Ироничная метафора

Осомацу проснулся позже всех. Слева и справа его уже давно ничего не грело, так как братья, видимо, отправились завтракать без него. Это странно, обычно они встают все вместе и непричёсанной зевающей кучей идут умываться. Чоромацу бы обязательно его распинал, он уверен в этом. Что ж, может, оно и к лучшему. В кои-то веки Осомацу дали нормально выспаться, поэтому он с удовольствием пользуется возможностью растянуться поперёк футона. Парень сильнее укутывается в одеяло и сводит брови. А если им всем было лень убирать футон, и они оставили это на него? Неблагодарные черти. Наверняка это предложил Тодомацу. Старший брат показывает ему смешные видео, не давая всем спать, а младший так ему отплачивает? Улыбка расплывается по лицу. Сегодня Осомацу позаимствует деньги из его кошелька. Мацуно берёт свою подушку, чтобы подложить под голову. И подушку Чоромацу, чтоб было мягче. Осомацу проводит несколько минут, смотря в потолок и думая, в принципе, ни о чём. Урчание живота подсказывает ему, что пора бы уже встать. Вздохнув, он садится и протирает глаза. Футон он убирать не будет, размечтались. Смотря на своё место на матрасе, он замечает немного мятую бумажку там, где до этого лежала его подушка. Лист, вырванный из какой-то тетради и сложенный пополам. Осомацу берёт и разворачивает его, сразу узнавая почерк одного из братьев. Что это, очередные стихи Карамацу? Их хорошо читать для улучшения настроения, настолько они мечтательно глупые. Во время написания стихов Карамацу никто не сдерживает, и все свои нелепые мысли он пишет свободно, гордо и так, так смешно. Никто из братьев не понимает всей прелести искусства, которое творит Карамацу, поэтому Осомацу приходится смеяться над ними одному. Можно начать день с прочтения стихов, а потом затащить младшего брата в игральный зал и, пока шарики падают, а деньги Тодомацу постепенно исчезают, расспрашивать его о значении тех или иных слов. Осомацу понравилось одно — «елейный», потому что звучит как «желейный». Сфокусировав взгляд на словах, Осомацу, зевая, начинает читать, параллельно думая, почему стихи оказались под его подушкой. Уже на первой строке он понимает, почему оно лежало там. На второй он понимает, что это не стихи. Сначала всё выглядело как обычный бред, с метафорами, самолюбием, но что-то неприятное проскальзывало сквозь слова. Под конец глаза Осомацу были широко раскрытыми и в неверии смотрели на последнюю строчку. То, что несколько секунд назад мерзкой змеёй вилось среди слов, теперь осело у него внутри, сдавливая внутренности. Осомацу не верит тому, что написано. Это шутка, да? У Карамацу даже чувство юмора ужасное. Но почерк, который сначала был ровным и угловато острым, под конец стал мягче и забористее, а иероглифы непропорциональными и дрожащими. Словами пытались внушить уверенный тон, но руки дёргались и не слушались. Осомацу сглатывает и встаёт, чтобы одеться. Лист бумаги складывает и прячет в кармане толстовки. Ему нужен Карамацу. Мацуно быстро умывается и, нетерпеливо расчёсываясь, спускается вниз, где остальные уже доедают завтрак. Он с опасением замечает, что Карамацу за столом нет. — Доброе утро, Осомацу. Я думал, ты до трёх проспишь. — откладывая палочки в сторону, говорит Чоромацу. — Доброе, Дрочемацу. — не в настроении для развития полноценного диалога, отвечает Осомацу и под крик «Кто такой Дрочемацу?!» обращается к остальным братьям: — А где Карамацу? — Уве уфёл! — с набитым ртом отвечает ему Джюшимацу. — Куда, не сказал? — стараясь звучать как можно незинтересованнее, спрашивает Осомацу и садится на своё место. — Мы не спрашивали. — Тодомацу осматривает его. Старший уже в своей повседневной одежде, в то время как остальные ещё в пижамах. Первый родился, значит, первый везде? Если уж решил жить по такому принципу, то соблюдай его не авось как, но Тодомацу ничего из этого не говорит и встаёт, чтобы самому пойти переодеться. Вместо него это делает Ичимацу: — Осомацу, ты сегодня странный. — он тянет его за толстовку. Сразу поняв, в чём дело, Осомацу отвечает: — Вы меня не разбудили, поэтому я сбился с ритма. — улыбается Осомацу. Да, он действительно сбился, но не из-за этого. Почему Карамацу ушёл? Это делает всё более правдоподобным. Осомацу это не нравится, совсем не нравится. Он отодвигает тарелку и встаёт из-за стола. — Ты же ничего не съел. — Чоромацу вопросительно изгибает бровь. — Я проспал то время, когда хотел есть. — трёт под носом Осомацу. Ему поскорее нужно выйти. Он видит, как хмурится Ичимацу, Джюшимацу смотрит на него странно. В смысле, как обычно, но взгляд кажется более осмысленным. — Может, тебе поиграть в бейсбол? Чем быстрее отобьёшь хоум ран, тем скорее найдёшь свой ритм! — вскакивает парень и делает взмах руками так, будто отбивает битой мяч. Осомацу улыбается и отмахивается. — Не сегодня. Ладно, я пошёл. — машет рукой и разворачивается, открывая дверь. — Ты футон-то убрал? — ах, Тодомацу. — Конечно! Ты думаешь, я настолько безответственный? — Я проверю, стой здесь. — угрожает младший. — Дерзай. — Осомацу подмигивает и как только Тодомацу начинает подниматься, тихо, под хихикание Джюшимацу, закрывает за собой дверь. Он быстро надевает обувь и выбегает из дома как раз в тот момент, когда Тодомацу открывает окно и кричит ему в спину: — Грёбаный старший! Ты невыносим! — Спасибо. — не оборачиваясь, отвечает он, и улыбка спадает с лица. Неужели они действительно так далеко зашли? Осомацу ходил по всему району, заглядывал во все места, где обычно находил братьев, но Карамацу нигде не было. Он даже наведался в центр города, прошёлся по магазинам. Тщетно. Он злится. И боится. Но ведь такого быть не может? Насколько глу- Насколько сильно они должны были давить на него, чтобы дошло до такого? Это ведь всё обычные издёвки. Они уже как данное, на них можно просто не реагировать. Осомацу признаёт, что иногда они слишком грубы или наоборот, безразличны к Карамацу, но они со всеми так делают. Они всегда друг друга шпыняют. Но Карамацу… Он и его чёртова поэзия, он слишком ветреный и воспринимает всё совсем буквально! А потом пытается объяснить ему что-то под видом театра. Какой, к чёрту, театр?! (Он понимает, какой). Карамацу попросил его придти вечером к обрыву. Может, он там? Почему Осомацу сразу туда не пошёл? Это было бы слишком легко. (Он боится идти туда). Осомацу хочет пойти поиграть в пачинко, чтобы убить время до вечера, до того времени, к которому получил приглашение, и просто ненадолго расстаться с мыслями, которые подталкивают ком к горлу всё ближе. У входа в зал он понимает, что так и не взял деньги. Ни свои, ни Тодомацу. Живот урчит. Осомацу яростно пинает землю и разворачивается в сторону моря. Чем ближе к скале, тем сильнее ветер, тем громче он шелестит в ушах. Волосы лениво бьются об лицо, приходится немного щуриться. Осомацу садится на землю, скрестил ноги по-турецки, и смотрит вдаль. На низкое к ровной полосе горизонта солнце. На мягкие облака с серыми тенями, что не спеша передвигаются по небу. Вода блестит и ударяется об каменную неровную стену. Осомацу смотрит вниз. Там всё охвачено пузырящейся белой пеной. Она шипит, спускаясь с острых камней. Одни плоские, другие выпуклые, есть и похожие на торчащую арматуру. То, как пена стекает с ровной поверхности, завораживает (пугает) Осомацу. Равномерно, спокойно, заглушая всё шелестом и шипением. Значит, вот так, Карамацу? Это напрягает. Диск начинает закатываться за море, а старший Мацуно клевать носом, когда чувствует, что рядом с ним кто-то сел. — Наконец-то. — не поворачиваясь, говорит он и смотрит на переливающиеся в закате далёкие волны. Похоже на блёстки, которые Карамацу везде лепит. — Извини, что заставил ждать. На самом деле, я не думал, что ты придёшь, ещё и раньше меня. Долго ли ты сидел, наслаждаясь монологом волн? — Карамацу звучит нормально, даже слишком. Значит, он спокоен, пока Осомацу весь день искал его и волновался больше, чем когда-либо до этого? Волновался тогда, когда должен был провести очередной замечательный день, полный блаженного тунеядства? Лучше б он не читал ту записку и сразу выкинул её. Осомацу сжимает пальцы в кулак и поворачивается к брату. Смотрит ему в глаза. Смотрит на его очки. Он знает, зачем они нужны. Старший бесцеремонно срывает их с лица, кидая на траву. На него смотрят испуганные и измученные глаза, обрамлённые чёрными ресницами и тёмными мешками. Карамацу отворачивается и смотрит вниз. Осомацу не знает, что сказать. Шансы шуточного исхода всё уменьшаются. Почему-то он чувствует себя виноватым. (Он знает, почему). — Кара- — Осомацу, я не хочу тебя задерживать, поэтому давай сразу к делу. — это почти единственный раз, когда Карамацу его перебивает и говорит сразу то, что хочет. Говорит тихо. Стыдливо. Внутри Осомацу всё сжимается. Он не хочет это слышать и верить в то, что происходит. — Вопрос в письме. — Осомацу застывает. — Да или нет? Это правда. Это всё правда. Он не может найти слова, ответить простое «нет», которое ему хочется кричать и даже вбивать кулаками в своего глупого младшего брата. Брата, загар которого выглядит так бледно на фоне его неизменной кожаной куртки. Брата, который выглядит испуганным не меньше его. Если не больше. Но его голос не дрогнул, когда он произносил следующее: — Полагаю, раз ты пришёл, ответ положительный. Мне очень приятно, Осомацу. Старший вскакивает. Он хочет метать. А ещё отойти подальше от обрыва. — Ты с ума сошёл?! Как у тебя язык поворачивается такое говорить?! Ты когда-нибудь думаешь, прежде чем открывать рот?! — Осомацу вне себя от ярости. На своего брата и на себя. На них всех. Это не должно было вылиться в такое. Это просто шутки! Карамацу вздрагивает и подтягивает ноги к груди, обнимая колени руками. Он горько улыбается: — Конечно. Никто бы не стал такое делать. — он вздыхает, на секунду пряча лицо, прижимаясь им к рукам, чтобы потом посмотреть на брата с выражением, полным отчаяния. — Тогда зачем ты пришёл? Лучше бы Карамацу был в очках, лучше бы Осомацу не видел его лица, которое теперь никогда не забудет. Неожиданно для себя он понимает, как ему плохо. Понимает, что они сделали. Становится тошно. Он больше не может на него кричать. Он всё исправит, так ведь должен поступить старший брат. Карамацу ему доверяет, так он написал. — Я пришёл, чтобы сказать, что всё, что ты написал — отчасти, правда. Что это просто игра. Мы большие дети, которые не знают, когда нужно остановиться. — Осомацу пытается выдавить из себя неловкую улыбку, но получается плохо. — Поверь, никто не хочет, чтобы вот так всё кончалось. Давай пойдём домой, и я заставлю этих идиотов извиниться. А потом ты выбьешь из нас всю дурь. Звучит заманчиво, да? — так кажется Осомацу. Он готов на всё, лишь бы Карамацу вернулся с ним домой, лишь бы больше никогда не видеть его таким. Это не Карамацу, это кто-то другой, несчастный и забитый. Карамацу никогда таким не был. Или был, но они не замечали? Карамацу тоже встаёт, лицом к Осомацу, спиной к обрыву. Он слишком близко к краю, слишком далеко от брата. Старший делает шаг навстречу, но застывает, когда видит, что младший пятится назад. Он боится говорить что-то ещё. Он сказал правду, это должно его успокоить. Карамацу наконец отвечает: — Тогда почему вы всё это делаете? Это с чего-то началось, но с чего? Когда я стал не таким, как вы? Если это происходит, значит, на то есть причина. Просто признай, что я невыносим. Признай, что-то, что делает меня счастливым, вредит другим. — он говорит громко, но не кричит. Морской шум становится слишком громким, запах соли въёдается в лёгкие. — Я не могу тебе ответить, Карамацу. По крайней мере, сейчас. Прошу, пошли домой. — Осомацу очень, очень хочет ухватиться за него, но он не знает, хочет ли того же Карамацу. — Я не могу тебе поверить, Осомацу. Боюсь, уже никогда не смогу. — ещё шаг назад. Он не позволит этому случиться. Он почти двигается с места, но всхлип его останавливает. — У меня есть просьба, которую я не написал в письме. Выброси все мои вещи. Сделай так, чтобы ничего обо мне не напоминало. — Карамацу плачет, дрожит, прижимая руки к груди, пытаясь сдержать все эмоции, что потихоньку выливаются из него вместе со слезами. Ему настолько страшно, что кажется, что ноги сейчас откажут. Но он стоит, потому что он упрямый. Он уже всё решил и не нашёл для себя иного выхода, но — Я не хочу умирать, Осомацу. — сквозь слёзы, выдавливая из себя слова, шепчет Карамацу. Его почти не слышно из-за шума волн, но ветер доносит тихий голос до ошеломлённого Осомацу. Он наконец-то это сказал. Подтвердил вслух то, что боялся признать для себя Осомацу, то, что собирается сделать Карамацу. Старший готов облегчённо выдохнуть, но всё ещё находится в напряжении. Он ещё стоит на краю, пряча лицо в ладонях, но вода всё равно непрерывным потоком льётся и блестит на траве, переливаясь в закатном солнце. Карамацу прерывисто дышит, иногда заикаясь и всхлипывая. — Я не хочу исчезать. Почему я должен это делать? — шепчет он самому себе. Младший поднимает мокрые глаза на брата, чтобы встретиться с такими же. Чужие слёзы не смеют вылиться из берегов. Осомацу держит себя в руках, в отличие от него. Осомацу его жалко. Всё-таки о нём хоть чуть-чуть, но волнуются. Сначала мысль греет душу, но на фоне воспоминаний, что неожиданно пронзают мозг, это кажется ненужным. Лишним. Жалким. Как и он сам. Только тогда, когда он решил покончить с собой, о нём начали волноваться. Только этого он и достоин. — Я ненавижу вас, слышишь? Не-на-ви-жу. — захлёбываясь слезами, по слогам цедит Карамацу. Может, хоть один раз он сделает больно. Хотя бы чуть-чуть. Эти слова — это неправда, но он всегда был эгоистом, да? Почему бы не воспользоваться этим. У Осомацу плохое предчувствие. Если он не сделает ничего сейчас, то может стать слишком поздно. Он почти не осознаёт то, что говорит ему Карамацу, но чужие слова неприятно жгут грудь. Глаза, не отрываясь, следят за каждым его движением, чтобы, если что, рвануть вперёд. Он успеет. Успеет. Карамацу переминается с ноги на ногу, обдумывая, что сказать дальше, как сделать так, чтобы Осомацу хотя бы моргнул, хотя бы чуть-чуть показал, что ему не всё равно, и это то, что он сделал зря. Секунда — он слышит треск под ногами. Вторая — небольшой слой земли, лишившись опоры в виде камней, прогибается под ногами, отрываясь от скалы, и всё в Карамацу готово выпрыгнуть наружу. Третья — он хватается за траву, что под тяжестью его тела отрывается, словно подрезанная нитка. После четвёртой секунды он чувствует пальцы Осомацу, которые обвиваются вокруг его фаланг, что тут же выскальзывают. Дальше — только страх и пропасть. Неописуемое чувство, которое растворяется в морском воздухе, прорезая себе путь наружу острыми ножами прямо из сердца. Наверное, он кричит. Наверное, ему больно. Может, он задыхается под водой. Может, перед глазами всё ещё стоит рябящий красный силуэт. Единственное, что он точно чувствует — фантомное тепло на кончиках пальцев. Если он не превратится в пену, то был ли смысл умирать?