Любовь в давно забытом прошлом

В свои семнадцать лет Цунаде уже зарекомендовала себя как один из лучших ирьенинов. Тобирама даже в шутку называл её матерью медицины Конохи, та, впрочем, была не против, наоборот заставляла каждого верить в это высказывание, приходя с трудных миссий без единой царапины или, не дай Ками, жертв. — Я горжусь тобой, Цунаде, — говорит Наруто, когда девушка входит в его комнату и устало плюхается на ближайшую горизонтальную поверхность. Хвосты слабо мечутся, стоит Цунаде приземлиться прямо на них, но Наруто, наверное, вообще не обращает внимания на это, рассеянно поглаживая ученицу по предплечью. — Я знаю, — отвечает Сенджу: — Я тоже горжусь собой. Девушка устало зевает, а потом, резко поднявшись, так, что висящий на шее кулон подскакивает в воздух, в ужасом поворачивается к Наруто. — Курама, кажется, я забыла про Наваки. Наруто наклоняет голову набок и показательно зевает, чем и заслуживает ощутимый тычок под ребра от возмущённой девушки. — Не беспокойся ты за него, — качает головой мужчина: — Тобирама сам проследит за его распределением. К тому же, не забывай, что всех Сенджу я держу в поле своего зрения. Он говорит это, преисполненный чистой уверенностью, но когда Наваки Сенджу, только-только получивший свою повязку шиноби и выбравшийся за пределы деревни впервые, попадает в ловушку — он уже ни в чем не уверен. Гроб когда-то улыбчивого мальчишки закрыт, потому что тело настолько изуродовано, что становится непонятно, где ноги, а где руки. Кровавое месиво, что смогли принести в деревню его сокомандники и сенсей — единственное, что осталось от Наваки. Помнится, когда Курама узнал об этом, он поднял бровь, встал с фуутона и произнес обычное «Вон из моей комнаты». Чунин, принесший эту весть, попятился и вбежал из комнаты Курамы. — Мне жаль, Цу-тян, — говорит Демон в пустоту, сжимая в бессилии кулаки. На душе пусто, хотя для такого, как Курама это обычное состояние. Но так же странно, ведь… Это Наваки, тот самый мальчишка, которого Курама укачивал в колыбельной. Это тот самый мальчишка, который еще совсем крохотным любил брать в рот его хвосты. И сейчас его нет. Курама почему-то не спешит с осознанием этого, наоборот, начинает мельтешить по своей комнате и максимально отдалять этот момент. Он разбит, но еще не до конца, и вот эти вот кусочки, что держатся лишь на его силе воли — единственное, что сдерживают его горе.

***

— Я ненавижу тебя, — ничего не выражающим голосом говорит Цунаде. Курама поднимает голову от своих сложенных на груди рук и смотрит на свою подопечную. Та глядит прямо, высоко подняв подбородок, прекрасно понимая свою силу и ценность. Курама чувствует, как гордость за девушку мягкими валами поднимается где-то в груди и оседать вообще не спешит. Да и зачем, если Цунаде — уже не та безбашенная девчонка пяти лет, а уже состоявшая девушка с прекрасным уровнем подготовки и упрямо смотрящая вперед на всю свою жизнь. Но сейчас… Курама усмехается, загораясь дикими желанием снять хенге и закутаться в свои хвосты обнимая еще и Цунаде. Но нельзя. В глазах девушки — застыла печаль и какая-то неясная злоба, и Лис понимает, все понимает. — Не думаю, — просто отвечает Курама. Цунаде смеется тем знакомым смехом, в котором теперь, Курама слышит их слишком отчетливо, скользят нотки грусти и отчаяния, и просто кивает. Курама кивает тоже. На похороны Курама не приходит. Возможно, это слабость, возможно, просто его нежелание лишний раз показываться на публике, а, возможно, это просто напросто… — Трус, — ругает себя Курама, вцепляясь в собственные спутанные волосы руками. — Какой же ты трус. Но он так и не встаёт со своего фуутона. И не встаёт с него и на следующий день, не реагируя ни на какие внешние раздражители. Даже на Цунаде. Она, замерев в дверях спальни Курамы, смотрит на то, как лис вот уже несколько суток сидит в одном положении, прикрыв свои глаза. Она не мешает, злость на биджу уже исчезла, сменяясь безграничной печалью. Наваки был для неё всем, но все же глупо винить в чем-то Кураму, ведь тот, в принципе то, и не виноват. — Ты не виноват, — говорит она тихо, а после прикрывает за собой дверь. Курама приоткрывает глаза, которые на миг вспыхивают голубым, долго смотрит на деревянную дверь, а затем вздыхает. — Не уберег, Цу-тян. Не защитил. Виноват.