Дурацкая идея Сокки

Зуко стремительно шагал сквозь полумрак Западного Храма Воздуха, сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. За спиной слышались торопливые, лёгкие шаги — Катара как раз-таки почти бежала, вот-вот готовая схватить его за запястье, и… И что? Что она может ему сказать? Сердце у принца болезненно сжалось, так, словно его стиснула чья-то жестокая рука в железной перчатке. Она сказала уже более чем достаточно. Сейчас, должно быть, жалеет о своей грубости и хочет умаслить его, смягчить причинённую боль: я не совсем это имела в виду… то есть, это был совсем не такой уж ужасный поцелуй, Зуко, я просто хотела сказать, что я не вижу тебя своим парнем, и мне не хочется с тобой целоваться, потому что… ну, потому что… «Потому что я по-прежнему в глубине души ненавижу тебя и считаю своим врагом». «Потому что мне нравится другой: Аанг, Хару, ещё кто-нибудь», — мало ли поклонников у такой девушки, как Катара? «Потому что мне совершенно, категорически, абсолютно не нравишься ты. И это никогда не изменится, даже если ты перевернёшь весь мир ради меня, прости, Зуко». Естественно, она скажет всё это очень мягко и деликатно, с виноватой улыбкой, возможно, даже поцелует его в щёку — как друга, как брата… Зуко почти содрогнулся от отвращения. Даже представлять это было как водить наждачной бумагой прямо по сердцу. Нет уж, пусть лучше так: «Это был самый ужасный поцелуй в моей жизни!». Да, болезненно, да, лучше бы она его ударила, чем сказала это, да ещё с такой холодной, с такой презрительной интонацией, будто он вовсе не достоин дотрагиваться до её губ… Но так, по крайней мере, честней. — Зуко! — донёсся до парня болезненный, ломкий вскрик… И на мгновение всем его существом завладело почти болезненное желание, отчаянная потребность: обернуться. Обернуться и выслушать всё, что она захочет ему сказать, потому что в голосе её, ломком и тонком, как стекло, звенело неприкрытое отчаянье. Обернуться и снова схватить её за запястья, терзая поцелуем её влажный, горячий рот, снова и снова, пока она не оттолкнёт его — а она сумеет его оттолкнуть, в этом Зуко не сомневался, и, вероятно, за свою наглость он заплатит ночью в небольшом айсберге, будучи примороженным к стене или потолку, но он снова почувствует её губы… Что-то содрогнулось у него в груди, как если бы туда по самую рукоятку вогнали кинжал. — Убирайся! — рявкнул Зуко, не оборачиваясь. — Ты сказала всё, что хотела! Спасительная дверь комнаты очень вовремя вынырнула из густого мрака — и Зуко рванул её на себя, чтобы, наконец, остаться в спасительном одиночестве, где не звенел ломкий девичий голосок, не блестели огромные, невозможной, поднебесной синевы глаза (Зуко вправду раньше видел такой насыщенный синий цвет только высоко в небе в самые жаркие и ясные летние полдни, да в море в самые душистые и тёплые, самые волнующие и сладкие, светлые южные ночи), не искушали зовущие и нежные — теперь он наверняка знает, какие они нежные — губы. В то же мгновение за спиной его послышался двойной удар маленьких кулачков: — Зуко! — снова ломко вскрикнула Катара. — Зуко… Зуко, открой, пожалуйста… Зуко?.. Её голос предательски дрогнул — и предательски дрогнуло сердце огненного принца. Бледное лицо его исказила короткая судорога мучительной боли. Зуко быстро провёл по нему горячей, чуть шершавой ладонью, будто пытаясь согнать с него это выражение, прогнать искушение, кружащее ему голову. Очень трудно сопротивляться, когда твоё имя произносят таким дрожащим, ломким, умоляющим голоском. Когда девушка, от одного взгляда которой у тебя что-то переворачивается и ломается внутри, стучит в твою дверь, и ты почти можешь увидеть её: стискивающую на груди тонкие руки, с лицом, искажённым виной и болью, с умоляюще изломанными бровями… Юноша судорожно сглотнул и измученно осел прямо на пол, опираясь локтями на согнутые колени. Зубы крепко вцепились в нижнюю губу, остановившийся, тяжёлый взгляд мрачно сверлил дверь напротив, дверь, за которой ждала его Катара… Но ждала совсем не с тем, что он хотел бы от неё услышать. Катара… Губы Зуко тронула болезненно-нежная полуулыбка. Так странно… Всю жизнь он прожил, вообще не зная, что у него есть сердце. Ну, то есть, теоретически Зуко, конечно, знал, что оно у него есть, оно стучит в его груди, качает по организму кровь, если оно остановится — он умрёт, и всё такое, но когда юноша читал стихи придворных поэтов и видел там выражения в духе «сердце его сжалось», «сердце его кровоточило» — он и приблизительно не мог представить себе, как это. Как сердце может чувствовать что-то такое? Это же просто кусок мяса, размеренно сокращающаяся мышца. Даже когда отец изгнал его, Зуко было больно, да, но не сердцем, а разумом — будто там засела раскалённая игла. А теперь… Теперь происходило какое-то форменное безумие. Его сердце отзывалось буквально на всё, что было связано с Катарой. Вздрагивало, сжималось, разрывалось, болело, ныло, рвалось из груди… Как оно колотилось, когда Зуко ждал её вердикта, принимать ли его в команду! Кажется, он тогда даже немножко вспотел. Оно таяло, как кусок сливочного масла на сковородке, когда… Чёрт, ну вот обязательно ему сейчас об этом думать, а? Лучше было бы выжечь из головы все мысли и вообще спать лечь. Или пойти тренироваться. Или ещё что-нибудь. Потому что Катара всё ещё здесь, за дверью, и если Зуко продолжит об этом думать — он, наверно, не выдержит и выйдет, чтобы с ней поговорить. А это будет унизительно и мерзко. Лучше один болезненный и сильный, но краткий удар, чем бесконечное размазывание, виноватые взгляды, неловкие улыбки… Для верности, чтобы точно не выйти к ней, Зуко прижался лопатками к стене и сильнее втиснул в грудь напряжённые колени. Не думать о ней. Не думать. Совершенно, абсолютно о ней не думать. — Зуко… — окликнул его чуть слышный, робкий голосок. Кохова пещера! Зуко с силой впечатал ладони в разгорячённый лоб — и с такой же силой вляпался в липкие чернила воспоминаний. На самом деле, Катара засела в его мыслях намного, намного раньше, чем сам Зуко готов был себе признаться. Нет, не в первую встречу, конечно — тогда Катара для него была всего лишь очередным комком меха неопределённой половой принадлежности, Зуко даже не помнил (хотя пытался припомнить спустя время), видел ли он её тогда среди её соплеменников. Куда больше его занимал мальчишка в цветастых одеждах, которого, кажется, абсолютно не заботил полярный холод вокруг, да, пожалуй, ещё один мальчишка — с дурацким раскрашенным лицом, который, конечно, вёл себя на редкость нелепо, но всё же умудрился каким-то невероятным образом разок его опрокинуть. Но вот во вторую их встречу… Или третью? Да нет, кажется, всё-таки вторую. В ту ночь, когда Зуко шёл по следу будущей «команды Аватар» в сопровождении наёмников-пиратов, у которых Катара украла свиток водной магии. Тогда ему несказанно повезло, редко Зуко так везло: они могли бы до рассвета прочёсывать прибрежные леса, но вместо этого их внимание привлекли негромкие детские, обиженные возгласы: «Давай же! Подчиняйся! Не получается… Ну давай! У меня получится!». Катара так увлеклась упражнениями (если это можно было назвать упражнениями: у неё совсем ничего не получалось; сейчас Зуко даже не верилось, что девчонка, что была не в силах справиться с самым простейшим приёмом родной стихии, и покорительница воды, способная одним движением снести с ног здорового парня вроде него — это один и тот же человек), что им с лёгкостью удалось застать её врасплох. Зуко помнил неожиданно уверенное и быстрое движение тонких кистей — в момент опасности у девушки получился приём, над которым она так отчаянно билась, но это не помогло: уже спустя пару мгновений она оказалась в его руках… И в этот, именно в этот момент что-то ёкнуло у Зуко внутри и будто бы провалилось куда-то вниз и бешено заколотилось там, готовое разорвать его изнутри. В ту ночь всё происходило очень быстро. Секунда, другая — и совсем рядом с Зуко оказались её глаза. Её огромные, широко распахнутые глаза… В которых он за несколько кратких мгновений успел прочитать столько эмоций, сколько не видел в чужих взглядах за всю свою жизнь. Изумление. Растерянность. Боль. Возмущение. Ярость. Непримиримый, отчаянный гнев и слепую готовность сражаться изо всех сил, даже зная, что это бесполезно… И вместе с тем в её глазах плескался откровенный страх затравленного зверька, трясущегося в ужасе от того, что его ожидает. Всё это смешивалось в её взгляде, всё это Зуко прочитал за одно мгновение, будто гостеприимно раскрытый свиток, и это… Это было поразительно. Всю жизнь Зуко окружали очень сдержанные девушки. Сдержанность воспитывалась в дворянках Народа Огня с младых ногтей. Им не запрещалось выражать свои чувства совсем жёстко, как это было, например, на юге Царства Земли — там считалось, что девушка вообще не должна открывать рот, а Страна Огня была всё-таки достаточно лояльна к представительницам прекрасного пола, но на аристократок с малолетства накладывался ряд ограничений. Не искажать лица, не повышать голоса, ходить плавной и неторопливой походкой, высоко держать голову, быть дружелюбной и приветливой. Даже Азула соответствовала этим правилам… Ну, кроме дружелюбия и приветливости, конечно. Она никогда не повышала голос, говорила размеренно, ровно и холодно, способна была уничтожить чужую самооценку одним движением холёной брови и никогда не выдавала своих истинных чувств. Как и матушка, хотя в этом мире едва ли нашлось ещё двое людей, столь же различных между собой, как Азула и Урса. Когда она сердилась, то лишь слегка хмурила брови, ни разу в жизни Зуко не видел её кричащей или плачущей. Мэй… Ну, это Мэй, что тут ещё можно сказать? А Тай Ли была столь легкомысленна, что её чувства никто не воспринимал всерьёз: она способна была смеяться, а спустя мгновение разрыдаться над какой-нибудь несчастной букашкой, а затем вновь рассмеяться, и снова разрыдаться — в её эмоциях веса и значимости было не больше, чем в сахарной вате из её любимого цирка. И не то чтобы Зуко хотел жить в окружении скандалисток и крикуний, просто… Катара отличалась от всех девушек, которых он видел прежде, и это отличие… Завораживало. Её порывистые, хлёсткие, стремительные движения — она напоминала дикую кошку, когда вопила и изо всех сил вырывалась из его рук, с такой яростью, что её даже пришлось привязать к дереву, иначе она бы точно кого-нибудь покалечила — не магией воды, так ногтями. Её живое, изменчивое лицо. Её пылающие сразу сотней чувств глаза невозможного синего цвета, какой бывает только у моря и далёкого поднебесья. Её звенящий голос — эта отважная маленькая дикарка осмелилась ему, ему, принцу огненной нации, велеть прыгнуть в реку! Зуко сдержал хрипловатый смех и прикрыл ладонью предательски краснеющее лицо. Наверное, это странно, да? Почувствовать что-то такое к девушке впервые потому, что она вырывалась, вопила и пыталась выцарапать ему глаза? Но дело было совсем не в этом. Просто Катара… Маленькая покорительница воды… Она была словно крошечный огненный ураган. Уже позже Зуко узнал, что эта острая на язык, вспыльчивая, до дрожи упёртая девица может быть и бесконечно нежной, и доброй, и ласковой, полностью соответствующей своей стихии — и эта её сторона его тоже завораживала, он тонул в ней, как в мягкой влаге — но в то мгновение на берегу реки… Зуко ни к кому не испытывал прежде такого шквала эмоций: гнева, возмущения, изумления, ярости… И восхищения. В самом деле, разве это не достойно восхищения? Сражаться с такой яростью, заведомо зная, что проиграешь? Губы юноши тронула тёплая, немного печальная полуулыбка. Когда Катару, наконец, связали и примотали к дереву, а пираты отправились прочёсывать лес вокруг в поисках лагеря и её друзей (упорному молчанию девчонки, конечно же, могли бы позавидовать лучшие профессиональные партизаны Страны Огня — Зуко, впрочем, на иное и не рассчитывал), между ними кое-что произошло. Кое-что, что ему было почему-то приятно вспоминать. Тяжело дыша, Зуко провёл ладонью по лицу. Что это было вообще?! Девчонка вырывалась, как какая-то дикая кошка, так, что Зуко — здоровый, крепкий парень, к тому же, закованный в доспехи — едва сумел её удержать! Благо, теперь она, наконец, привязана к дереву... А ему нужно перевести дыхание и немного успокоиться. Под доспехами Зуко было значительно жарче, чем раньше — от адреналина, от возмущения, от злости: что, в конце концов, эта маленькая дикарка себе позволяет?! Вон, смотрит на него. Так, будто до сих пор готова наброситься. Глаза горят упрямым и злым огнём, щёки горячечно пылают, губы приоткрыты от частого дыхания… Кажется, он смотрит на неё слишком пристально. Кажется, она… Да нет, показалось, наверное, это от адреналина, от злости, как у него самого, или это отражается в ярких глазах лунный свет… Кажется, по её щекам вот-вот готовы пролиться отчаянные слёзы?.. Да нет, нет, точно показалось. Только что ведь кричала и вырывалась, с чего это ей плакать… Несколько глубоких вздохов успокоили взвинченные нервы огненного принца. Мрачно покосившись на свою маленькую противницу, юноша буркнул: — Что ты за девчонка такая… — А ты чего хотел? — тут же ядовито выплюнула Катара. — Думал, я послушно сдамся тебе в плен и буду делать всё, что ты мне скажешь? — Знаешь, было бы неплохо! — повысил голос принц. — Да не дождёшься! — тут же яростно рявкнула Катара. Несколько секунд они сверлили друг друга злобными взглядами… А потом почти одновременно вздохнули и отвернулись. Зуко продолжал искоса поглядывать на свою маленькую пленницу, внешне старательно делая вид, что она волнует его не больше, чем трава под ногами. Убедившись, что он отвернулся и не смотрит, девушка будто бы обмякла в плену верёвок, явно физически измученная короткой, но обжигающе-яростной схваткой. Даже стоя в нескольких шагах от неё Зуко слышал тяжёлое, горячее, прерывистое дыхание, видел, что её немного трясёт от пережитого страха… И что она лихорадочно облизывает пересохшие губы. Позже эта картинка — и другая, та, где её тонкая шея покрывается мурашками под его бледными, очень старающимися не дрожать пальцами — преследовала его по ночам, как бы яростно Зуко ни гнал её от себя. Затуманенный взгляд, горячечный румянец, приоткрытые губы. Жалобный излом бровей: яростная готовность защищать себя схлынула, уступив место отчаянью, тоске и страху. Позже Катара вновь соберётся (и пошлёт его в реку), но в тот момент она выглядела такой беззащитной, что сильно и болезненно сжималось сердце. Что хотелось принести для неё мягкую, чистую тряпочку, окунуть её в холодную воду и бережно омыть её пылающее лицо. Хотелось развязать её и попросить прощения. Хотелось поцеловать тонкие запястья, в которые впилась грубая верёвка… Зуко резко встряхнул головой. Что за мысли?! Наверное, он просто переутомился. Давно девчонок не видел, как сказали бы его циничные в таких делах матросы… Бррр, да нет же! Нет! Станет он заглядываться на какую-то там Катару! Да даже если бы он правда «давно девчонок не видел» и «соскучился по женской красоте» — он бы обратил внимание на кого-нибудь получше, понятно?! Просто… Жалко её. Такая маленькая, хрупкая. Уставшая, с затуманенным, болезненным взглядом. С приоткрытыми, абсолютно сухими губами, из которых вырывается частое и прерывистое дыхание… Будучи при всей своей порывистости человеком достаточно благоразумным, чтобы не идти в клетку к тигрице с голыми руками, Зуко сначала немного поразмыслил над своим намерением и решил, что всё должно быть в порядке. Кажется, дядя как-то говорил, что магия воды совершается в основном руками, а девчонка крепко связана, да и не такая уж она сильная покорительница, чтобы её бояться. Рассудив так, Зуко тяжело вздохнул, готовясь к встрече с новым потоком сарказма… И шагнул к дереву, на ходу отстёгивая от пояса фляжку с пресной водой. — Что ты делаешь? — хрипло выдохнула Катара, пытаясь отстраниться и как можно крепче прижаться к дереву. — Ты хочешь пить. Это вода. — Просто вода? — Ты думаешь, я тебя отравить хочу?! — раздражённо рявкнул Зуко. — Ты мне не нужна! Девушка будто подавилась воздухом и прикусила кончик языка. В полумраке её глаза казались ещё больше от удивления и мерцали, как морские воды под полной луной. Влажные, растерянные, изумлённые и недоверчивые, будто она не могла уместить это в своей голове: только что он вероломно, дождавшись, пока она останется в одиночестве, поймал её, привязал её к дереву… А теперь осторожно обхватывает кончиками пальцев её подбородок и подносит к губам горлышко фляжки, позволяя холодной воде хлынуть в её приоткрытый рот. Эта картина тоже долго преследовала Зуко. Во снах и наяву. Приоткрытые, горячие губы. Взгляд: сначала растерянный и чуточку настороженный, мечущийся, словно до последнего в поисках пути к отступлению, а затем наполняющийся откровенным блаженством… И после — благодарностью. Чёрт возьми, это было так странно! Только что она готова была выцарапать ему глаза, а теперь смотрела с искренней, открытой, чистой благодарностью, будто он сделал что-то намного большее, чем напоил её. Зуко помнил, как горели кончики пальцев: он как-то почти не отдавая себе отчёта в собственных действиях бережно провёл ими по подбородку Катары, стирая холодные капли… Только чтобы она их не покорила, конечно! Вовсе не для того, чтобы до неё дотронуться! Её кожа обожгла его руку жаром и приятной бархатистостью. Её горячее, влажное дыхание на миг опалило его ладонь. Это ему тоже долго снилось. И сны эти были горячи и мучительны. От воспоминаний этих Зуко даже немного покраснел. Да, с той ночи Катара прочно поселилась в его мыслях, как бы он её оттуда ни гнал, смущённый и возмущённый тем, что какая-то девчонка мешает ему заниматься действительно важными вещами, но по-настоящему что-то изменилось в нём в то мгновение, когда прохладная, нежная, тоненькая ладонь легла на его щёку в зеленоватом сумраке катакомб Ба Синг Се. Наверное, в это мгновение её образ для Зуко сложился окончательно. Позже он лишь дополнял его — например, узнал, что Катара ухаживает за всей командой аватар… и даже простыни, которыми застелена его постель сейчас, выстираны и аккуратно заправлены её руками. Но всецело образ её сложился для Зуко именно тогда. Это была девушка, способная проявить доброту к человеку, которого ненавидит всей душой. К человеку, чей дед уничтожил её племя и забрал её маму, которую Катара любила больше всего на свете — судя по тому, что она начинала беззвучно плакать, едва речь заходила об этом. К человеку, который ни единожды пытался забрать её друга и, наверное, парня. К нему, Зуко. Стоило ему немного приоткрыть самого себя, немного выйти за рамки того поведения, которого она ждала от него — как Катара открылась ему навстречу. Дала ему шанс. Прохладные пальцы на его щеке, на грубоватой, складчатой коже шрама. Кончик большого пальца — на его нижней губе, и от этого горячо и сладко, и хочется прикрыть глаза — что он и сделал — безмолвно выражая своё доверие. Никому в целом мире Зуко не позволял трогать свой шрам, даже Мэй, даже дяде, даже, наверное, матери не позволил бы, будь она жива. Но ощущать на своей коже прохладную руку Катары было так приятно… так легко и естественно. Она тихим-тихим голосом говорила, что у неё есть вода из священного источника, и небольшой сосуд мерцал холодной голубизной (непохожей на обволакивающую, яркую синеву глаз Катары), покачиваясь в её смуглой ладони. Она готова была потратить эту священную воду на его шрам, на шрам своего врага — просто потому, что он сказал ей, что шрам причиняет ему боль. Просто чтобы… Сделать ему приятное? Чтобы ему больше не было больно?.. Наверное, именно в этот момент внутри у Зуко что-то переломилось. Катара так легко открыла для него своё сердце, в то мгновение она готова была принять его как друга, как часть их команды, принять… Может быть, и как парня тоже. Может быть, если бы в тот день Зуко перешёл на их сторону, сегодня вечером они целовались бы, потому что хотели этого, а не из-за выходки Тоф. Может быть, после поцелуя Катара смотрела бы на него улыбающимся, нежным взглядом и ласково поглаживала по щеке. Может, она смущённо шептала бы ему на ухо «Ты хорошо целуешься». Может быть. Но в тот день Зуко просто не мог поступить иначе — и потому теперь сидит, неподвижно и безнадёжно глядя в противоположную стену, и тоскливо осознаёт: никогда у них ничего не будет. Это невозможно. Может, когда-нибудь Катара станет относиться к нему как к другу, но ни на что большее, кроме прохладной приятельской вежливости, Зуко может даже не рассчитывать. Это просто не-воз-мож-но. — Зуко… — донёсся из-за двери сдавленный, хриплый голос. Юноша вздрогнул. Она ещё здесь? И… Он просто не мог не податься вперёд, жадно вслушиваясь в голос за дверью. Он звучал так, будто у Катары уже нет сил на слёзы. Или она их сдерживает? Зуко нахмурился и прикусил губу. Она готова заплакать оттого, что его обидела?.. — Зуко, пожалуйста, открой, — глухо и беспомощно попросила Катара, словно кошка, царапая дверь кончиками пальцев. — Пожалуйста… Зуко почти мог увидеть её лицо внутренним взором. Застывшее в безмолвной муке, с влажными дорожками слёз на щеках… Её лицо никогда не искажалось во время слёз, они лишь безмолвно текли по её щекам, капали с подбородка — почти красиво. Она всегда красивая. Скорее всего, она показалась бы Зуко красивой, даже если бы на самом деле походила на ведьму. Юноша судорожно сглотнул и помотал головой, сгоняя наваждение. Почему она плачет? Он был почти уверен, что плачет… Он вновь встряхнул головой, на этот раз сердито. Что-то не складывалось. Что-то было не так. — Я не хотела тебя обидеть, — глухо пробормотала Катара. Зуко приходилось напрягать слух, чтобы услышать. — Н-на самом деле я… Я так не думаю… Что?! Парня едва ли не подбросило на месте, сердце заколотилось, как сумасшедшее. Не думает?! Она так… Это можно было бы принять за вежливость, если бы не глухие слёзы, звучащие в её голосе. Чёрт, не настолько он ей близкий человек, чтобы плакать из-за того, что он обиделся! Значит, дело в другом… В другом! Но в чём? Стараясь двигаться бесшумно, чтобы не выдать своего участия, парень скользнул ближе к двери, жадно вслушиваясь в её голос. Всё внутри отчаянно рвалось: открыть дверь, обнять, сказать, что он не сердится, что всё хорошо… Чёрт! Он не выносил, когда она плакала. Он просто не мог. — Зуко? — Чёрт, услышала! Зуко замер в полной неподвижности, боясь даже дышать, только сердце билось в рёбра, будто барабан. — Ты здесь? Наверное, нет… — Катара шумно вздохнула. Наверное, провела по лицу… А может, теребит волосы? Она часто так делает, когда ей неуютно. — Прости меня. Пожалуйста, прости, я… Я не должна была так говорить. Я всё испортила… Испортила? То есть? Что она имеет ввиду, что она испортила? Чёрт, Зуко никогда не поймёт эту девчонку! Парень прижался к двери всем телом, жадно ловя каждый её вздох, каждый шелест её одежды. — Я не хотела, чтобы так всё закончилось. Теперь мы никогда не будем друзьями, да? Прости меня… Друзьями? То есть… Она тоже этого хочет? Тогда почему… Чёрт, да что в голове у этого создания?! Зуко никогда не мог понять этого до конца. В один момент яростная, а в другой нежная, Катара была столь же изменчивой, как вода, её стихия. И столь же глубокой. Зуко глубоко-глубоко вздохнул, чувствуя себя так, будто шагает прямо в пещеру к Похитителю Лиц, и очень медленно, прикрыв глаза, чтобы не было так страшно, приоткрыл дверь. Катара сидела напротив его двери, бессильно уронив на колени тонкие руки, и выглядела настолько измученной, что на какое-то мгновение у Зуко не осталось внутри ничего, кроме желания обнять её и не отпускать больше никогда. Услышав скрип двери, девушка вскинула голову, едва слышно вскрикнула, и за какую-то секунду её лицо переменилось: только что оно было уставшим и полным безмолвной тоски — как вдруг просияло радостью и надеждой, она вся подалась вперёд, ему навстречу, отчаянно стискивая на груди тоненькие ладони — а после в глазах её промелькнул испуг, и она вновь отшатнулась, слегка побледнев, робко и непонимающе глядя на него чуть исподлобья, будто не решаясь даже на прямой взгляд. — Я думал, ты ненавидишь меня, — хрипло выдохнул принц. — Я… Голос её звучал хрипловато и глухо, немного безжизненно, словно она слишком устала от слёз и переживаний, чтобы наполнять его интонациями. Словно слишком устала что-то скрывать. — Я никогда не ненавидела тебя по-настоящему. Земля у Зуко уходила из-под ног, и весь мир, казалось, кружился, как игрушка юла. Что-то менялось. Что-то менялось окончательно и навсегда. — Прости… За мою грубость, за те ужасные вещи, что я тебе говорила, пожалуйста, прости, — девушка с отчаянием взглянула на принца. — На самом деле… Она замерла на несколько мгновений, с немым отчаянием глядя на Зуко… А потом её губ коснулась печальная полуулыбка. «Какой смысл теперь уже что-то скрывать? — словно говорила эта улыбка. — Всё и так понятно». — Ты мне нравишься, — беспомощно выдохнула Катара. — Ещё с Ба Синг Се… Поэтому я так сердилась на тебя всё это время. Я подумала, что немножко нравлюсь тебе тоже, и поэтому… Это было уже слишком. Сердце Зуко пело и разрывалось одновременно. Это было слишком хорошо. Настолько хорошо в его жизни раньше просто не бывало. Настолько хорошо, что это даже немного больно — и от этого поёт и разрывается сердце, и от этого идёт кругом голова, и от этого… Не выдержав, Зуко одним движением оказался совсем близко к Катаре. Схватил её за предплечья. Рывком поставив на ноги. И с силой и отчаяньем впечатал в себя тонкое, хрупкое, гибкое, девичье тело, ожесточённо и жадно, так сильно, так до судороги в мышцах крепко, будто никогда в жизни не собирался больше её отпускать, вцепился поцелуем в её влажные, чуть солоноватые от слёз, горячие и до одури нежные губы.