Tragic Cigarette

Он был холоден. Но когда Брагинский не был холоден? Каждый раз, делая шаг вокруг своего дома, каждый раз, выглядывая в окно, ему казалось, что его сердце замёрзло, снова и снова, считая. От сигареты между зубами губы и горло онемели, он смотрел на заснеженный драпированный ландшафт своего дома. Погода была холоднее, чем ожидалось, хотя это не остановило политиков. Иван прислонился лбом к застывшим металлическим перилам, а ладони в перчатках обвил вокруг прутьев. Он слышал, как за ним проходило весёлое мероприятие, вслушиваясь в смех и флирт под призрачным золотым светом огней. Вдруг Брагинский подумал о своих людях, что находятся ниже, голодных и бедных, кочующих на улицах или страдающих только в своих домах. Это было причиной начавшейся боли в животе. Это неправильно. Иван услышал знакомый голос и закрыл глаза, надеясь, что к нему не приблизится. Надеясь, что его оставят в покое. Понадобилась секунда, и он уже разговаривал с ним. — Ты совсем один, — Сталин тоже подошёл к перилам. Их руки были рядом, а две сигареты сжаты между пальцами. — Почему бы тебе не присоединиться к остальным партийцам, Иван? Русский уставился на эти руки. Руки, изящно удерживающие тонкую, нефильтрованную папиросу (Сталин отказался попробовать новые отфильтрованные — говорил, что они портили вкус). Он не мог перестать думать о том, насколько они нехарактерны. Насколько часто они были рядом с ним. Брагинский всё думал о них. Эти же руки держали, успокаивали, вытирали его слёзы, и эти же руки однажды ударили его, посадили на место. — Я только вышел покурить, — пробормотал он, стискивая сигарету между пальцев, от нажима чувствуя кожей табак. — Я скоро буду. Вздрогнув, Иван почувствовал хлопнувшую его по плечу руку. И это не ускользнуло от взгляда генсека. — Не задерживайся. Когда его удушающее присутствие наконец исчезло, русский снова опёрся о перила, закрыв глаза, топя ледяной иней с ресниц. Он крепче сжал холодный металл; тот достаточно плотный, чтобы запросто поддаться окоченевшими от мороза пальцами. Если бы Брагинский мог сброситься с этих перил, он бы, не раздумывая, это сделал. С радостью приветствовал бы жёсткую посадку и собственную смерть. Пока не проснулся бы через несколько часов, конечно. Иван глубоко вздохнул и взглянул через плечо. Золотое сияние огней вызывало головную боль и слишком мучительную мысль об одном человеке, который всегда всплывал мыслями в голове. Зажравшийся мальчишка, который насмехался над ним, презирал, возвращал эту ненависть. Ох, но Брагинский не ненавидел его, он никогда этого не делал. Он хотел его ненавидеть. Хотел, чтобы слова Сталина засели глубоко в его разуме, промывая мозги и убеждая в своих чувствах, хотел, чтобы мучения были смыты учениями его вождя, хотел, чтобы пустота и боль в груди были раздавлены и выброшены, но пока не было ничего, кроме бессмертной и безусловной любви к своей стране, а не к чужой. Болезненное чувство в животе успокоилось, и Иван снова вытащил сигарету. Он мог легко представить, что сказал бы Альфред, если б увидел его, о чём спросил бы. Почему русский так исхудал? Почему выглядит таким усталым? Почему под глазами появились круги, а на запястьях синяки? Брагинский мог просто представить его, взглянуть в его американское наивное личико и в шутку спросить: откуда появился порез? Считает ли он это сексуальным? Была ли у него связь с кем-то ещё? Русский открыл глаза, чувствуя тепло от света изнутри на малой части руки. Он сжал его в кулак, мечтая о глазах Джонса, о двух синих океанах с акцентом на каждую его сторону, о его волосах, цветом такими, как пшеница и солнце, чтобы согреться, зарываясь в них. Иван хотел его. Хотел Альфреда, и сдохнет, если не сможет его заполучить. Хотел почувствовать, как те пальцы переплетутся с его. Хотел быть нежным на этот раз. Хотел думать, что он лучше, и хотелось быть уверенным, что рука, держащая его, сможет удержать, заставить замолчать и не ударить. Хотел Америку, при помощи войны или без, просто быть с ним. Просто чувствовать себя любимым. Брагинский быстро затушил эту мысль, как сигарету.