Акела

Когда она осматривает Клинта не прямым взором, ищущим физические раны, а искоса, сосредотачивая внимание на термосе, кружке или чём-то другом. (она не заботится) (не тогда, когда видит) Гарри видит следы чего-то похожего на Империус. Ей хочется, чтобы магия - сочащаяся сквозь многочисленные шрамы, вытекающая из неё быстрее, чем наполняется, пустота там, где раньше был хмельной мед и теплое золото, - та, что у неё есть, жалкие остатки былой силы, позволила сотворить проклятие, способное настичь жертву даже сквозь миллиарды световых лет или ткани реальностей. Она прячет эти эмоции там же, где скрывает монстра, живущего внутри неё, где таятся слезы и скорбь, где причины того, что она хочет умереть. Если она позволит себе думать об этом, если откроет эту дверь, то сил, дающих ей способность стоять, творить, лечить, выживать, будет слишком мало. В конце концов, даже ивовые прутья ломаются, когда высыхают. Остролист защищает от ветра и оползня, но ранит кожу даже в самом молодом виде. Гарри делает то, что привыкла в этом мире, помогает исподволь. Вся еда Клинта с того дня с добавлением питательных зелий, трав и сборов. Он кривится, когда каждое утро она ставит перед ним очередной стакан без пояснений, хмурится, но выпивает и идет помогать людям, проходить медкомиссию в местном центре ЩИТ в Бруклине, который не пострадал, пропадать где-то в городе, по своим делам. Через неделю его переводят в Вашингтон.

***

Старк не сильно заморачивается на счет питания, позволяя Джарвису взять на себя ответственность за это. У него есть дела поважнее. Новый проект Башни, заседания совета директоров, в которых он до сих пор должен принимать участие, Пеппер, костюм, проверка систем Башни. Еду ему приносит старый Марк IV, который приспособил для временного интерфейса Джарвис. Еда появляется перед ним на пластиковых тарелках. Это что-то питательное, быстрое, не создающее мусора, зачастую Тони даже не смотрит, что он ест или пьет, отправляя остатки в маленький холодильник, стоящий в углу. В его защиту не заметить того, что пища стала немного лучше, чем было прежде - проще простого. Чего не скажешь о том, чтобы не заметить ухудшения. - Джарвис, - откладывая кусок пиццы в сторону, командует Тони, не отрываясь от монитора, - в следующий раз заказывай там же где и до этого. - Прошу прощения, сэр, но миссис Бартон покинула Башню. - При чем тут Бартон? - вращая модель перед собой, - я уже добавил для него вентиляционные шахты. Или ты думаешь, стоит сделать для него гнездо? - Гарри Бартон, его супруга, она готовила последнюю неделю. Я не заказывал еду на вынос до сегодняшнего дня, сэр. - А где она сейчас? - Вернулась в Гарлем, как только агент Бартон и агент Романофф съехали. - Так верни её, - беря в руки паяльник, скомандовал Старк. - Да, сэр. Рекомендую надеть перчатки, сэр. - Не сейчас, Джей.

***

Первое, что замечает Стив о супруге Клинта - их отношения исключительно платонические и глубоко дружеские. Второе то, что она предпочитает держаться настолько в тени, насколько это возможно. Клинта Стив уважает, поэтому, негласную просьбу Гарри: "не обращайте на меня внимания", выполняет настолько, насколько может. Готовить он по современным меркам не умеет, но достаточно четко выражает свою позицию по вопросам снабжения, каждый раз вызываясь помочь с походом за продуктами. Тем более что половину приготовленного съедает сам. - Присмотри за ней, - просит Наташа, останавливаясь рядом с ним, держа небольшой рюкзак за спиной. - Хорошо, - Стив соглашается, кивая. Как оказалось позже, сделать это гораздо сложнее. Она съезжает из Башни вслед за агентами. На пороге её квартиры в Гарлеме, адрес узнал от Джарвиса, вместе с пакетами продуктов, он появляется через двое суток. - Я не умею готовить, - как только она открывает дверь, говорит Стив, - не могли бы вы научить? Зеленые бутылочные глаза, с какой-то потерявшей яркость медовой окантовкой, осматривают его с ног до головы. Это не проверка, но нечто вроде того, и Стиву кажется, что она очень хочет закрыть дверь, подпереть её чем-нибудь и забыть про него. - Хорошо, - вместо этого она открывает дверь пошире, впускает его в квартиру и забирает часть пакетов. Готовить он и вправду не умеет. Жарить яичницу оказывается просто, блинчики - еще проще, варить - не очень, но тут надо просто приноровиться и запомнить меру, тушить - проще легкого, а вот тесто у него не поднимается. - У тебя не те руки, - однажды говорит ему Гарри, потягивая янтарную жидкость в граненом стакане, - для того чтобы печь нужно больше нежели рецепт, должно быть что-то здесь. Её палец утыкается ему в грудь, от неё пахнет хмелем и медом, в глазах сквозит та тоска, что он иногда находит у себя в отражении, когда вспоминает о прошлом. Они уже неделю как встречаются, он неизменно приходит к ней с продуктами, уходит с готовыми блюдами. Но обычно она не пьет. - Что у тебя, - отстраняется Стив, чуть улыбаясь, - думаю, тебе хватит. - Не стоит, - она качает головой, тоже отстраняясь, - я дегустирую, а не напиваюсь. Это слишком дорогой напиток, для того чтобы тратить его на пустое похмелье. Попробуешь? - На меня не действует алкоголь. Синие проницательные глаза едва ли смотрят на протянутую фляжку, сосредоточившись на тенях в глазах женщины. Гарри хмыкает, скорее в ответ воспоминаниям, чем ему самому. - Плох тот воин, что потеряет разум от чарки браги, - явно цитируя что-то, пропела женщина, наливая ему в граненый стакан, - пей. Это не было скотчем, водкой, самогоном или вином, - это всё он пробовал не раз, в тех самых неожиданных местах, что они с коммандос находили для привала, мало напоминало пунш с его немногочисленных танцев, немного походило на наливку, которую они с Баки однажды выпили под Рождество после смерти его матери. Напиток был сладкий, теплый, но быстро стал терпким и хмельным. На языке горчили какие-то травы, казалось, что пахнет летним лугом, алкоголь едва заметно отливал золотом, когда качался в его стакане. Это не было опьянением, не было потери координации, мысли не кружились в голове, но настроение стало легче, словно кто-то приподнял груз с его плеч, давая отдохнуть. Следующий глоток не раскрасил мир цветными красками, не сделал его легче, но укутал во что-то теплое, согревая до самых промерзлых костей, делая из мышц желе и склоняя его к сидячему положению. Стул неожиданно оказался рядом, кто-то мягко усадил его и издалека донесся тихий перелив мелодии. В час, когда я бываю разбит, недозволенно слаб, быть может. И, когда несчастье глядит, ухмыляясь, кривою рожей. И угрозы шипит мне вслед, со злорадством беззубых бабок. Мне все беды не в счет, ведь на гребне скалы меня ждет не взятый мой замок. Мне все беды не в счет, ведь на гребне скалы меня ждет не взятый мой замок. Третий глоток стал последним. Это были мягкие прощальные улыбки девушек, которые он видел на каждом вокзале, тихие слезы матерей, гул голосов, нестройный тихий хор на привале. Переливы французских песен Сопротивления, широкие напевы охрипших советских партизан, тихий смех медсестер, шум лагеря и скрип машин. Он открывает глаза и перекатывает стакан в своих руках. Напротив него тем же занимается Гарри, смотря скорее куда-то вглубь себя, чем на стену соседнего дома, выложенную из бурого кирпича. Он мог бы найти в себе силы на то, чтобы растормошить её, может быть вернуть её в это время. Вот только есть уверенность, где-то на самой последней границе его разума, что это не её время, и даже не её мир. Он мог бы тихо уйти, позволяя остаткам хмельного меда вести его на грани времени и реальности, сквозь тысячи изменений и несоответствий. Вот только куда он пойдет и к чему он придет? - Такие напитки не пьют для того чтобы забыться, - в пустоту выдыхает Гарри, находя его взгляд неожиданно более живыми глазами, - их пьют, чтобы помнить. - Да, - соглашается Стив, - но в памяти наше проклятие. - Иногда, - стакан опускается на стол с едва слышным стуком, на её губах легкая, самоуничижающая улыбка, - но она же и наше спасение. Тот день заканчивается для него принесенными в Башню пятью пирогами, закрытой пиццей, несколькими контейнерами с готовой едой и пакетом с принадлежностями для рисования. Он пытался делать наброски и раньше, зарисовывал город вокруг него, людей, их жизнь, но терял в пустоте своей квартиры, выбрасывая, когда находил. Теперь же он хочет попробовать снова. Простой уголек скользит по шероховатой плотной бумаге, оставляя черный след, пачкая ладони, запястья и лицо. На бумаге появляется военный корабль, тот самый на котором он плыл в Италию. Следом расцветает его компас, указывающий на север, дрожащий на приборной панели падающего самолета. Уже под утро на третьем листе вырастает летающий остров с замком, почему-то похожим на странную смесь деревянного порта в безымянной деревеньке в середине нигде, неприступных Альп и заброшенной базы Гидры на норвежском мысе. - Здравствуйте, Стивен, вам есть что рассказать? Психолог ЩИТ, помогающий ему адаптироваться к новому времени, смотрит на него мягко, принимающее и спокойно. До того как прийти к Аннабет он беседовал с еще тремя, первый из которых был его фанатом, второй нервировал своими раздевающими взглядами, а третья задавала неприятные вопросы с пустым выражением. Беседы были обязательными раз в месяц, хотя и подходили к концу. - Я снова начал рисовать, - улыбается Стив, протягивая женщине вырванный из скетч-бука лист. Это не что-то личное, не безликий набросок, но живое изображение людей. То, что раньше казалось ему постановочным фарсом, где он не мог перенести на бумагу эмоции и чувства других людей, атмосферу окружающую их, стало, если не тем же, на что он был способен раньше, но близко к этому. - Дарю его вам. - Но, - Аннабет рассматривает рисунок, откладывая его в сторону, - почему? - В благодарность. - Стив пожимает плечами. - Я тут недавно понял, что не бывает нормальной жизни. У каждого она своя. А хорошая она или плохая - это мой выбор. Психолог испытующе смотрит в его глаза, улыбается и разглаживает рисунок. - Вы его закрепили лаком? - Взял один у Пеппер.