Сироп от кашля

В самолете Джебом опускается в кресло у прохода, пропуская Джинёна к окну. Тот молчит и смотрит в сторону, всё еще демонстрируя обиду. “Какой-то детский сад”, — думает Джебом, глядя на чужой профиль. Утром он полчаса проводит на ресепшене, пока натянуто улыбающийся служащий оформляет документы на оплату испорченного имущества отеля. Югём, всё-таки отвоевав ночью у Бэма последний кусок пиццы, решил станцевать победный танец прямо на кровати. Ножки не выдержали напора и, вместе с Югёмом, кровать рухнула одним боком, повалив настольный светильник и пару фужеров с остатками красного вина. Джинён оттаскал Югёма за нос в наказание, а потом разогнал всех по номерам, досрочно окончив вечеринку. Об этом Джебому рассказывает уже Марк, прячущий опухшее небритое лицо за чёрной маской, в аэропорту у стойки регистрации. Сразу после взлета, решив полезно провести два часа до Сеула, Джебом вытаскивает ежедневник. Он хочет довести до ума пару текстов, но тут из середины книжки выпадает розовый лист. Пока Джебом возится, пытаясь вытащить страницу из-под передних кресел, он случайно будит успевшего задремать с книгой Джинёна рядом. Тот оказывается проворнее, и Джебом морщится от досады. — О, послание от поклонницы? — Джинён тактично передает листок текстом вниз. — Спасибо, — невнятно бурчит Джебом. Он уже собирается засунуть бумажку куда-нибудь подальше, но переворачивает и долго смотрит на аккуратные буквы “Hanahaki”. Задумчиво жуёт губы и вытаскивает свой планшет. В поисковой строке браузера набирает текст и терпеливо ждет, пока страница Google медленно загружается, показывая ему результаты. Мда, не густо. Самые популярные сайты доступны только на японском, и он, с сожалением, закрывает вкладки одну за другой. Дойдя почти до конца списка и вконец отчаявшись найти хоть что-то, что он может прочесть, Джебом попадает на страницу сайта, на вид созданного еще в прошлом веке: простые блоки оформлены под древние свитки, и сверху наложена анимация с летящими розовыми лепестками. Корейского языка в настройках, конечно же, нет, но он уже рад и английскому тексту. Джебом кое-как продирается сквозь абзацы и, дочитав до конца, заключает вслух: — Что за бред. Боковым зрением он видит, что Джинён оборачивается к нему, и неловко пытается отвернуть от него планшет. — С каких это пор ты интересуешься японским фольклором? — Э? — Ханахаки, — Джинён, отвлекшись от своей книги, кивает на экран, — это легенда старая японская. Очень романтичная и трагичная. — Ты-то откуда знаешь об этом… — У меня же две сестры, забыл? Когда я был ребёнком, мама оставляла меня с ними, а они рассказывали на ночь сказки, чтобы я засыпал быстрее. Соён была помешана на японской мифологии. Джинён откладывает книгу и начинает вдохновенно: — Жил-был на свете сын рыбака, и влюбился он в молодую Госпожу, красоту которой можно было сравнить только с цветками хризантемы… — Стой-стой, — Джебом разворачивает экран к Джинёну, — но тут история о девушке, влюбленной в сына Императора. — Покажи-ка, — тот наклоняется и быстро пробегает глазами по тексту, — о, ну, смысл один и тот же, — и продолжает, — Коварная Богиня прокляла юношу за его дерзость, и он начал кашлять лепестками хризантемы, которые так любила юная Госпожа. Проклятие мог снять только поцелуй истинной любви, и всё такое, ну, ты понял. В конце несчастный умер, потому что так и не рискнул признаться в своих чувствах. Задохнулся от лепестков внутри, — Джинён пожимает плечами, — такая вот типично японская сказка с плохим концом. — Да уж, — Джебом задумчиво грызёт пальцы и начинает кашлять. Он торопливо отворачивается, доставая заранее приготовленный платок. Ему кажется, что на него с опаской и брезгливостью смотрит добрая половина салона самолета, но никак не может прекратить приступ. В груди жжется и будто что-то отрывается, вызывая новую боль и слёзы. Спустя вечность бабочки внутри перестают его мучать, и на платке остаются довольно крупные красные лепестки. Джебом пялится на них широко раскрытыми глазами и не может поверить, что это всё с ним происходит. — Эй, хён, что с тобой? У тебя там опять кровь? — Джинён выглядывает из-за плеча и буквально всовывает в руки открытую бутылку с водой, — ты же был у врача? Джебом присасывается к горлышку и утвердительно моргает. — И что врач? Ты хотя бы лечишься? — и добавляет зачем-то шепотом, — и почему никто не знает? — Сказал, что я здоров, насколько это вообще возможно при нашей работе. И выписал сироп от кашля. Джинён в удивлении приподнимает брови: — Э, и всё?! Джебом кивает и снова утыкается в планшет: — И всё. Он прокручивает страницу еще пару раз, читает комментарии и испытывает непреодолимое желание обсудить этот бред хоть с кем-нибудь. — А ты знал, что есть мнение, будто эта болезнь существует? — начинает он осторожно, поворачиваясь к Джинёну. — Что значит “Есть мнение”? — он смотрит на него вопросительно, — болезнь либо существует, либо нет. Я никогда не видел, чтобы кто-то выплевывал цветы на улице. Это даже физиологически невозможно, — он тянется за бутылкой воды, из которой пил Джебом, откручивает крышку и почти отпивает. Джебом наблюдает за этим, как в замедленной съемке. Он не уверен, передается ли эта мерзость через слюну, но быстро выхватывает бутылку, неаккуратно обливая Джинёна, прежде чем его губы касаются горлышка. Тот подпрыгивает на месте и чертыхается: — Хён, какого чёрта! Вот же... — он суетливо промакивает мокрое пятно на рубашке салфетками и говорит уже подошедшей стюардессе, — Всё в порядке, извините. — Тебе есть во что переодеться? — Джебом сжимает в руке полупустую бутылку, и пытается помочь Джинёну. Тот яростно перекладывает мокрую книгу с колен и поднимается с кресла: — Пропусти меня. Джебом чувствует себя полным идиотом. Он ждет Джинёна, нервно ерзая на кресле, не зная куда себя деть. За окном не происходит ничего интересного, а принесенный обед так и остаётся нетронутым. Спина ноет, отзываясь на эмоциональное возбуждение, и Джебом “глушит” боль таблетками. Снова возвращается к планшету, читает статью еще раз, и мнение его от этого совсем не меняется: полная чушь. Это нереально, неестественно, антинаучно и, как сказал Джинен, физиологически невозможно. А потом шумно и отвратительно влажно отхаркивает в платок пару-тройку крупных алых лепестков. Полная. Чушь. Джинён возвращается минут через десять, завернутый в огромную толстовку Марка с жуткой мордой на капюшоне. Вкупе со строгими брендовыми туфлями и брюками, выглядит он странно. Протискиваясь на своё место, он нарочно оттаптывает Джебому ноги и бурчит: — Выгляжу по-идиотски, — а потом добавляет, — я уже вижу статью на Soompi: “Фэшн-катастрофа года: Пак Джинён”. — О, прекрати, до выхода из самолета всё высохнет. — Ты всё читаешь? — Угу, — Джебом кивает, и снова спрашивает, — а вдруг часть из этого правда? Сказки часто основываются на реальных фактах, которые сложно было объяснить в то время. Джинён фырчит, откидывается на спинку кресла и долго с ней возится, пытаясь подобрать удобный угол наклона: — Ты не думаешь, что это не укладывается в рамки человеческой физиологии? — Ну, смотри, тут пишут, что болезнь передается через контакт человека и, эм, субстанции, которой кашляет заболевший, — Джебом сверяется с переводчиком, а потом добавляет, — это вполне традиционный способ заражения. — Субстанции? — Джинён скептически приподнимает брови, — Слюны и лепестков? При этом, пока ты не заражен, лепестки не увидишь, — Джинён тянется через Джебома и тычет пальцем в нужную строчку, оставляя пятно на экране, — Вирус что, по-твоему, еще и галлюцинации вызывает? И я не говорю о том, что цветы в лёгких — это уж слишком… сверхъестественно? Как в это можно верить? — Не знаю, — Джебом повышает голос от досады и иррациональной обиды, давится воздухом и снова хрипло кашляет, — но я же их вижу, блядь! Он бьется макушкой о переднее кресло, вызывая недовольный вскрик спереди. А то он сам не знает, что это всё звучит полным бредом. Но у него полный рот идиотских лепестков, и эта непонятная “Ханахаки” — единственное объяснение, которое у него сейчас есть. — Видишь лепестки, хён? — Джинён тянет его за плечо, — Ты серьезно? — Да, — Джебом нервно выключает планшет, — Нет. Забудь. Ты прав, это полная хрень, — и отчаянно добавляет, — физиологически невозможно. Он нервно утрамбовывает всё обратно в сумку, допивает воду и с хрустом сминает бутылку, чувствуя на себе взгляд Джинёна, обещающий сдать его врачам на растерзание. Джебому очень хочется открыть дверь аварийного выхода и покинуть самолет прямо сейчас. Не имея возможности сбежать, он вытаскивает наушники из кармана и с такой яростью пытается их распутать, что те, в конце концов, рвутся от напора. Закрывает глаза, сжимает кулаки до боли, и пытается досчитать про себя до десяти, чтобы не заорать от напряжения и злости. Джинён кладет свои прохладные руки поверх его и аккуратно вытягивает останки наушников. Джебом понимает, что всего его трясёт в непонятном истерическом припадке. Самая настоящая паническая атака. — Эй, хён, ты что, успокойся, — Джинён ободряюще сжимает его ладони и снова спрашивает, — что происходит? Джебому кажется, будто тот его сканирует своим пронзительным взглядом, и испытывает отвращение к себе за то, что доставляет беспокойство, что не может взять себя в руки, что боится. Неконтролируемый страх вгрызается в его тело и сжимает челюсти, не давая двигаться и дышать. Он шумно втягивает воздух, выдыхает сквозь плотно стиснутые зубы и откидывается в кресле, заставляя себя расслабиться и унять дрожь. — Ты видишь их? — Джинён снова спрашивает, и Джебом обреченно кивает, боясь, что голос его подведет. — Ладно. Допустим, — продолжает держать его руку, и от этого совсем некомфортно. Рука потеет, и это неприятно, так что Джебом вытаскивает её из хватки и незаметно обтирает о джинсы. Взгляд Джинёна направлен в пространство и практически видно, как шестеренки в его голове пытаются крутиться, обрабатывая новую для него информацию. — Ты уверен? — он резко поворачивается к нему и смотрит прямо в глаза. — Чёрт, Джинён, я сказал тебе трижды, что вижу эти ебаные лепестки! — Джебом орет, а потом втягивает голову в плечи и озирается, но в салоне никто на них уже даже не смотрит. Он хочет уйти, но, когда начинает подниматься со своего места, Джинён цепляет его за край толстовки: — Ладно, — повторяет он снова и тянет Джебома на место. — Я… я тебе верю. Как бы бредово это ни звучало, но я тебе верю. Джебом не знает, действительно ли тот ему верит или просто хочет поддержать и успокоить, как буйного психа, но действительно как-то разом успокаивается. Будто тот факт, что он озвучил проблему вслух, помог и ему самому поверить в происходящее и признать её существование. — Что ты чувствуешь? — голос Джинёна прерывает поток его мыслей, и он не сразу соображает, о чем тот его спрашивает. — В смысле? — Ну, кашель, лепестки и всё такое, — Джинён как-то глупо и по-детски жестикулирует, пытаясь правильно подобрать слова. Эти его дерганные движения и косноязычие заставляют Джебома улыбнуться: — В физическом плане? — Джинён кивает и как-то весь подбирается, готовясь слушать. — Это… это похоже на бабочки. — Э? Бабочки? — удивленно. — Помнишь, как мы с тобой еще до дебюта ходили в оранжерею смотреть на живых бабочек? Джинён снова кивает и быстро произносит: — Да. — Вспомни ощущение, когда они касаются кожи своими крыльями. — Немного щекотно? — Угу. А теперь представь, что все эти бабочки одновременно расправляют крылья внутри тебя, в груди, и собираются вылететь через глотку. Джинён морщится и ёрзает на кресле: — Это больно, да? Джебом судорожно вздыхает, тянется за платком и хрипло говорит: — Да, — и зачем-то добавляет, — каждый раз. Он думает, что сейчас снова будет кашлять и уже готовится к боли, но приступ обходит его стороной, оставляя во рту терпкий привкус страха. Джебом ловит на себе настороженный взгляд Джинёна и спешит заверить, что всё в порядке. Тот сразу расслабляется, и снова начинает излучать крайнюю степень любопытства. — А что насчет лепестков? — Лепестки… — Джебом на мгновение задумывается, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы Джинён ухватил суть. Ему становится очень важно, чтобы тот его понял, потому что нести это в одиночку оказалось очень тяжело. — Я сравнил это сегодня с тем, как коты давятся своей шерстью: нет возможности вдохнуть… эй, прекрати ржать! Джинён, прикрывшись ладонью как обычно, тщательно скрывает, что смеется: — Извини-извини, это звучит так… — Глупо, знаю, — Джебом вздыхает и продолжает, — так вот, становится нечем дышать, и чувствуешь, будто что-то застряло у тебя внутри, комок чего-то влажного, грудь сжимает спазм и ты кашляешь до тех пор, пока этот комок не выйдет. — Кровь на ковре утром...Так каждый раз? — Нет, нет, сегодня это было впервые. Раньше было просто несколько лепестков и всё, — Джебом хочет верить, что кровь — это случайность, а не симптом, развивающейся в нём болезни. — Я испугался за тебя. — Извини. За всё это, — снова извиняется Джебом. — Тебе не за что извиняться, хён. Они молчат немного, а потом Джинён начинает снова задавать вопросы: — Ты нашел как это лечат? — Поцелуем истинной любви? — Джебом отворачивается, нахмурившись. Джинён смотрит на него скептично: — А если серьезно? Что ты успел узнать? — Практически ничего, — Джебом разводит руками, — Основной источник информации — тот бред, который ты мне сам и пересказал. И еще немного бреда с форума. — Хён. Я тебя слушаю. — Пфффф, ладно, — он пытается собрать свои мысли в кучу, — я правда не много узнал. Если говорить о течении самой болезни, то из симптомов выделяют либо кашель, либо рвоту цветами. — Кого-то тошнит? — Джинён округляет глаза, — боюсь представить. Джебом кивает и продолжает: — Выходят либо цветы целиком, если они мелкие, либо отдельными лепестками, как у меня. Цветы разные у всех, кому как повезет, в общем. Передается эта дрянь… — Да, ты говорил, после контакта с цветами. Стоп, ты поэтому у меня бутылку отобрал? — Угу, — Джебом снова кивает, — я не уверен, дело только в цветах или в слюне тоже. Девушка, которая дала мне листок, сказала, чтобы я никого не пачкал. — Что за девушка? — Джинён пристально смотрит на него, а потом произносит, заметив чужое замешательство, — Ладно, не важно. Давай дальше. — Чтобы… чтобы вся эта хрень заработала, носитель должен влюбиться, — Джебом чувствует, как у него краснеют кончики ушей, — Господи, это звучит так странно… — А как этот механизм запускается физиологически? — Да чёрт его знает! — Джебом снова чувствует подступающую к горлу панику и силой цепляется в подлокотники. — Эй, всё хорошо, успокойся, ну же! — Джинён снова держит его за руку и гладит поверх ладони большим пальцем, — Что пишут про исход? — Только то, что в сказке. То есть два варианта развития событий: либо признаешься в любви и живешь долго и счастливо, либо умираешь в одиночестве от удушья или разрыва сердца. Джинён смотрит на него задумчиво, и Джебом ждет от него те самые неудобные вопросы, которые сам себе боится задавать, но тот задумчиво тянет: — У людей от любви бабочки в животе, а у тебя в легких… Ты не думал, где мог это подцепить, хён? — Не знаю, — Джебом пожимает плечами, — раз эта хрень может активироваться много времени спустя, то мог заразиться еще в детстве, мало ли что я трогал на нашей ферме. В любом случае, не думаю, что пропустил бы момент в сознательном возрасте, когда меня кто-то обблевал… Он на миг замирает, глядя в спинку кресла напротив. Перед глазами у него возникает гримёрка старших коллег, замученный Никкун на полу, мерзость на руке и наставление Уёна: “Не влюбляйся безответно, Джебом”. Понимание и ярость накрывают его волной моментально; он не может сдержаться и начинает грязно ругаться: — Никкун! Сукин сын! — Хён? Эй, ты чего, тихо, на нас же все смотрят! На них и правда оборачиваются с соседнего ряда, а смешная девочка с косичками с крайнего кресла через проход возмущенно шикает на них, приложив палец к губам. Джебом понижает голос и пускается в путанные объяснения. Он настолько взбудоражен и зол, что не может даже нормально выстроить фразу: — Это Никкун! Это всё чертов Никкун! — Что “Никкун”? Стой, — до Джинёна, кажется, доходит, — думаешь, он тебя заразил? Джебом быстро кивает и продолжает: — Это было как раз в тот год, когда мы с тобой только дебютировали. Помнишь, наша первая JYP Nation в Японии? — Да, точно, я помню, хён тогда весь год болел и пропускал выступления. Говорили, что у него было что-то с животом? — Джинён морщится, — Тяжелые времена. — Его рвало прямо за сценой, и я вляпался во все это дерьмо… — Да прекрати ты ругаться! Джебом прячет лицо в ладонях и продолжает зло бубнить, передразнивая голос Уёна, — “Не влюбляйся безответно, Джебом”. Чушь какая! — Что? — Джинён наклоняется к нему ниже и переспрашивает, — Ты о чем? — Уён-хён, когда увидел, что я испачкался, не на шутку испугался. Сказал, прежде чем вытолкать меня из гримерки, чтобы я не влюблялся безответно. — Хён тоже в курсе был? — Угу, мы вдвоем Никкуна уводили из-за кулис. Он так кричал на него тогда… — Тебе нужно поговорить с Никкуном. Если он пережил это как-то, то и ты переживешь, так? Может… может в Америке или Тайланде есть какое-то лекарство? Джинён хочет сказать что-то еще, но тут объявляют скорую посадку и они решают отложить разговор.

***

В аэропорту по прилету Джебом чувствует себя не в своей тарелке. Пытаясь уследить за всем разом, он поочередно роняет паспорта, телефон и сумку, спотыкается о чей-то чемодан в фойе и наступает на впереди идущего Бэма. Тот что-то возмущенно пищит насчет дорогущих туфель, но потом натыкается на потерянный взгляд Джебома и удивленно замолкает. Они продираются сквозь толпу гуськом и всё, что ему видно из-под низко опущенного капюшона толстовки — это задники чужих туфель и смешно задранные штанины. Сумка постоянно цепляется за кого-то и сползает с плеча. Джебому неудобно, он пытается одновременно идти и тянуть её за собой волоком. В момент, когда думает, что сейчас останется без своих вещей и будет раздавлен толпой, откуда-то сзади выныривает замотанный по самые сонные опухшие глаза Джексон. Он легко хватает сползающую сумку, перекидывает её себе через голову, и берет Джебома под руку, закрывая от людей. — Ты чего сумку хёну не отдал? Неудобно же, — придвигается совсем близко, обдавая Джебома свежим запахом парфюма. Вокруг визжат и слепят вспышками камер. Джебом не хочет ничего отвечать, он просто сжимает его в ответ и старается идти в ногу, чтобы не отстать. Из духоты аэропорта они вываливаются прямо под ливень, и Джексон бегом тащит его за руку к машине. Джебом хочет сесть рядом с водителем, но в последний момент чувствует, как его тянут за подол толстовки и подталкивают на задние сидения, буквально запихивая внутрь. Джебом усаживается, долго ёрзает и подкладывает под спину подушку, пытаясь устроиться удобно. Джексон торопливо запрыгивает следом и едва не прихлопывает пальцы Ёнджэ. Тот возмущенно вопит под дождём и дёргает дверцу. Джексон корчит рожицы через стекло и показывает жестами, чтобы тот садился в другую машину. Впереди уже с полным комфортом располагается Джинён. Он смеётся и стряхивает капли с сумки: — Ну ты и шустрый. Джексон растекается по сидениям и душераздирающе зевает. — Я спать хочу, а он сто процентов опять будет орать на весь салон, — и валится Джебому на колени, — это невыносимо.