Назови меня по имени

Far over the Misty Mountains rise Lead us standing upon the height What was before we see once more Is our kingdom a distant light (Song of the Lonely Mountain - Neil Finn)

Глава 1

- Мистер Бэггинс! … что? - Вы Бильбо Бэггинс? … Нет. Кто… я? - Держись, Уотсон! …я не понимаю. - Джон! … я должен вернуться. Мне здесь не место… я должен вернуться… туда. - Мы вернем свое сокровище! - Оставайся с нами, Джон! Слышишь? … я навсегда останусь… Джон извивался как змея, всеми силами пытаясь вырваться из какофонии звуков. Свист пуль, взрывы то и дело сменялись звоном мечей, хлопаньем огромных крыльев и… песнями на языках чужих стран. Его окружала тьма, но ослепляло сияние. Бриллиант, каких он не видывал никогда в жизни! Камень вбирал в себя свет извне и преломлял его десятками тысяч белых сверкающих граней, переливаясь всеми цветами радуги. Аркенстон! - Какого… - Джон проснулся от звука собственного хриплого голоса. Наваждение исчезло. Незнакомое слово повисло на губах и отдавало горечью старых воспоминаний. Не было больше ни тьмы, ни сказочного сияния - только полумрак его тесной спальни. Звуки тысячи битв стихли, сменившись гулом машин за окном. Он снова откинулся на подушки и закрыл лицо руками. «Когда же это все прекратится?» Джон уже давно не принимал никаких лекарств, но его все никак не отпускали эти странные сновидения. Кошмары, виданные им в Афганистане, и леденящий душу страх смерти возвращались каждую ночь, но это Джон мог себе объяснить. А вот остальное… Какие-то средневековые сражения, огромные птицы, дракон, не говоря уже о том, что во сне он считал себя хоббитом. Откуда только все взялось? В условиях перманентной скуки сны становились все красочней и ярче, неизвестные Джону ранее названия и имена всплывали в памяти: Эребор, Шир, Ривенделл… Джон не мог сказать, настоящие ли это слова. Даже всезнающий Google не выдал ему ничего толкового. Джон каждый раз пытался восстановить в памяти те страшные события, что оставили его бесполезным грузом в родном Лондоне. Ранение в плечо и последующие осложнения отняли у него почти две недели жизни, но он был точно уверен: ничего из того, что произошло за это время, не могло стать причиной странных воспоминаний. Каждой ночью ужасы Афганистана все дальше уходили на второй план, являясь лишь фоном, связующей нитью, той малой долей реальности, за которую пытался держаться Джон. Но в это время все ближе и отчетливей становились воспоминания о событиях, в которых Джон никогда не принимал участия. Даже реальность стала совершенно другой. Его окружали незнакомцы в чудной одежке. Да, именно так он и описывал людей, с которыми сталкивался на улице. И кто бы знал, откуда у него брались такие фразочки. Лондон стал казаться чужим, неприветливым и, что наиболее странно, огромным. Все чаще Джон чувствовал себя крохотным. Он никогда не был высоким, в старшей школе его даже дразнили время от времени, но он никогда не чувствовал себя таким… полуросликом. Да, так себя и ощущал Джон, несмотря на то, что сомневался в существовании слова «полурослик». Элла, его психотерапевт, объясняла это постравматическим дисстресс-синдромом и неспособностью Джона адаптироваться к мирной жизни. Элла работала с бывшими военными, она что угодно могла так объяснить. Всем было плевать на то, что Джон сходил с ума, но ничуть при этом не страдал от ужасов прошлого. Ему нравилось служить в горячих точках, ему нравилось оказываться в самом сердце битвы, ощущение причастности, полезности. Он бы не пошел в армию, если бы не знал, чего хотел на самом деле. - Надо найти себе занятие, - пробормотал Джон, убежденный, что сказочные сны лишь компенсация серости его бодрствования. Полный решимости, он резко сел… и тут же пожалел об этом. Боль в ноге напомнила ему еще об одном «бонусе» его увольнения – бедро словно загорелось, а из глаз тут же брызнули слезы. Сдерживая самые смачные ругательства, что только могли бы прийти ему в голову, Джон дотянулся до трости и поднялся снова, но на этот раз гораздо аккуратнее. Предавшись очередному эпизоду жалости к себе, Джон размышлял о том, как сложно ему будет найти работу. Теперь, когда он бесполезный врач и беспомощный военный, его мечтам пришел бесславный конец. В доказательство его рука дрогнула, и только что наполненный водой стакан выскользнул в раковину, обдав Джона шквалом брызг. На этот раз, не стесняясь выражений, Джон отряхнул с себя капли, что не успели впитаться, и наполнил стакан заново.

***

Джон с тоской взглянул на свой практически пустой рабочий стол и на компьютер, который с ночи оставил включенным. Почему же он его не выключил? «Ах да! Чертов блог», - вспомнил Джон. Ночью он так и не придумал, что можно написать для того, чтобы Элла от него отстала. Каждый день по несколько минут Джон гипнотизировал монитор и никак не мог взять в толк, что он должен туда писать. Иногда ему хотелось поделиться своими опасениями по поводу снов, но не хотел лишний раз тешить самодовольство Эллы. Поэтому венцом его творчества стало «Ничего не происходит», на втором месте после этого «Как эту штуку удалить?». По крайней мере, он был честен. Относительно. В его жизни ничего не происходило, свое существование после возвращения Джон мог описать одним словом: «пустота». Но это не значит, что совершенно ничего не менялось. Мир вокруг Джона менялся, и причиной тому была недолгая служба заграницей. Он смотрел на город, словно с двух точек зрения, и тот, кем он никогда не являлся, был меньше ростом, старше по возрасту и наивен как дитя. Как же Джона это бесило. Ощущать себя хоббитом было просто неописуемо унизительно, потому что шизофрения – это последнее, чего не хватало для полной картины безысходности. Воспоминания его путались: то он отчетливо помнил свое детство в Шотландии, три года в Австралии, когда отца повысили в должности… то на ум шли норки с круглыми дверцами, со стенами, обитыми деревянными панелями и обставленными крохотной мебелью. Джон точно помнил, что никогда не бывал в подобных жилищах, он сомневался, что кто-либо вообще жил в таких «благоустроенных норах». Но сказочные пейзажи не удручали Джона так, как это делала непреодолимая, непонятная чужая тоска. Его скука в бездействии смешивалась с такой горькой печалью, что хотелось лезть на стены и кричать во все горло. Но, несмотря на все это, грусть хоббита была тихой и молчаливой. Просто она длилась вдвое дольше, чем Джон жил на Земле, и обрушилась на него сразу, придавив своим весом. Ему едва удавалось с ней справляться. Чужими глазами он видел неприветливое море, серебряную завесу, расступившуюся перед кораблем, на котором он плыл, и чужие холодные берега. Джон помнил чужую смерть, словно она была его собственной, одинокую и бесславную, в огромной удобной постели в слабом сиянии свечи. И помнил клятву, данную с самым последним вздохом, что он обязательно еще раз увидит его. Кого именно, Джон не знал. В своих снах он всегда был один, но иногда его окружали тени, почти прозрачные и тихие. Сколько бы ни старался, он не мог разглядеть их лиц. Джон видел предсмертные сны спятившего от горя дряхлого старика. Под конец жизни в памяти Бильбо Бэггинса не осталось ничего, кроме сожалений. Нет, все не было настолько плохо. Он прожил чудесную жизнь, взял от нее больше, чем когда-либо планировал, но все равно оставалось нечто, чего он себе так и не смог простить. Снедаемый природным любопытством и вынужденным бездействием, Джон погружался все глубже и глубже в сны, которые больше не были похожи на обычную фантазию свихнувшегося вояки. У Джона не осталось ничего, кроме прошлого - так он решил. Что плохого, если он попробует немного разузнать еще и про чужое? Тем более он будто ощущал, как Бильбо страдает от того, чего никак не мог вспомнить. Твердый, но в то же время успокаивающий голос над самым ухом твердил ему, что Бильбо овладело уныние, и нет от него средства лучше, чем принять прошлое таким, каково оно есть. Но Бильбо и так это знал. Прошлое не воротишь, но он свято верил, что есть еще будущее или иной мир, где его мечтам суждено сбыться. И эта убежденность передалась Джону, пусть он и отказывался верить в такие сказки. В его жизни ничего не происходило, кроме стремительно прогрессирующего безумия. И однажды Джон с ужасом осознал, что, возможно, это и есть его будущее – быть преследуемым бредовыми снами и якобы чужими воспоминаниями до самой старости и умереть неудачником, у которого не будет ничего, только его грезы. Однако недолго оставалось Джону скрупулезно ковыряться в своих фантазиях, пусть они уже и не казались ему таковыми. По счастливой случайности он столкнулся с Майком Стэмфордом, а тот, в свою очередь, познакомил Джона с тем, кто стал в итоге важнее, безумнее и опаснее всех снов. Майк познакомил Джона с Шерлоком Холмсом.