Сироп от кашля

Впервые слово “Ханахаки” Джебом слышит, когда, стоя за сценой своей первой в жизни JYP Nation, замечает согнутого в три погибели Никкуна. Он блюет, стоя на четвереньках, и задыхается, заливаясь непроизвольными слезами. Над ним нависает Уён с круглыми от ужаса глазами, пытается поднять его с пола и, одновременно, не запачкаться. Джебом бежит к ним, хватает Никкуна под плечо, и, вдвоем с Уёном, они отводят его в комнату ожидания 2PM. По дороге Никкуна тошнит прямо на белую концертную майку Джебома: жижа пачкает ему руки, и он едва справляется с рвотным рефлексом. В гримерке Никкун тяжело опускается прямо на пол, жадно пьет воду из бутылки и, наконец, начинает дышать спокойнее. Он прижимает руку туда, где бешено заходится сердце, зажмуривается и откидывается спиной на стену. Уён сидит напротив него на корточках и обтирает ему лицо чьей-то футболкой. — Это же Тиффани, да? Тиффани?! Никкун сначала неопределенно хмыкает, а потом, смаргивая слезы, обреченно кивает. — Признайся ей! Ты сдохнешь так! Это же ханахаки! Джебом стоит в проходе в комнату и не понимает ровным счетом ни слова. За спиной туда-сюда бегает персонал, и приходится прикрыть за собой дверь, чтобы не мешать. Морщась от омерзения, он краем испорченной майки обтирает руку и спрашивает: — Эм, хён, всё в порядке? Может нужен врач? Оба, Никкун и Уён, поворачиваются к нему и, кажется, только вспоминают, что они не одни. Никкун отводит взгляд, и Джебом понимает, что в очередной раз совершил ошибку: стоило просто молча уйти. Уён поднимается и, смущенно улыбаясь, произносит: — Спасибо за помощь, дальше мы сами… — он прерывается на середине фразы, когда замечает следы, — Вот чёрт! Чёрт! — Хён, ты чего? — Джебом ловит его взгляд, — Всё в порядке, я возьму другую. — Прости меня, Джебом — рядом с Уёном встает бледный Никкун. Выглядит он чудовищно виноватым и расстроенным. — Да ничего страшного, переоденусь, — Джебом уже совсем ничего не понимает, ерошит выбеленную челку и спиной начинает пятиться к выходу, — ну, я пойду, ладно? Уён ловит его за руку и с абсолютно серьезным видом говорит: — Не влюбляйся безответно, Джебом.

***

Джебом просыпается среди ночи от раздирающего кашля и невозможности вдохнуть. Ему кажется, что в легких тысячи бабочек разом расправляют крылья и вот-вот вылетят через глотку. Задыхается и паникует, шарит слепо рукой около дивана, наконец, находит бутылку с водой и залпом её опустошает, снимая зуд и першение. Это второй приступ за месяц, и Джебому страшно. Лежа в ночной духоте гостиной он боится, что у него туберкулез или астма, он думает о раке и воспалении легких. Он опасается задохнуться во сне и практически перестает спать, проводя майские ночи в гостиной, чтобы не разбудить Джексона на верхнем ярусе их общей кровати. По его просьбе врачи в клинике проводят полное обследование и не находят ничего, кроме плохо заживающей спины и общей измотанности. Ему прописывают покой, крепкий сон и мятный детский сироп от кашля, которым мама его поила в детстве в сезон простуды. А летом, когда они с ребятами снимают клип в Токио между концертами их тура, кашель застает прямо на съемочной площадке. Джебом просит прощения и быстро сбегает в уборную. Менеджеры хихикают, а Джинён закатывает глаза и говорит что-то вроде “Типичный Джебом-хён”, Джексон улюлюкает ему вслед и просит поторопиться. Джебом вваливается в туалет, сотрясаясь от грудного кашля. Ему кажется, что из него сейчас выпрыгнут легкие и, когда видит красные пятна на своей ладони, то в мыслях себя уже хоронит. Над собой он слышит женский вскрик и сквозь шум в ушах с трудом разбирает японскую речь: — Это женский туалет! И следом: — Вам плохо? Позвать на помощь? Джебом кивает и снова заходится в кашле. Девушка присаживается рядом с ним на колени, аккуратно похлопывает его по спине, и он, наконец, откашливает то, что застряло внутри. Руки пачкают алые крупные лепестки, измазанные в вязкой слюне с кровью. Джебом смотрит на них с ужасом: — Что это за хрень?! Девушка оборачивается на его вскрик и он, в шоке, спрашивает у неё, подбирая слова: — Вы не знаете, у вас, в Японии, нормально кашлять лепестками цветов? Абсурд какой-то. — У вас ханахаки, да? — она откладывает телефон в сторону и начинает копаться в сумочке. — Что? Я плохо говорю по-японски, не понимаю. Кажется, мне нужен врач. Девушка мотает головой из стороны в сторону и протягивает влажные салфетки: — Врач вам не поможет. Это же ханахаки. Джебом откашливает еще порцию алой жижи и устало откидывается затылком на дверцу кабинки. Розовой. Ну, точно, женский туалет. Вот же стыд. Подавляя панику, он пытается сообразить, где раньше слышал это непонятное “Ханахаки”, утирается протянутыми салфетками и с удивлением рассматривает налипшие влажные лепестки: — И что это всё значит? Девушка снова касается его рукава и медленно произносит: — Не тяните с признанием. Доктор вас не вылечит, — и, столкнувшись с непонимающим взглядом Джебома, добавляет, — У вас ханахаки. Вы знаете, что это такое? Джебом заходится новым приступом кашля и молча мотает головой из стороны в сторону, пытаясь сфокусироваться на её лице. Она прижимает свои аккуратные ладони ко рту: — Это плохо. Я вам сейчас напишу. Девушка старательно выводит латиницей “Hanahaki” на листке своего ежедневника, ровно отрывает и с коротким поклоном отдает. Пытается что-то ему втолковать, мешая японскую и английскую речь, но Джебому не становится понятнее, и он просто пытается привести себя в порядок. Перед тем как уйти, она говорит: — Не затягивайте с этим всем. И не пачкайте никого ни в коем случае: ханахаки — это заразно, — она уже стоит в дверях, но тут оборачивается и напоминает, — и, да, вам лучше уйти. Это, всё-таки, женский туалет. Джебом сидит еще немного на приятно-прохладном полу, обтирает губы, а потом, поднявшись, зажимает в руке лист и спешит обратно: перерыв давно уже кончился.

***

Они проводят замечательную неделю в Японии. Яркие съемки, необычные фотосессии, непривычная еда и обилие общения отвлекают Джебома. Кашель больше не беспокоит, и розовая страница теряется в недрах его ежедневника. В последнюю ночь перед вылетом домой они устраивают совместные посиделки в номере. Еда на вынос, алкоголь и общий хаос делают Джебома совсем расслабленным: он чувствует себя отцом большого шумного семейства, и на миг ему это даже нравится. Когда Югём с Бэмом совсем нешуточно начинают биться подушками на его кровати за последний кусок пиццы, он спешит уйти с линии огня в соседнюю комнату с большим креслом, которое облюбовал сразу, как они въехали в номер с Джинёном. Пол в комнате покрыт белым мягким ковром с длинным ворсом. Джебом стаскивает свои носки и утопает ногами в мягкости и тепле. Это так приятно, что ему кажется, он готов провести так остаток жизни. Он уже почти дремлет в кресле под стрекот припозднившихся цикад, когда дверь открывается, и в комнату вместе с музыкой и пьяными воплями Югёма вваливается Джексон. Он выглядит уставшим, помятым и каким-то потерянным на этом празднике жизни. — О, Джебом-хён, ты тут, — Джексон близоруко щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте, — а я думал тут пусто и... — начинает мяться и двигаться обратно к двери, — ну, ладно. Я тогда… — Джексон, ты что хотел? — Джебом широко зевает и убирает отросшую челку. Ему ужасно хочется спать, и глаза никак не разлепляются. — Я останусь? — Джексон застревает в проходе и тоже зевает, копируя Джебома, и они оба тихо смеются над этим. — Я не уступлю тебе кресло, даже не проси. Можешь лечь у ног, как верный пёс, — он улыбается с сонно прикрытыми глазами и тут же добавляет, — иди к себе в номер, ляг нормально, ты же устал. — Нет, хочу здесь, — Джексон выглядит убийственно серьезным, действительно растягиваясь на ковре прямо у ног Джебома, — Господи, какой кайф. Из чего этот ковер, я куплю нам такой же домой, — он трется щекой о ворс и блаженно жмурится. За закрытой дверью раздаются приглушенные крики Югёма и следом удивлённый возглас Марка, потом что-то шумно падает, звенит, слышится ругань Джинёна и резко становится тихо. Такая тишина обычно не предвещает ничего хорошего, и Джебом уже собирается пойти посмотреть, что случилось, но тут Джексон приподнимается и прислоняется к его коленям, не давая встать. — Сиди, разберутся, — снова звучно зевает, — или Джинён разберётся, — он хватает его за большой палец ноги и тянет, — надеюсь, ты мыл ноги. — В отличие от тебя, я был в душе, — Джебом закатывает глаза и тычет холодной ступней Джексону в бок под майкой, тот ойкает, перехватывает ногу и коротко щекочет, заставляя Джебома вздрогнуть. — Я тоже был. Эй! — он дергается от того, что Джебом запускает пальцы в его растрепанные волосы. — У тебя там крошки, ты знаешь? Это на случай, если завтрак проспишь? — Вот же... это Югём с высоты своего роста накрошил, пока исполнял победный танец на кровати. Мелкий засранец, — Джексон начинает трясти головой из стороны в сторону, пытаясь вытряхнуть крошки. — Погоди, не вертись, сейчас уберу, — Джебом аккуратно перебирает замученные светлой краской волосы, выбирая крошки и застрявший кусочек ветчины. Джексон урчит и откидывается Джебому на бедро, прикрывая глаза: — О, хён, вы так любезны. — К вашим услугам, Принцесса, — Джебом щипает Джексона за ухо, — кажется, всё. Он коротко лохматит волосы напоследок и смотрит в расслабленное лицо напротив. На нём от света торшера четко обозначились следы усталости: синяки под глазами переливаются от лилового до зеленого, а скулы заострились особенно сильно. Джебом проводит кончиками пальцев по чужой переносице и мягко давит на кончик носа. Джексон тут же морщится: — Не трогай мой ужасно широкий нос. Джебом фырчит и тянет Джексона за щеку: — У тебя прекрасный нос, Принцесса. И тебе нужно пойти по-человечески выспаться. Ты еще успеешь отдохнуть перед вылетом. Джексон открывает глаза и смотрит на Джебома снизу вверх своим настоящим взглядом, лишенным притворства, напускного озорства и крутости: — Наверное, это мой последний год тут, знаешь. Джебом коротко вздыхает и возвращает руку Джексону в волосы. — Решили уже, да? — аккуратно пропускает пряди между пальцами и мягко давит на затылок, легко массируя, — Когда объявят? — Не сейчас. Даже не в этом году, скорее всего. Директор не хочет так рисковать, — Джексон жмурится от удовольствия и неопределенно машет в воздухе руками, — популярность, акции, деньги, ну, ты знаешь. Джебом знает. Непонятно для кого кивает, сползает с кресла вниз на пол рядом с Джексоном, неуклюже бьёт его по плечу кулаком, и следом еще более неуклюже произносит: — Ты молодец, Джексон. Ты справишься. Мы справимся. Все вместе. Они обсуждают детали открытия Джексоном своего лэйбла в Китае, кажется, в тысячный раз, а потом спят прямо на полу, свободно раскинувшись на ковре и касаясь друг друга босыми ступнями. И Джебом не может вспомнить, когда последний раз спал так крепко и спокойно. С утра он просыпается уже один, но накрытый пледом с кресла. Грудь раздирает кашель, и Джебом пытается подавить спазм, но делает только хуже: воздух застревает где-то в солнечном сплетении, вызывая жгучую боль между ребрами. Из глаз брызжут слёзы, а он всё никак не может вздохнуть и откашлять влажный комок, застрявший внутри. Наверное, так чувствовал себя кот из Шрека, когда подавился шерстью. В тот момент, когда Джебом начинает думать, что сейчас задохнется насмерть, дверь открывается, и в комнату заглядывает всё еще сонный Джинён. Он стоит миг в растерянности, а потом кидается к нему и глухо бьет раскрытой ладонью по спине, видимо решив, что Джебом просто подавился. Это срабатывает, и смесь из крови, слюны и проклятых лепестков живописно пачкает белый ковер алыми брызгами. А Джебом снова может дышать. Он валится ничком на пол, утирает слёзы и жадно хватает воздух. — Эй, хён, нужен врач? — Джинён стоит над ним на коленях. Вид у него донельзя перепуганный и взволнованный. Также он выглядел в комнате для репетиций, когда Джебом повредил спину весной. — Всё нормально, — Джинён по привычке придерживает его под поясницей, помогая подняться. Джебома внезапно это невозможно злит, и он, в непонятном порыве, бьёт Джинёна по руке и повторяет громче, — нормально, я в порядке, сказал же — ничего не болит. — Нормально?! Хён, ты только что чуть не задохнулся и очень художественно оплевал ковер кровью. Ты считаешь это нормальным? От мягкого всегда уравновешенного Джинёна не остаётся и следа: смотрит исподлобья широко открытыми глазами, рот приоткрыт, уголки губ подрагивают, будто едва сдерживается, чтобы не сказать еще что-то злое и грубое. Когда они дрались в пятнадцать, тот выглядел точно также. И бил очень больно. — Что происходит, Джебом-хён? Джебом прячет лицо в ладонях, растирает опухшие глаза и убирает влажные от пота пряди волос. Он всё еще чувствует чужой пытливый взгляд на себе, и это очень некомфортно: ему не нравится быть причиной чужого беспокойства. — Извини, со мной действительно всё нормально. Правда, прости за это всё, — он сконфуженно размахивает руками, словно пытаясь обрисовать “Это всё”. Он видит, как Джинён зло поджимает губы. — Выезжаем через 4 часа, — Джинён разворачивается к нему спиной и небрежно бросает, глядя через плечо, — а еще тебе придется заплатить за сломанную кровать. А потом выходит, оставив дверь нараспашку.