К чёрту этот мир!

      Пальцы открутили скользкий кран с красным кружком, и носочком правой ноги я коснулся ледяной ванны. От резкого холода тело окотила волна мурашек, но вскоре тёплый душ исправил этот неприятный момент. По коже побежали согревающие капли. Я поднял голову наверх, вдохнул горячий пар, исходивший от воды, и осознал, как же не хочется отсюда выходить.       Левой рукой я коснулся верхней части груди и провёл вниз по торсу. Мне 19, а максимум моей половой жизни — это своя же рука, чёрт возьми. Вот не могу я таким заниматься без любви, без чувств, хоть убей! Сразу же воротит! Уж поверьте, шансов и возможностей было предостаточно. Начиная с конца девятого класса, особенно когда гормоны заиграли, я сводил с ума любую девчонку, а когда дело доходило до большего, ну знаете «родители уехали с ночёвкой» «приходи фильм посмотрим» и так далее, я грамотно избегал этого. Конечно, приходил, и даже фильм смотрели однажды, но до того самого «большего» ни разу не доходило. Я чувствую, возбуждение накатывает, начинаю её маленькие губки целовать и всё! Всё исчезает! Приходилось постоянно оправдываться, ой, а как неловко это было делать. Не представляете! В общем, так и не было у меня ничего. Могу точно сказать, девочки то были разные, и миленькие, такие непорочные, и пошлые, и с хорошей фигуркой, и с такими формами, и скромные, и высокие, и с маленьким ростиком. Но проблема то и не в них, что было самым обидным, а во мне. Сейчас уже и забыл обо всех своих похождениях, да и чёрт с ними! Если уж быть девственником, то до конца, до любви и до чувств.       Я выключил воду и схватил полотенце, вылезая из нагретой ванны. Накинув халат, мои руки потянулись к зубной щётке, и мне пришлось протереть зеркало, хотя мама просила больше так не делать. Она говорила, что остаются следы и зеркало приходится заново мыть. Но хотелось написать что-нибудь эдакое, какую-нибудь надпись на французском или немецком, или, может быть, просто что-то красивое и красноречивое. Я бросил эту задумку и протёр запотевшее стекло обычным полотенцем.       Когда я оделся и закончил абсолютно все свои «утренние» процедуры, на напольных часах в гостиной, ещё с такой красивой совой, большая стрелка уже давно перевалила за жирную цифру два. Я совершенно не знал, чем можно себя занять. Бабушка вернулась к себе домой, а мама ушла на рынок за продуктами. Но вот мне, опять на улицу что-то совсем не хотелось, да и в последнее время я начал немного подкашливать. Поэтому, была отличная идея остаться дома и, завернувшись в плед, читать недавно купленные романы, может быть, в этот раз ко мне придёт то самое вдохновение. Видите ли, около двух месяцев назад, я начал свой первый роман, но застопорился на главных героях. Смешно, правда? Начать роман, но не дать характеристику персонажам. Впрочем, в этом весь я. ***       Мой взгляд был направлен в одну точку на потолке, нога болталась, упав с дивана, плед неаккуратно прикрывал худое тельце, руки сложены на груди, а лицо изображало крайне задумчивый вид — всё это продолжалось несколько долгих и мучительных часов. Мама что-то стряпала на кухне, она заходила в комнату и спрашивала «что лучше: творог или повидло?», а в подтверждение всей готовки — манящие ароматы выпечки. Обожаю, когда кто-то готовит! Хотя сам я, сковородку пару раз в руках держал, да и с чайником ситуация не лучше. Но всё-таки в самом образе кухни есть что-то такое манящее, даже таинственное, какие-нибудь секретные рецепты или добавки, а про запахи я вообще молчу!       Причиной всего моего образа задумчивости был тот самый сон, от которого я проснулся этой ночью. Не знаю и не понимаю из-за чего, в моей памяти начали всплывать воспоминания и обрывки фраз. Кстати, романы я так и не почитал, ни строки, ни слова. Почему-то думалось только об этом. И в конце всех своих рассуждений я пришёл к выводу, что мне приснился стих! Единственное, что могу сказать — мне никогда до этого не являлись стихи. Тем более, во сне! Он было таким красивым, что-то про свидание. Хм, так загадочно. Жаль, что я помню его лишь отрывками: «Назначь мне свиданье на этом свете. Назначь мне свиданье в двадцатом столетьи. … Где сердце не знало любви безответной. Ты вспомни о первом свидании тайном, Когда мы бродили вдвоем по окрайнам, Меж домиков тесных, по улочкам узким, … Ты помнишь ли тот поцелуй поднебесный?.. Числа я не знаю, но с этого дня Ты светом и воздухом стал для меня. … И я сквозь рыданья Тебя заклинаю: назначь мне свиданье! Назначь мне свиданье, хотя б на мгновенье, На площади людной, под бурей осенней, Мне трудно дышать, я молю о спасенье… Хотя бы в последний мой смертный час Назначь мне свиданье у синих глаз».       Странность в том, что конец я запомнил довольно отчётливо. Правда, не знаю, конец ли это вообще, но моё подсознание подсказывало, что это именно он.       Мои раздумья и попытки вспомнить ещё хоть строчку прервались маминым стуком в дверь. — Не спишь? — прозвучал нежный голос над моим правым ухом. — Ты просто сказал, что тебе нужно к восьми быть у кого-то…прости, я забыла, где? — у неё часто такое случалось. Она могла спокойно забыть адрес нашей квартиры, дату моего дня рождения или имя своей мамы. В последнее время, это очень сильно расстраивало меня, но я не мог ничего сделать, поэтому пришлось просто смириться. — У Лукаса Дэвиса на Гранд-авеню. — Точно! Как я могла забыть? — несмотря на все мои указания, мама постоянно отрицала свою постоянную забывчивость. — Не скажешь, сколько сейчас часов? — Да! Я за этим и шла, сказать, что уже около семи. — Спасибо, мам.       Она наклонилась ко мне, ласково провела рукой по волосам и произнесла почти шёпотом: — Люблю тебя. — Затем, по-матерински поцеловала в лоб и вышла из комнаты.       Моё настроение немного ухудшилось из-за маминой забывчивости, и идти куда-то абсолютно не хотелось, даже в сон начало клонить, но отказываться от приглашения, я не смел.       Спустя немного времени чистая и поглаженная одежда, наконец, была на мне. Я быстро залетел в прихожую, надел тёплое зимнее пальто и попрощался с мамой, надеясь поймать такси по дороге.       На моё удивление, свободных машин оказалось прилично много, что совсем несвойственно старому району Чикаго. Мне даже водитель попался вполне приличный и ухоженный. Как только я назвал адрес, он удивленно покосился, но не произнёс ни слова.       Улицы были пустыми и заснеженными. Свет почти не горел ни в одном окне. Почему-то на душе стало так тоскливо и тревожно. Я снова произнёс у себя в голове те отрывки из недавнего стихотворения. Просто захотелось сделать это без объяснений. Вдруг ко мне в голову залетела великолепная идея. — Извините, что отвлекаю, сэр, позволите поинтересоваться? — неожиданно разорвал тишину я. Шофёр явно не был готов к расспросам с моей стороны. — Валяй. — Как много стихотворений вам известно? — Думаю, не так много, как хотелось бы. — Почему? — Времени то, видишь, нет. — А, да, простите. — Не извиняйся, не за что извиняться. — Гм, да, пр…да. — Моя типичная привычка извиняться за что-либо, даже если в этом совершенно нет моей вины. Всё никак не могу отучиться.       По-моему мнению, получился довольно странный и быстрый диалог. Я не знаю, но мне всегда попадаются необычные таксисты, с причудами так сказать. Однажды, один тип постоянно включал и выключал радио, я попросил так не делать, но тот не послушался. Не везёт мне с шофёрами что-то, ну, они хотя бы вообще есть, и на этом спасибо.       Через десяток кварталов машина остановились. Я отдал водителю деньги, буквально два доллара, вышел и захлопнул за собой дверь. Передо мной предстал дом из дорогого кирпича с имеющейся белой табличкой «3, Гранд-авеню», чуть справа находилась чёрная железная лестница. Поднимаясь по невысоким ступенькам, я прислушался, и до меня донеслись голоса и отдалённая музыка. Сказать честно, я немного занервничал, ведь это неизвестные для меня люди, да и неизвестно место, но на домашний звонок я всё-таки нажал.       Перед моим носом открылась дверь, и я увидел своего бывшего одноклассника. — Ричардс! — громко воскликнул Лукас. Я искренне улыбнулся, и мы обнялись. — Я уже подумал, что ты не удостоишь нашу скромную компанию своим вниманием, — усмехнулся он. — Но вот, я здесь. — Конечно, конечно, проходи. — Лукас уступил мне дорогу, закрывая дверь.       Я окинул взглядом квартиру, и не думаю, что она лучше предыдущей квартирки Дэвиса. Наконец, он подошёл ко мне, и мы прошли в самую глубь квартиры — огромную гостиную.       Как только я перешагнул порог комнаты, мне в нос ударил запах алкоголя, и именно этот аромат я узнаю из тысячи других. Со стороны правого угла доносилась музыка с виниловых пластинок, парочка из них показались мне до боли знакомыми. В глаза бросились целующиеся парочки, и скажу — это совсем не приличные поцелуи. Некоторые мужчины сидели в кругу за прямоугольным столиком и эмоционально обсуждали какую-то волнительную тему, при этом пили крепкий алкоголь, курили табак и, как я заметил, употребляли что-то своеобразное. Понял я сразу — явно не чаи мы сюда пришли распивать.       Лукас обошёл меня с левой стороны и встал посередь комнаты. «Знакомьтесь, мой бывший одноклассник и друг — Рики Ричардс!» — прокричал он так, что мне захотелось убежать и спрятаться в маленьком углу, чтобы никто не видел мою смущённую морду. В комнате повисло недолгое молчание, даже музыка на секунду остановилась, дабы переключиться на другую, все присутствующие смотрели прямо на меня, как будто глазами разбирали на мелкие кусочки и брали тест ДНК. Ужаснейше неловкая ситуация. Но вдруг, Дэвис просто захлопал в ладоши, а все остальные повторили в точности за ним и затем, продолжили заниматься своими только что оставленными делами — музыка играла, парочки страстно целовались, обжимаясь в углах, а мужчины снова что-то эмоционально обсуждали, разливая новую порцию алкоголя. Как будто меня здесь и не было.       Незамедлительно я подошёл к столу с напитками, где стоял затейник всего этого мероприятия. — В письме ты сказал, что будет парочка твоих знакомых, — предъявил я. — Да что ты, расслабься и наслаждайся происходя… — Кхм, — демонстративный кашель сам вырвался из меня. — Знаешь, у меня есть кое-что, что поможет тебе это сделать, — в моих глазах заиграл вопрос. — Вот! — Лукас ловким движением руки вынул из кармана пакетик с белым порошком и кинул на стол. — И за кого ты меня принимаешь? — всё моё нутро возмутилось. — Это амфетамин, он… — Понял, что не мука. — Он успокоит тебя, а затем добавит смелости, бодрости и комфорта, язычок подвесит, — он поиграл бровями. — А от одного раза зависимость не появится. — Нет. — Сказал, как отрезал. — Как желаете, господин. — Это что сейчас было? Меня с одного алкоголя штырит, будто обезумевшего, а здесь наркотики.       В полном негодовании, я покинул гостиную и направился на поиски ближайшей свободной комнаты. Сейчас мне явно было необходимо подумать.       Но все свободные помещения оказались заняты, поэтому я вышел на балкон прямиком через кухню. Как только белая дверь с громким звуком захлопнулась, всё осталось позади меня — музыка, парочки, мужчины, алкоголь, наркотики. Неожиданно я вспомнил, как стоял на балконе этой ночью с полной дырой в голове и в сердце, и понял, что хочу изменить свою жизнь. Господи, мне девятнадцать! А я веду себя, как будто мне шестьдесят три! Ну, правда, сколько можно? Моложе, чем сейчас я никогда не буду. Так мне действительно есть, что терять? Единственное, что я теряю на данный момент — это свою жизнь, твою мать!       Я резко оторвался от балконных перил и побежал галопом обратно в огромную гостиную, оттаскивая Дэвиса за воротник пиджака и вымаливая дать мне то самое спасительное белое вещество. ***       Этот мир такой неправильный, такой грязный и чёрствый. Он просто погряз во всей этой каждодневной рутине. Похоть и пошлость — это то, что люди называют любовью? Серьёзно? Мы отталкиваем самых дорогих, разбиваем им сердца, заставляем рыдать ночью в подушку, а сами ищем отдушину в людях-пустышках, наполненных лишь животными желаниями. Одна ночь и всё. Кто она тебе потом? Да она и лица то твоего не запомнила, нужно ли её это вообще? После тебя, таких же, как ты, у неё десятки. И все плачутся в плечо, рассказывая, какая подлая эта жизнь. А та, другая, которая дома, сейчас стоит перед зеркалом дома и пытается понять, что же с ней не так, по какой причине ты бросил её. Подлая жизнь, говоришь? Знают ли людские существа, что такое настоящая любовь?       Она такая чистая и светлая, дающая надежду, заставляющая жить и не опускать руки. Когда хочется отдавать всего себя, полностью, с головой погружаясь в отношения. Когда твоё сердце так сильно-сильно колотится и всё, что тебе нужно — это слова поддержки или простые, но такие нужные объятия, или, может быть, нежный поцелуй, от которого по всему телу разливается долгожданное тепло. Любовь — это превосходное чувство. Я бы даже мог сказать, что без неё жизнь совершенно теряет смысл. А куда уж без смысла? Без смысла только лечебница, или смерть.       Сейчас я сидел на мягком диване вместе с теми самыми мужчинами в дорогих костюмах, облокотившись на спинку и вальяжно развалившись. Я без понятия, как всё это произошло, мне, будто вырезали кусок памяти, но на данный момент я чувствовал себя вполне комфортно. Признаюсь, что выпил достаточное количество алкоголя, уже даже не вспомню, что именно это было. После амфетамина, как и обещал Лукас, мне стало намного лучше. Всё казалось таким простым и лёгким, прямо как зефир. А я был словно сторонний наблюдатель, не играющий ни какой роли в этом дрянном мире.       Краем уха я услышал беседу мужчин, сидевших рядом со мной. — «Над пропастью во ржи», может быть? — Да, да, что-то такое. — Ну, так он написан то когда? — Когда? — Дурень, четыре года назад! — Что, правда? — Ага. — А знаете, до сих пор хорошо продаваем! — Почем знаешь? — Знакомый рассказывал, в литературном издании работает. — Знаем мы твоих знакомых. — Ну, а что с романом то? С романом то, что? — А что с ним? Продаётся себе, и пускай! — Он хороший? Ну, в смысле, о чём там? — Ой, да не спрашивай! Бред какой-то… Ты что, не читал? — Нет. — Если честно, критики не очень отзываются, а вот читатели! — Да этот ваш роман вообще не о чём! — Гм, Сэлинджер разочаровал! — Кто эт? — Дырявая ты голова! Автор это. — Зря только деньги на книгу потратил. — Ну, там же про подростка…       Из всей этой болтологии я понял только одно — красноречивых слов о своем любимом романе я так и не дождусь. Все вот эти их возмущения уже начинали подбешивать! Ну не нравится, так сложно заткнуться что ли? И я не стерпел. — Кому он вообще может понравиться? — Мне может понравиться! — неожиданно для всех начал я. Никто из них явно не ожидали такой наглости. — А вы, собственно, кто? — Рики Ричардс, 19 лет. Приятно познакомиться! — я театрально протянул руку, но мужчина лишь взглянули на неё. — Вы так, кхм, «великолепно» отзываетесь о данной работе! Позвольте узнать, чем она вам не угодила? Ой, нет, нет, молчите. Может быть, потому что критики плохо отзываются? Или это про подростка? Или, возможно, вы не поняли смысл произведения? Так скажите мне, какого чёрта, вы все такие расфуфыренные вообще обсуждаете роман, если даже не поняли его смысла? Ну да, я тоже подросток! И что? По-моему, это самое грубейшее оскорбление литературного творчества! Автор поднимает одну из важных тем — тему взросления и становления личностью! А вы! Да вам должно быть стыдно! А подростки то вам чем не угодили? Подростки не люди? Или вы сами сразу же родились с сединой на голове? Просто, в следующий раз, не стоит покупать книгу, если вам так сильно жалко потратить на неё своих огромных миллионов! — в конце этого предложения меня замутило, видимо от выпитого алкоголя, и всё вокруг стало немного ходить ходуном.       До меня только что дошло, что же я наговорил и кому! Я тихо извинился и с красными щеками вылетел, как ошпаренный из гостиной, да и из квартиры в целом, громко хлопнув дверью.       Ночь стояла холодная, все дороги подморозило, и лестницу у Лукаса тоже. Со всей своей скоростью я ступил правой ногой на ступеньку, поскользнулся и полетел прямо вниз, при этом умудрившись удариться головой о железные перила.       Дальше не помню.       Лишь кромешная темнота.       Сначала отдалённые голоса, а затем ничего. Пусто.       Пролетели кадры сегодняшнего вечера, точнее, его обрывки, и я подметил, как на меня смотрел тот парень с краю. У него были светлые-светлые волосы и глаза, как будто прозрачные и стеклянные, такие голубые. Он один не сказал ни слова о романе, лишь смотрел на других и таинственно улыбался.       Интересно, как его зовут?