добью. В кресле возле заставленного безделушками стеллажа шумно вздохнула и покачала головой Анита. Док вдруг вспомнил, что время позднее, засобирался в свой номер. Дантон не скрываясь зевнул, и какое бы напряжение ни сгустилось в воздухе – оно почти моментально развеялось. В комнате для гостей были аккуратно застелены две кровати. Эндрю планировал там Дантона и Сильвию разместить, если они, конечно, не пожелают переночевать в отдельных, далеко не таких ухоженных номерах или вообще свалить в какую-нибудь ночлежку. Быстро выяснилось, что у Сильвии другие намерения. – Я думаю, – она поднялась с дивана, – нам тоже пора. Да? – посмотрела на Октавия, и тот молчаливо согласился. Ну замечательно. – За наградой? – осведомился Эндрю. – Ага. Еще за какой. У тебя тут, конечно, охеренный дворец, но нам нужно местечко потише и поуютнее. Дантон обещал, что покажет такое. Пошли, – развязно подмигнула Октавию. – А я до клиники Ады по-быстрому добегу. И сразу назад, – пообещала Анита. – Сопровождение мне не нужно. – Ну нет, – возразил Дантон. – Я вас до клиники и назад провожу. Сборы были короткими, прощания – теплыми. Минут через десять мягко загудел лифт, разъехались створки. «Двадцать два этажа – это как путешествие в ад», – отчетливо произнес Дантон. «Приятных снов, Энди!» – крикнула Сильвия из коридора, и в номере «Лаки» остался лишь Эндрю. Один. Абсолютно один. На неудобном стуле возле стола с пустым винным бокалом, из царапин на выпуклой стенке которого складывалось слово «попал». Эндрю огляделся. Коляски, разумеется, в кабинете не было, как, впрочем, и силовой брони. Сейчас кто-нибудь в лифте ахнет: «Черт, мы же совсем забыли про Энди!» – и поспешно вернется, чтобы довести инвалида до спальни и уложить в кровать. Он подождал еще минут десять, но приводы лифта молчали. Ворковал убаюкивающую песню музыкальный автомат, гудело в висках, во рту стоял кисловатый привкус вина, а прооперированная в очередной раз шея отчаянно ныла. Под пальцами перекатывался обновленный рубец. Эндрю попытался вызвать ноги на связь – потыкал в них, кое-как подвигал. Несильно, но чувствительно саданул кулаком. Отклик был слабый. До спальни он даже вдоль стенки, пожалуй, сейчас не дойдет. Анита обещала быстро вернуться, но если Аде вздумается как следует поболтать… В принципе, ковер тут не такой уж и грязный. На нем вполне можно прикорнуть. Или устроиться прямо поверх стола – понадежнее зафиксироваться на стуле, уложить голову на руки. А если вдруг тело потеряет опору и вознамерится рухнуть во сне, среагировать Эндрю успеет, он же теперь как супергерой из комиксов. С суперреакциями и двумя бесполезными деревяшками вместо ног. Он прикрыл глаза. Что будет, если имплантат не сработает? Инвалидность до скончания дней? Вечная зависимость от других, коляска и экзоскелет, без которого он из кабинета до спальни добраться не в состоянии? Эндрю представил себе, как Альянс победил. Как разрозненные пустошные города превращаются в стабильную, эффективную агломерацию, как знамена Альянса водружаются над Нью-Рино, Хабом и Шейди Сэндс. Работают заводы, золотятся поля, дороги патрулируются вымуштрованными войсками, а люди громогласно приветствуют своего лидера – который, всякий раз возвращаясь домой, вылезает из силовой брони (Микки, конечно, его проклянет, не получив назад свою груду драгоценного металлолома), пересаживается в дурацкое кресло с колесами. Так будет через год. Через два. И даже через чертовых десять лет. До конца его жизни. Пока Анита с доком где-то за городом растят общих детей, пока Октавий и Сильвия трахаются до потери сознания в каком-нибудь «тихом, уютном местечке», пока все нормальные люди нормально устраивают свою жизнь, а Сандерс в очередной раз снимает стресс, размазывая первого попавшегося беднягу по шершавой кирпичной кладке в вонючем закоулке Фрисайда… Нет, видит бог, лучше все-таки сдохнуть. – И все из-за чертовой старой суки. – Что? – раздалось вдруг, заставило Эндрю вздрогнуть и встрепенуться. Глаза резануло электрическим светом, сердце зашлось. – Из-за какой старой суки? О чем ты? – Анита стояла над ним. – Я… – Эндрю огляделся, потер глаза. – Прости, я, должно быть, на пару минут задремал. Даже не слышал, как ты поднялась. – Я до Ады дойти не успела. Вспомнила, что ты тут сидишь один. Дантон пошел Сильвию и Октавия проводить. Сказал, что в «Атомном ковбое» переночует. Давай, – она протянула руку. – Помогу тебе до кровати добраться. Анита сильная. Всегда была сильной – Эндрю раз видел в Лимане, как она вдвоем с санитаром перекладывала с каталки на кровать упитанного мужика. Рвался помочь, но от него отмахнулись: не надо, обычное дело. И сейчас она не прикатила коляску, не сложилась под его весом, помогла до спальни доковылять. Пока Эндрю стягивал с себя одежду, принесла стакан воды и таблетку – иммунодепрессанты. Хочешь не хочешь, а надо пропить. В комплекте к стакану и таблетке шло позорное ведро – на случай, если ночью захочется в туалет. – На хрен, – скривился Эндрю. – Это как-то… неромантично. Убери его. Лучше коляску поближе к кровати мне подгони. Следил за ее движениями. Одетая в растянутые старые брюки и мужскую рубашку, с отросшими волосами, забранными в хвост, она продолжала быть чертовски красивой, как всегда сексуальной. Ее привлекательность не портил ни утомленный вид, ни тени под глазами, ни прорисовавшаяся вертикальная морщинка между бровей. – Подожди, – он ухватил ее за руку, когда она собралась уходить. – Ты куда? – Спать. Я устала за день. Столько эмоций… Надо отдохнуть и мне, и тебе. – Отдохнем, – пообещал Эндрю. – Успеем. Останься. – Энди, я не… – Пожалуйста, – надавил. – Или калека тебе уже неинтересен? Она могла бы обидеться. Он видел это по ее позе, по застывшим глазам. Но не обиделась, опустилась рядом с ним на кровать. – Чтобы я больше не слышала этих глупостей, – строго сказала. – Ты же знаешь, что дело совсем в другом. – Не знаю, – он притянул ее к себе, заключая в объятия. – Ничего я не знаю. Я ведь все тот же глупый Энди, который не знает ничего. Поцеловал ее в скулу, в уголок рта. Отвел выбившуюся из хвоста прядь, коснулся губами шеи. Вдохнул запах – втянул ноздрями, сколько было сил. – Я люблю тебя, – прошептал. – А ты? Ты все еще любишь? – Конечно, – в самое ухо. – Но… – В жопу «но». Если любишь, пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня. Не сейчас, – говорил, чередуя слова с поцелуями. – Мне надо… Надо, чтобы ты сегодня осталась… Пальцы нащупали пуговицы ее рубашки, под рубашкой – белье. Эндрю сквозь ткань коснулся соска, осторожно сжал, чувствуя, как он твердеет. Анита дышала часто и тяжело, не уворачивалась от его рук и губ, позволила себя раздеть и даже хвост распустить – ему нравилось перебирать ее мягкие волосы… И это было хорошо. Это было чертовски правильно, уместно и гармонично – здесь, на широкой кровати в башне посреди Стрипа, под приятным оранжевым светом, вдвоем. Тихая музыка, легкое головокружение от вина – и того самого, почти забытого, чувства, когда крышу сносит от долгожданной близости. – Нет, – шепнула Анита, когда он уложил ее на подушки. – Не так. Перевернула его на спину, устроилась сверху. Господи, какая же она потрясающая! С этими взлохмаченными волосами, полуприкрытыми веками, высокими скулами. С четкими изгибами беззащитных ключиц и восхитительной грудью с соблазнительными сосками. Эндрю впился губами в один из них, лаская языком, ощущая, как напрягается, выгибается в руках крепкое тело. Если закрыть глаза, можно представить себе домик в Лимане. Старые шторы на окнах, сломанное крепление для вентилятора на потолке. Можно вернуться назад во времени, чтобы, насладившись друг другом, уснуть – а утром проснуться и обнаружить, что весь минувший год был всего лишь сном. Хочет ли он этого? Эндрю не знал, но глаза закрыл и открывать их не торопился. Откинулся на подушки – и тут же получил от Аниты поцелуй. Первый настоящий, горячий, долгий поцелуй от нее за все это чертово время! Сжав пальцами ее ягодицы, он задавал темп, забыв о слабых ногах, радуясь, что ниже пояса хоть что-то заработало наконец нормально. Да что там нормально – просто отлично! Он стискивал зубы, слушая стук крови в ушах и звонкий, но совсем не раздражающий скрип старой кровати. Старался растянуть, продлить эти восхитительные мгновения, ловил каждый крошечный миг, каждый вздох, движение, каждую нотку жаркого густеющего аромата, пока тело Аниты не содрогнулось, не застыло. Глотнул воздух ртом, когда она резко слезла, опустилась ниже, на бедра. Ее ладонь обхватила возбужденный член. Несколько быстрых движений – и Эндрю, закинув голову к потолку, не сдержал короткий стон. Семя брызнуло на живот, наверняка запачкало простыню. Черт. Раньше сбегать в душ и перестелить кровать после секса проблемой не было. – Я… кажется, сейчас умру… Дыхание замерло. Сердце колотилось везде – в груди, в глотке, в висках, внизу живота, отзываясь слабой тянущей болью. – Нет, – Анита улеглась на подушку рядом. – Ты уже умирал. Хватит. – Да, – шепнул Эндрю. – Так много раз. Открыл глаза и в очередной раз убедился: чудес не бывает. Вместо сломанного крепления для вентилятора – ровная поверхность недавно побеленного потолка. Сбитая простыня холодно и мокро коснулась кожи. – Я принесу полотенце, – сказала Анита. – И другое белье. – И не уйдешь? – Эндрю повернул голову и посмотрел в глаза, где недавнее осуждение сменилось ласковой, спокойной усталостью. – Сегодня – нет. Не уйду. Я уйду утром. Она замолчала. Эндрю тоже молчал, потому что ответ на единственный вопрос, который сейчас мог задать, уже знал. – Энди, мне было так хорошо с тобой. Всегда. «…было…» – С первого дня, как мы познакомились. И даже когда мы ругались. И когда папа нас с тобой мирил. Помнишь, как он закрыл дверь кабинета на ключ и сказал, что мы из него не выйдем, пока не помиримся? А ты еще заявил, что можешь и через окно. – Да, – усмехнулся Эндрю. – А он предупредил, что у него есть ружье и он выстрелит мне в зад, если я попытаюсь сбежать. Он был крутой мужик. Я по нему скучаю. – Я тоже, – сказала Анита. – Очень сильно. И по тебе. По тогдашнему тебе. – Я тот же самый. – Знаю. Где-то глубоко-глубоко внутри ты тот же самый. И я верю, что ты всегда был со мной… настоящим. Просто у тебя настоящего оказалось так много скрытых сторон… – И поэтому… – Эндрю сглотнул. – Поэтому ты со мной не останешься. Коснулся ладонью ее щеки, провел пальцем вдоль линии скулы. – Прости. Я хочу быть с тобой, но не частью всего… Всего того, что ты здесь делаешь. А не быть ею у меня не получится. – А если я сейчас скажу… Проклятье, – он тяжело вздохнул. – Если я скажу: «К черту все, валим обратно в Вайоминг»? – Я тебе не позволю. Ты не имеешь права просто все бросить тут. У тебя все сложится хорошо. Я побуду здесь до тех пор, пока нужна тебе и нашему городку на побережье. А когда придет время и ты будешь готов меня отпустить, я вернусь домой. Надеюсь, что и Тереза тоже. – То есть… – Эндрю сглотнул еще раз, прогоняя колючий ком. – Это наша последняя ночь? – Она будет спокойной. Дурные сны тебя не потревожат, я обещаю. Принесу полотенце. Кровать снова скрипнула, когда Анита поднялась.

***

Тринадцатого июля две тысячи двести восемьдесят седьмого года Эндрю вошел в командный центр Дамбы Гувера. Вошел на своих двоих, оставив силовую броню, в которой добрался до дамбы, возле входа, под надзором солдат. – Эндрю Нолан, я полагаю? – невысокий крепкий мужчина первым поднялся из-за стола, сверкнув красным плащом и широким поясом с невнятной круглой эмблемой. – Ave. Легат Флавий, прибыл по вашему приглашению. Легат Корнут, к сожалению, прибыть не смог, он… – Мертв, – бросил Эндрю, приветственно кивнув знакомым представителям союзных сил. – Мне уже доложили. Ave, легат Флавий. Мое почтение. Я рад, что вы благополучно до нас добрались. Неторопливо и твердо прошел к своему месту во главе стола. Октавий молча уселся по правую руку. Слева от Эндрю уже сидел Сандерс, вертя в пальцах длинный, остро заточенный карандаш. Все, что он берет в руки, выглядит чертовым смертоносным оружием. – Сразу к делу. – В зале повисла настороженная тишина. – Вы, – Эндрю посмотрел на важного гостя, – единственный живой легат Легиона по эту сторону Колорадо. Насколько мне известно, легат Корнут, который Цезарем пробыл… Сколько? Недели две? Он не успел официально назначить вас своим преемником. В цепи престолонаследования лопнуло звено. Легион остался без головы. Этой головой должен стать Альянс. И его лидер. – Но… – Это первый вопрос, который мы сегодня обсудим. И второй: я планирую положить конец этой войне. Мы заключим с Сопротивлением мир. Это наш главный приоритет на сегодня. – Они не пойдут на это. И Легион не пойдет. Мы не заключаем мир с никчемными дегенератами. Мы их истребляем. – Хорошо, – согласился Эндрю. – Даже если опустить тот факт, что они истребляют вас в ответ и, надо признать, неплохо справляются… Вы их всех уничтожите. А дальше что? – Дальше? Мы продолжим продвигаться вглубь Орегона, оттесняя «Братство Стали» к границам Айдахо и Вашингтона. – А дальше? – Мы будем делать это, пока Легион не одержит однозначную и убедительную победу. – Дальше. – Дальше мы… В тишине Сандерс неслышно и аккуратно положил карандаш на стол. – Дальше тупик, – подсказал Эндрю. – У вашей войны нет конечной цели. – Она есть. Победа Легиона Цезаря над пороками гниющего Запада, создание новой стабильной системы. – Какого Цезаря? – негромко спросил Эндрю. – Цезарь давным-давно мертв. Тот единственный Цезарь, который мог не просто уничтожить действующую систему, но и кое-что предложить взамен. Он знал, что делает и ради чего. А вы… При всем уважении, легат Флавий, вы и понятия не имеете. Сядьте, – процедил, едва легат привстал. – Я не позволю… – Сядьте, – повторил Эндрю и едва заметно качнул головой в ответ на ожидающе-вопросительный взгляд Октавия. – Я не ставлю себе цели вас оскорбить. Я лишь хочу, чтобы вы поняли: ваш Легион обречен. Если брать за точку отсчета сегодняшний день, ставлю весь Вегас на то, что вы и пары лет не протянете. И скажу честно, – он наклонился вперед. – Мне будет очень жаль. Как военная структура Легион исключительно эффективен. Как система – по-своему уникален. Но у легионеров есть одна существенная слабость. – Какая же? – вскинул брови легат. – Вы не можете действовать без указаний. Легион – это сокрушительная сила, но этой силой кто-то должен грамотно управлять. – И почему это должны быть вы? – подвижные брови легата теперь нахмурились. – Потому что других вариантов нет. Вы либо вступите в Альянс, либо прекратите существовать. Легион вспомнит свои корни, распадется на отдельные племена. Ваши солдаты разбредутся по пустошам – растерянные, потерянные, с этой проклятой программой в мозгах. Их будут убивать, как каких-нибудь диких гулей. Не только из мести, но и потому, что они опасны. Живое оружие, действующее само по себе. И все, над чем работал, во что столько трудов вложил тот самый великий Цезарь, вы уничтожите. Именно вы. Своей долбаной гордостью и упрямством. Эндрю не готовился к этому дню. Речи не репетировал, аргументы не подбирал. Был уверен: в нужный момент они сами найдутся, Марс шепнет в ухо правильные слова. Он и прикроет, если вдруг что-то пойдет не так и легат окажется не настолько сговорчив, как центурионы Луций и Сильван. – Quid tu de re sentis?¹ – угрюмое лицо легата Флавия обратилось к Сандерсу. – Слово фаворита Цезаря все еще имеет для Легиона вес. – Я, – Сандерс снова взялся за карандаш, – крайне польщен. И скажу, что пара лет – это весьма оптимистичный прогноз, уважаемый. Я бы дал вам месяцев десять. Максимум – год. И лишь при условии, что вы оставите Орегон и отступите к северо-западным позициям Альянса. Пока «Братство Стали» не стерло вас в порошок. У вас заканчиваются ресурсы. Проблемы со снабжением и связью. Легион уже раздроблен на маленькие куски. Он был силен, пока был един. Сейчас вы в двух шагах от полного уничтожения. – И вы считаете, что нам следует принять этот ваш… Альянс? – Да, – просто ответил Сандерс. – Впрочем, вы вольны с моим мнением не согласиться. Мистер Нолан тоже не всегда соглашался. И он же вам сейчас подтвердит, что я неизменно оказывался прав. Не так ли, мистер Нолан? «Ракеты. Я помню, мой мальчик, про эти ракеты. И ты не забывай», – прочитал Эндрю в глубине сощуренных глаз. Выдавил: – Подтверждаю. – Мне нужно время на размышления. – Легат Флавий уставился в стол. Эндрю вдруг ощутил – всем собой, каждой клеткой своего тела – смущение и отчаянье этого наверняка достойного воина. Сочувствие – роскошь, которую мистер Эндрю Нолан не может себе позволить. Но позволяет, потому что всего-навсего человек. – Consultor homini tempus utilissimus². Но его у вас немного, – заметил Сандерс. – И размышляйте лучше где-нибудь здесь. А то мало ли что случится с вами на обратном пути. Мы рискуем так и не дождаться вашего официального решения. – Я не понял. Это угроза? – Это, – вздохнул Сандерс, – просто совет. «Конечно же, это угроза». Эндрю понял, что овладел искусством чтения мыслей. Или, что более вероятно, Сандерс научился транслировать их прямо в чужие мозги. – А мне и центуриону Сильвану будет позволено выступить? – поинтересовался сдержанный и серьезный Луций. – Да, – хором ответили Эндрю и легат. Переглянулись, и во взгляде легата Эндрю, открывший в себе новый дар, увидел одновременно и недовольство, и понимание. Откинулся на спинку стула. Знал, что союзники – даже непривычно молчаливый Устин – будут на его стороне. К завершению переговоров закончилось и действие баффаута. Без него уже получалось ходить, но шагу не хватало твердости, движениям – уверенной силы. Ноги то подгибались в самый неподходящий момент, то наливались свинцом и превращались в две неподъемные чушки. Сегодня Эндрю не мог позволить себе рисковать. – Встретимся через три дня, – сказал легат Флавий. – Думаю, этого времени мне будет достаточно, чтобы понять, каким образом у вас здесь теперь все устроено. И принять окончательное решение. – Рассчитываю на то, – поднял голову Эндрю, – что оно будет продиктовано здравомыслием. Был рад знакомству, легат. Устин, – окликнул. – Задержись ненадолго, прошу. Есть к тебе разговор. Октавий, убедись, пожалуйста, что нас тут не потревожат. Устин, собравшийся было на выход, медленно уселся обратно. Как только закрылась дверь за Октавием, Сандерс расслабленно развалился на стуле. В полной тишине отпил воды из стеклянного стакана, сияющего чистотой. – Итак, – обратился к Устину. – Прежде чем ты откроешь рот, скажу тебе самое главное. Если мне хотя бы покажется, что ты нам врешь или даже просто недоговариваешь, живым ты отсюда не выйдешь. Тебе это ясно? Устин процедил: – Ita. – Чудесно, – с удовлетворением кивнул Сандерс. – Реджи, пожалуйста. Спрашивай у него все, что ты хотел. С широкой улыбкой Эндрю повернулся к Устину.

***

– Знаешь, – сказал Октавий, – я не удивлен. Разозлен? Быть может. Но если верить твоим рассказам о нраве сына консула, чего-то подобного от него следовало ожидать. Эндрю фыркнул. «Если верить рассказам» – он это серьезно? – Я даже не знаю, что мне теперь делать с ним. Прибить бы ушлепка, но на него и так смотреть было жалко. – Он представляет угрозу, – напомнил Октавий и, от души зевнув, устроился в замызганном кресле, заставшем, должно быть, годы правления Джорджа Вашингтона, о котором Сандерс увлеченно рассказывал по пути сюда. В Новак. На дамбе торчать три дня в ожидании решения легата смысла не было. От застывшей во времени вычурности «Лаки», изученной до каждого завитка, до каждого дурацкого ромбика на виниловых довоенных обоях, Эндрю уже начинало мутить. Он вознамерился прогуляться до Ниптона, планируя уложиться в отведенный легатом срок. Проведать Терезу – как раз подошел к концу последний блистер с антидепрессантами, а разрешения прекратить их прием из Ниптона пока что не поступало. Заодно можно навестить Нейтана и извиниться как следует перед ним. За то, что, облазив окрестности, все плюнули и забыли про странного парнишку с грибами. За то, что ему пришлось пережить во время допросов в полицейском участке. За собственную безответственность и, чего греха таить, равнодушие. За то, что в итоге не кто-то, а именно Сандерс пришел за ним. Сандерс – это повод для самых искренних извинений перед всеми людьми на свете. – Он мстителен, – продолжил Октавий, пока Эндрю мерил шагами номер отеля, представляя, как нервные импульсы бегают восстановленными путями, заставляют мышцы двигаться, ноги – идти. – А еще он чертовски упрям. И ты явно ему не нравишься. – Да брось, – усмехнулся Эндрю. – Мы же с ним друзья до гробовой доски. – Главное, чтобы это была не твоя гробовая доска. – А это… Как там Сандерс сегодня сказал? «Все в этом мире стремится к смерти»?.. – …и к форме шара. Я, правда, не понял, при чем тут шар. Взгляд Эндрю остановился на липком пятне, растекшемся по маленькому журнальному столику. В Новаке никто не был готов к приему важных гостей, не успели оформить люкс, но обещали к ночи освободить бунгало. А до той поры придется ютиться в наспех прибранном клоповнике, который напоминал о гостинице «Монте-Карло», где рекрут Реджи когда-то давно привычно прощался со своей пустой, никому не интересной жизнью. – Он много о чем с тобой говорил. Мне кажется, лед между вами растаял. – Да? – Эндрю в сотый за вечер раз прошелся от заколоченного окна до двери в ванную. Прислушался к мышцам, взывающим к совести и молящим о немедленном отдыхе. Будто нескольких месяцев им было мало. – А я думал, он откусит мне голову, как только мы останемся наедине. – Вы не оставались наедине. – Ты прав, – важно кивнул Эндрю. – Я всеми силами старался не допустить трагедии. Я тебя не раздражаю? В смысле тем, что брожу здесь взад-вперед. – Нет, – покачал головой Октавий. – Это лучшее из всех зрелищ, что я видел за последние годы. – О, – протянул Эндрю. – Я тебе еще свои реакции покажу. Теперь ты меня так просто мордой в пол не уложишь. – Посмотрим, – прищурился Октавий. – А сейчас пройдись еще, пожалуйста. Сделав два шага, Эндрю упал навзничь на старенькую кровать. – Все, – выдохнул. – Устал. Не могу больше. Растянулся поперек продавленного в середине матраса, уставился на молнии трещин в сером, увешанном ниточками пыли потолке. – Устин, – Октавий шевельнулся в кресле, – для тебя опасен. Особенно теперь, когда ты знаешь, что он собирался сам присвоить все эти территории. Ты отобрал у него то, что… – …никогда ему не принадлежало. Так что потерпит уж как-нибудь. – Ты отобрал у него мечту. Большую и амбициозную. Ради которой он немало сделал. Эндрю с наслаждением пошевелил измученными ногами. Они шевелятся. Они откликаются на каждый импульс, двигаются, сгибаются, держат не такой уж маленький вес! Пьянящий восторг первых дней отпустил, но прогресс все равно окрылял, и Эндрю, подстегивая его, выжимал из себя все силы. – Раньше, – сказал, – мечты Устина были куда скромнее. Например, выпотрошить меня, распять, повесить, разрезать на тысячу кусков, посадить в рабскую клетку… – Тем более. Ты для него не просто враг. Ты тот, кто уничтожил все его планы. А теперь тебе известно и то, что ставит его под удар. – Что он собирался начать войну против Легиона? Ну так и я о подобном думал. Кому это теперь интересно? – Эндрю, – вздохнул Октавий. – Твоя легкомысленность не доведет тебя до добра. – Это не легкомысленность. – Закончив разглядывать трещины в потолке, Эндрю приподнялся, опираясь на локти. – Это план. Через неделю я выступлю перед всей его бандой. И, поверь, это будет невероятное шоу. Такое, после которого Устин… Может, он и не рухнет передо мной на колени, но его люди – точно. – И тогда он тебя убьет. – У меня есть ты, – Эндрю услышал в своем голосе раздражение. – Есть Сандерс. Есть чертова армия и натасканные тобой телохранители. – А еще у тебя два искусственных позвонка и устройство, без которого ты не способен самостоятельно передвигаться. Хотя у тебя был я. Был Сандерс, армия, телохранители. Но тебя все равно едва не убили. Это значит, что мы все бесполезны? – Нет. Это значит… Значит, что я сам виноват. Но так будет всегда. Понимаешь? – Под суровым взглядом Октавия он сел. Повторил: – Так будет всегда. Я не собираюсь прятаться за чужими спинами. Я не стану скрываться за стенами «Лаки», не стану толпу охранников вечно таскать с собой. Опасность будет всегда. Будут недовольные, обиженные, обозленные. Будут те, кто захочет меня убить. Но я не стану хоронить себя живьем. Я так не могу. И… Знаешь, если честно, Разлом – это лучшее, что со мной случилось за последние чертовы месяцы. Там я чувствовал себя нужным, подвижным, живым… – Хотя бы будь с ним настороже. С Устином. – Я всегда с ним настороже. Это тот еще хитрый и злобный ублюдок. И он далеко не дурак. А еще он любит свою семью. Если придется, я разыграю и эту карту. Да к черту. Я разыграю ее прямо сейчас. Эндрю заглянул внутрь себя, взвесил чаши весов, убедился, что канат, растянувшийся над бездной, толст и крепок. Он выдержит. – Если этот ублюдок прикончит меня, я хочу, чтобы ты нашел и убил его жену. И ребенка. В черноте глаз Октавия не мелькнуло ничего – лишь два блика от люстры под потолком светились четкими оранжевыми пятнышками на склере. – Понял тебя, – спустя несколько секунд он кивнул. – Хорошо. – Я этого совсем не хочу. Но мне не всегда удается блеф, поэтому Устину, если что, я пригрожу абсолютной правдой. – Но не все из твоего окружения это одобрят. Кто-то постучался снаружи в дверь. Не в их – в соседний номер. Где там обещанное бунгало? Мэр обещала предоставить свое, как только из него будет убрано все лишнее барахло. Видимо, барахла накопилось немало. – Не одобрят, – Эндрю понизил голос. – И пусть. – Анита очень тепло отзывалась о жене и сыне Устина. – Анита, значит… Что ж. Я в очередной раз ее огорчу. Покажу те стороны себя, которых она раньше не видела. Пусть и посмертно. Похер, – он поморщился. – Мне уже наплевать. Помнишь, ты спрашивал?.. Так вот, ответ – нет. Я уже не собираюсь создавать с ней семью. Между нами все кончено. – Ты… поговорил с ней? – Поговорил. И потрахался еще. Напоследок, – Эндрю нервозно взлохматил волосы. Зачем-то тут же принялся их поправлять. – В общем-то… все хорошо. Все нормально, правда. Наверное, эти антидепрессанты не такое уж бесполезное дерьмо. Я правда спокоен, разве что… Нет, ничего. Я спокоен. – Я уверен, ты еще встретишь кого-нибудь. Половина женщин Нью-Вегаса точно не отказалась бы… – Господи, – Эндрю сжал челюсти, вскинул лицо к потолку. – Вот просто… не говори ничего. Вообще ничего. Все. Тишина. Даже рот свой открывать не вздумай. Через полминуты молчания раздался робкий стук. На этот раз стучали в их дверь. Наконец-то. – Мистер Нолан? – показалась рыжая голова мэра, блеснули очки, отразив свет пыльной люстры. – Я просто зашла сказать, что мое бунгало в вашем распоряжении. И вторую кровать поставили. Ужин подадут через полчаса. Жаркое, как вы просили, сделали без моркови. Будут еще какие-то особые распоряжения или пожелания? – Да, – Эндрю рывком поднял себя с кровати. Ноги ныли, но слушались. – Охрану мою тоже разместите по-человечески. Хотя бы не в одном номере всех. И накормите как следует. Пошли, – махнул Октавию. – Надо броню забрать с улицы. – А говорить уже можно? Что самое странное – он не злился. Он улыбался. И Эндрю с облегчением улыбнулся в ответ.