Сироп от кашля

Джебом едва успевает закрыть дверь ванной и включить воду в душе, прежде чем складывается пополам от сотрясающего его кашля. Внутри всё движется и булькает, чёртовы лепестки до боли раздирают горло, а потом выходят наружу вместе с кровью. Он беспрерывно выплевывает их в раковину и торопится смыть алые разводы со стенок. Из глаз текут слёзы, и он утирается рукавом рубашки, смазывая тени с глаз. Джебом стоит над раковиной, восстанавливая дыхание. Он ненавидит себя, своё отвратительное поломанное тело и весь мир заодно, за то, что вся эта хрень вообще существует. Он устал. Ужасно устал врать всем, что всё нормально. Устал прятаться по углам, ожидая, пока его прекратит выворачивать, пока сможет снова нормально дышать и стоять так, чтобы его не трясло. А дышать нормально становится всё сложнее. Сначала он не обращает на это внимания: сентябрь в Сеуле невыносимо жаркий и одновременно дождливый, так что дышать из-за постоянной духоты тяжело всем. Но Джебом замечает, что ему просто не хватает воздуха. Будто объем лёгких уменьшился раза в два. На каждой репетиции он так нервничает, что путает текст, забывает слова, и не может взять привычную высоту нот. Джебом умывается, а потом, стянув с себя одежду, становится под душ. У них сегодня с самого утра была репетиция к шоукейсу, затем они два часа мучительно простояли в пробке, а едва вернувшись, Джексон потащил его выпить, потому что “Давай-идём-потом-будет-некогда-быстрее-быстрее”. Джебому сначала эта идея кажется откровенной дерьмовой, но потом, зайдя в общежитие, он натыкается взглядом на груду коробок. Повсюду валяются вещи, о существовании которых он даже не знал, и сразу вспоминает, что, по-хорошему, им бы разобрать и по-человечески собрать всё для переезда. Но ему настолько не хочется этим сейчас заниматься, что быстро разворачивается и, пока никто не видел их побег, цепляет Джексона за рукав рубашки, и они сбегают вниз прямо по лестнице, боясь столкнуться с кем-нибудь в лифте. Они тянут две бутылки вина до самой ночи, обсуждая всё подряд, начиная работой и заканчивая последними новостями от родителей. Возвращаясь обратно, громко смеются всякой ерунде, хотя совсем не пьяные, пугая прохожих. Уже около общежития Джебом просит подождать немного и вытаскивает из сумки остатки их ужина из ресторана. Он мнётся, застеснявшись, а потом быстро заворачивает за угол. Свет фонаря сюда практически не доходит, так что ему приходится сильно щуриться. Он шарит взглядом по мусорным бакам, и, не видя никого живого, тихонько зовёт: — Кис-кис-кис. Откуда-то из темноты, сверкая глазищами, выбегают котята. — Вот вы где, — говорит Джебом и разворачивает пакет с остатками мяса, — а я вам принёс ужин. Он присаживается на корточки, выкладывает всё прямо на асфальт и смотрит, как пушистые комочки опасливо подбегают к нему и, хватая куски, оттаскивают в сторону. Они жадно заглатывают мясо, чудом не давясь. Он тянется погладить, но котята шарахаются в сторону и зло рычат, думая, наверное, что отнимет. Позади раздаются шаги, а потом рядом с ним присаживается Джексон. — Так ты тут кошек подкармливаешь, а я думал, что тебе опять плохо. Хорошенькие, — он тоже тянется погладить, но получает предупреждающий мяв и быстро одергивает ладонь, — ууу, злые какие, даже не тронь. Совсем как ты. Не хочешь их забрать? Скоро у нас будет просторно, а Ёнджэ всё равно съехал вместе со своей аллергией. — Возможно, — говорит Джебом и поднимается. Потягивается, шумно зевает и тянет Джексона за ворот майки. — Идём. Поздно уже. Тот пружинисто встает на ноги и шустро сдвигает Джебому панаму с макушки на глаза: — Она ужасная, Джебом. И не морщись так, ты мне разрешил. — Уже жалею. Они возвращаются в общежитие, стараются никого не разбудить и ничего не уронить, потом Джексон долго плещется в душе, а Джебом валяется в комнате под вентилятором на полу, закинув ноги на кровать. Он думает, что день получился замечательным, а кошек действительно можно будет забрать, чтобы Норе не было скучно. И даже идея разрешить Джексону звать его просто по имени не кажется такой дурацкой и неправильной. А потом его скручивает кашель, и он едва дожидается момента, когда сможет закрыться в ванной. Он стоит под душем и лихорадочно соображает, перебирает бесконечные “Если”, “Как” и “Зачем”. Джебом уже месяц не хочет даже допускать мысли о. Бесконечный самоанализ убивает его быстрее, чем зараза, разрастающаяся внутри. Ему хуже с каждым днем, а он боится. Боится того, что ошибся, и признание его не спасёт. Боится — что спасёт. Он катастрофически не хочет своими руками рушить то, что все вместе они выстраивали кучу времени. Не хочет утратить доверие, дружбу, единство. И одновременно, осознает, что, даже если не сделает это, не признается, проклятая “Ханахаки” просто убьёт его. Очень скоро они найдут его где-нибудь в ванной, или в собственной постели, задохнувшимся или захлебнувшимся собственной кровью, а может и рвотой. Возможно, в сети потом напишут, что это приступ эпилепсии, передозировка наркоты или просто остановка дыхания во сне. Джебом устало утыкается лбом в стенку душевой и выкручивает кран с холодной водой. Кожу колет, и он весь моментально покрывается мурашками, а зубы начинают стучать друг о друга. Он надеется, что сейчас из головы у него вместе с водой вытекут все лишние мысли, а он пойдёт и сделает то, что должен был сделать месяц назад. А то и больше. И пусть страшно, и пусть потом будет больно. Он скажет как есть, как думает, как чувствует. И пусть горит всё синим пламенем. Пока Джебом доходит до комнаты, вся решимость испаряется, как капли воды с его кожи. Перед самой дверью он тормозит и застывает, кусая губы. Он не может сделать шаг. Страх рождается в затылке, высушивает рот, и разливается тревогой где-то под солнечным сплетением. И эта трусость так злит, что Джебом буквально вталкивает себя внутрь. Дверь с резким хлопком бьётся о стену. Ну, что за придурок… Он торопится прикрыть дверь, надеясь, что никого не разбудил, а потом ступает внутрь темноты. Глаза всё никак не могу привыкнуть, так что Джебом идет к кровати просто по памяти на ощупь, пытаясь угадать, бросил ли Джексон как обычно свои тапочки посередине комнаты или убрал в сторону. “Нет, он не исправим”, — думает, спотыкаясь. — Извини, — раздаётся в темноте, — я забыл. Джебом добирается до их кровати и, наконец, может увидеть хоть что-то. — Джексон, ползи наверх, имей совесть. И так жарко невыносимо. — Ну уж нет. У тебя тут очень хорошо дует, — он сдвигается к стенке, оставляя место рядом, — ложись поговорим. — А тебе есть что мне сказать? — Джебом, глубоко вздохнув, аккуратно укладывается на край. Он очень старается занять как можно меньше места и, по возможности, не касаться Джексона. Но они слишком большие для одной кровати, и как не укладывайся — всё равно дотрагиваются друг до друга. Последний месяц, как раз после того, как он начал чувствовать Джексона рядом, Джебом болезненно ощущает каждое касание и не может остановиться разбирать свои эмоции в этот момент практически на молекулы. — Я надеялся, что тебе есть что обсудить со мной. В темноте ничего толком не видно, но Джебом знает, что тот смотрит на него. И даже может представить как. Джебом всё молчит, пытаясь придумать с какого конца начать разговор, но Джексон, как всегда, работает на опережение. — Ночью ты задыхаешься. А днем бегаешь по углам, видимо, надеясь, что никто не заметит. Не то, чтобы я подслушивал, но ты в ванной кашлял так, что слышно было даже тут. И, если тебе интересно, шум воды мало помог. С тобой что-то происходит? Джебом всё молчит. Он никак не решит, сколько нужно рассказать. И нужно ли вообще. Джексон и так последние полгода только и делает, что беспокоится. Излишние подробности сделают только хуже. — Не придумывай, — говорит Джебом как можно более спокойно и непосредственно, — я просто перепил. И, меня, ну… тошнило. Не хотел, чтобы… — Пф, — Джексон его перебивает, — мы выпили всего две бутылки. Уж мне то мог бы не врать, я прекрасно знаю сколько тебе нужно выпить, чтобы стало плохо. В голосе отчётливо слышно обиду, и Джебому досадно за то, что так и не научился нормально врать. Тишина между ними становится некомфортной, и это очень отличается от того, к чему Джебом привык в их общении. Он даже как-то весь сжимается и болезненно напрягается. — Не хочешь говорить, да? А я думал — мы друзья. Джексон переворачивается на другой бок, отвернувшись. А Джебом размышляет, глядя в темноте на чужой затылок: “Я тоже думал, что мы друзья, но всё испортил”. — Эй, Джексон, — зовёт он негромко и тычет в него пальцем, — а ты был влюблён? Ответа нет так долго, что Джебом решает — Джексон либо смертельно обиделся, либо просто успел уснуть. Но тут кровать скрипит, и Джексон, кажется, приподнимается, и следом раздаётся щелчок выключателя. В глаза бьёт тусклый свет их лампы, Джебом пытается проморгаться слезящимися глазами, а потом утыкается взглядом в озадаченное лицо напротив. — Ты же знаешь, что был. — Я знаю, что ты встречался с девушкой, а не о том, был ли ты в неё влюблён. — Я не встречаюсь с теми, в кого не влюблён. Кто вообще так делает?! Джебом хочет ответить, что, вообще-то, куча народа так делает, но понимает, что сейчас снова начнет кашлять, поэтому старается дышать поглубже, надеясь остановить приступ. Почувствовав, что может вдохнуть нормально, снова спрашивает: — А как ты понял? — Ты о чём? — Как ты понял, что влюбился. — Не знаю, — Джексон пожимает плечами, — просто… Просто мне хотелось постоянно быть рядом, дотрагиваться, заботиться, бесконечно говорить. Еще хотелось поделиться с миром тем, что я счастлив: кричать на улице, песни сочинять, обнимать всех подряд. И поделиться своим миром с этим человеком тоже очень хотелось. Таскал её, помню, в караоке и заставлял петь песни Big Bang. Она их терпеть не могла, но пела… И как только выдерживала меня с моим синдромом дефицита внимания. Джебом слушает его и думает о том, насколько это всё отличается от того, что сам он сказал в пьяном бреду Никкуну. Насколько это всё отличается от его первой недолюбви. — А ты? — слышит Джебом, — Ты был влюблён? Или… стой, или ты сейчас влюблён? К чему вообще это всё? — Я… не знаю, правда. Раньше думал, что, да. Но сейчас не уверен. Ни в том, был ли влюблён раньше, ни испытываю ли влюблённость сейчас. Они снова молчат. Джексон переворачивается на спину, и сразу занимает собой большую часть кровати. Касается голым плечом, и это ужасно отвлекает. Очень хочется отодвинуться и почесаться, но двигаться некуда, а чесаться и вовсе неудобно. В голове крутятся слова Джексона о его “симптомах” влюблённости, и Джебом, очень ярко представив реальность последних месяцев, начинает хихикать. — Хочется дотрагиваться, заботиться… Знаешь, по твоим словам могу сделать вывод, что ты в меня давно и безнадёжно влюблён. Пройти мимо не можешь, чтобы не дёрнуть. А про твою заботу обо мне можно легенды… Он не договаривает, потому что видит, как на него смотрит Джексон. — Знаешь, — говорит он, снова развернувшись к нему, — если быть честным, я тоже думаю иногда, что веду себя как влюблённый по уши придурок рядом с тобой, но потом вспоминаю какая ты задница… — Эй! — Джебом бьёт его кулаком в плечо, а Джексон делает вид, будто сейчас умрет от боли. — Ты чего дерёшься! Совсем как Ёнджэ, блин... Ему хотя бы можно дать сдачи, а перед тобой я совершенно беспомощен. Рассыпешься еще от старости ненароком, хён. Он специально делает упор на “Хён”, а Джебом закатывает глаза и продолжает мутузить его куда придётся. Они возятся так немного, а успокоившись, Джексон спрашивает: — Почему ты не уверен? — Э? — Ну, влюблён ты или нет. — Потому что, видимо, я никогда и не был влюблён, — он с трудом озвучивает эту очевидную для всех, кроме него самого, мысль. Даже думать об этом было стыдно, а сказать вот так вслух — и вовсе невыносимо смущающе. Джексон снова ворочается, копошится и, по правде, жутко мешается, практически сталкивая Джебома с края. — А что нужно, чтобы ты убедился, что, да, влюблён? — Всплеск окситоцина, видимо, — иронично бросает Джебом, пихает Джексона ближе к стене и укладывается на кровать нормально. — Причём тут окситоцин? — Это долгая история, Джексон. Давай… давай спать, ладно? Он не может это сделать. Просто не может. Ни сегодня, ни когда-либо еще. Лучше задохнется насмерть. — Ну, нет, стой, мы не закончили. Что нужно, чтобы этот твой всплеск произошёл? — Джексон, это всё такой бред, даже думать не хочу об этом. — Нет, давай уже, раз начал. Спать тебе не дам, пока не скажешь. Ты знаешь, какой занозой я могу быть, — и он, отчаявшись улечься свободно, придавливает Джебома сверху. — Слезь с меня. — Не слезу, некуда. Так что там с окситоцином, всплесками и любовью? Он пялится на него и комично гримасничает, затем беспардонно тянет за щеку, бесконечно повторяя “Скажи-скажи-скажи”, демонстрируя, что покоя сегодня не будет. — Это будет звучать абсолютно по-идиотски, — сдаётся Джебом, видя, что от него не отстанут, и решает сказать полуправду, — но, если очень кратко: спасёт положение только поцелуй принцессы. Джексон смотрит на него, прищурившись: — Ну, с принцессой-то проблем как раз нет. А поцелуй можно быстро организовать. Ради благого дела. — Джексон, ты чего? — Джебом смотрит на него снизу, немного приподнявшись, — что говоришь такое? — Я просто перепил? — Мы выпили всего две бутылки, — повторяет за ним медленно Джебом. — И до чёртиков пьяные. Оба. А потом коротко чмокает в губы. Джебом зажмуривается, как ребёнок, и задерживает дыхание. Каменеет весь разом, лежа под Джексоном, и не уверен в том, что это вот сейчас было. А потом его даже пот прошибает: ладони моментально становятся мерзко влажными, а сердце бешено заходится где-то в горле, вытесненное со своего привычного места разросшимся внутри ужасом. Джебом открывает глаза и упирается взглядом в серьёзного пьяного до чёртиков Джексона. Тот смотрит на него, будто считывает каждую эмоцию, обдумывает и запоминает, стараясь ничего не упустить. — Ну что, как там твой окситоцин? Плещется? Голос у него хриплый и низкий, и от этого снова мурашки по рукам. Но Джебом даже не обращает на это внимание: он завороженно смотрит на то, как зрачок заполняет радужку глаз Джексона. — Джебом? — По-моему, у меня сейчас кортизол с адреналином зашкаливают, — едва слышно произносит Джебом. Пытается приподняться и одновременно выползти из-под Джексона, но тот не двигается с места, и приходится полусидеть-полулежать придавленным дальше. — У тебя глаза, как у человека под кайфом, — говорит Джексон, и еще раз спрашивает, — Ну так? Что там с твоей влюблённостью? — А с твоей? — отвечает вопросом на вопрос Джебом. — Думаю, я не понял. Надо… Надо повторить. — Надо повторить, — заторможенно подтверждает и даже кивает, — как-нибудь… Хочет добавить “Потом”, но “Как-нибудь” наступает гораздо быстрее, чем Джебом успевает додумать мысль. Потому что Джексон всегда очень скорый на решения, очень смелый и очень неотвратимый, словно движущийся поезд. Он снова тянется к нему и тычется сухими, съеденными до болячек, губами. Джебом в этот раз держит глаза широко распахнутыми, но все равно ничего не видит из-за оцепенения и шока. Машинально немного наклоняет голову, и они неловко трутся друг о друга носами. Очень близко. Ближе, чем Джебом привык подпускать к себе. Во всех смыслах. Он чувствует, как Джексон вцепляется ему в затылок и влажно прихватывает губы. Джебом дергается, и панически пытается отодвинуться, но двигаться некуда — позади спинка кровати, а вокруг один сплошной Джексон. Дурной, распаленный и жадный. Отчаянно старающийся, как и сам Джебом, понять самого себя. А потом в его голове очень ярко и пронзительно сияет мысль “Разве не это тебе было нужно”? Джексон неуклюже двигается к нему еще ближе — хотя, казалось бы, куда ближе — и, приоткрыв рот, судорожно дышит, разорвав их почти поцелуй. Смотрит в упор, продолжая слегка касаться губами губ, и хочет что-то сказать. Скорее всего что-то глупое и дико неуместное. Джебом совсем ничего не хочет слушать, так что, вновь крепко зажмурившись, подаётся вперёд и неумело целует в ответ. Господи, когда он вообще делал это последний раз? Куда деть руки? Как не задохнуться? Почему им мешают носы, хотя не должны? Дальше все мысли разом вылетают из головы, потому что он пробует вкус Джексона. Губы у него солёные и слегка горчат, а внутри — сладко. Наверное, из-за его новой детской зубной пасты с ягодным вкусом. А еще его рот приятно теплый, влажный и очень отзывчивый. Джебом в этот момент ужасно завидует всем девушкам, которым довелось с ним, Джексоном, целоваться. Потому что, возможно, прямо сейчас происходит лучший поцелуй в его жизни. А потом он ойкает от неожиданности, резко отстраняется и не сильно бьётся затылком о перекладину кровати за спиной. Джексон замирает перед ним и начинает шумно извиняться. — Извини, я случайно, — щурится, стараясь разглядеть лицо Джебома, — Покажи. Джебом быстро зализывает ранку, и, подставившись под свет лампы, сдавленно говорит: — Что у тебя за зубы такие… Джексон аккуратно кладёт ладонь ему на лицо и оттягивает нижнюю губу большим пальцем, чтобы посмотреть на боевое ранение. — Больно? У меня пару дней назад зуб откололся, и, ну, вот… Он всё держит его, но теперь смотрит прямо в глаза. Зрачки всё еще огромные, и выглядит Джексон немного безумным. От этого как-то не по себе, и очень хочется отвернуться. А еще у Джебома ужасно затекает примерно всё, и он осторожно пытается, наконец, сменить позу, но Джексон до смерти сосредоточенным взглядом приколачивает его на место. — Прости меня, — снова извиняется и, словно набравшись храбрости, хрипло продолжает после долгой паузы, — не знаю, как там дела с твоим непонятным окситоцином, но я, кажется, всё-таки безнадёжно влюблён. Джебом глупо таращится на него, продолжая механически слизывать сочащуюся кровь. И не может ничего сказать. В голове шумит, и никак не укладываются события последних минут. Его только что поцеловал Джексон. Потом он сам его поцеловал. И, вот же блядь, ему понравилось. Очень. И Джексон, кажется, отчаянно пытается спасти ему жизнь, сам того не зная. Они смотрят друг на друга, всё еще сцепившись. Джексон, должно быть, уставший ждать хоть какой-то реакции, решает, всё же, слезть с него. Он прячет глаза и, глядя куда-то в сторону открытого окна мямлит невнятно: — Если хочешь...если так надо, то давай просто забудем, ладно? Сделаем вид, что напились, были не в себе, или что там говорят в таких случаях... Джебом открывает уже рот, чтобы возразить ему, но тот снова отворачивается носом к стене и выключает свет. А следом, видимо передумав, и вовсе порывается встать и уйти. Джебом цепляет его за предплечье и тянет обратно. Ему так стрёмно, что он не даёт Джексону лечь к нему лицом, но тот всё равно укладывается как хочет, задевая его коленками. В темноте опять ничего не видно толком и это, по идее, должно помочь, но Джебом всё равно молчит. Он просто продолжает лежать, открывая и закрывая рот, как рыба на берегу, и не знает что сказать, как начать. И воздуха ему тоже не хватает, потому что со всеми этими волнениями, он просто не успевает дышать. В жизни бывают моменты, когда хочется свернуться клубком, зажмуриться и прогнать вон все последствия своей глупости. И, кажется, он в нём застрял, в этом моменте. Сам загнал себя в эту душную темноту, наполненную сплошными неловкими паузами, а теперь никак не может заставить себя выйти из неё. Трус и слабак. — Я всё понял, — говорит в никуда Джексон, глубоко вздохнув, — Сомневался сначала, не верил, потому что, ну… Ты — это ты. Пока Джебом пытается сообразить, что бы это могло значить, Джексон продолжает: — Ты себя со стороны видел? Зря не смотришь видео от фанатов, очень помогает различать детали, которые не видишь, находясь внутри действия. Я так смеялся над нашим интервью, когда ты с суровым видом говоришь о том, что не любишь, когда тебя трогают. Причем все вокруг кивают, подтверждая, что, мол, да, жуткий недотрога, но никто не видит, как я держу тебя за руку, и ты совсем не против. На самом деле, ты, наверное, даже и не заметил. А еще я знаю, что ты скучаешь, когда меня нет. Джинён всегда жалуется по телефону, что ты злой и шипишь на всех чаще обычного. А стоит мне вернуться, ты умудряешься сделать всё, чтобы я обратил на тебя внимание. В своем духе, конечно. Это очаровательно, Джебом. И, что еще более очаровательно, этого ты тоже не замечаешь. Твоя неуклюжая забота, твои дурацкие ночёвки в гостиной на диване, пока я отсыпаюсь в комнате на твоей кровати — да, я делаю это специально — твои бесконечные мне уступки... Всё это, вроде бы, втискивается в рамки дружбы. Но ты смотришь, Джебом. Ты зависаешь и смотришь так, будто разбираешь меня на сувениры. До смешного доходило: ты пропускал вопросы на интервью, натыкался на мебель, господи, да ты даже ходил со мной за дурианом в Таиланде, хотя не выносишь его на дух. Стоял и смотрел, пока я его ел. Даже пытался не морщиться. И в какой-то момент я сам начал понимать, что моё желание стоять рядом с тобой вызвано уже немного другими чувствами и эмоциями. Перепугался, конечно. За тебя, в первую очередь. И запретил себе. Вообще всё запретил. Не важно, что не справлялся, но честно ответственно пытался. А ты совсем мне в этом не помогал, хах. И из-за этого я продолжал думать о том, что у нас это всё может быть взаимно и обоюдоостро. Очень хотелось как-то проверить, но ты резко замкнулся, и стало совсем страшно. Но я убедился тогда, на кухне, когда сказал, что ты мне всё прощаешь, потому что любишь. Если честно, то ляпнул, не подумав. Знаешь же: сначала говорю, а потом думаю. Раньше бы мы все вместе посмеялись, и я обязательно получил бы от тебя пару тумаков, но ты стоял словно громом пораженный. И сыпал бесконечно этот дурацкий кунжут, который я терпеть не могу. У тебя лицо в этот момент было... будто ты достиг просветления и одновременно очень обиделся на мироздание. Словно ты всю жизнь существовал как-то не так, а тут прозрел. Ты за секунды успел показать всю палитру эмоций: от дикого разочарования, до полнейшего смирения. Джексон, от долгого говорения, начинает хрипло сипеть. Он пару раз шумно сглатывает и продолжает вгонять Джебома в глубокую панику: — Я на самом деле не знаю, кто из нас начал это всё первым, кто кого поощрил, кто принял чужие правила игры. Скорее всего, это моя вина, потому что… всегда хотел быть к тебе ближе. Сначала, хотел иметь право быть тебе равным, а потом это всё переросло в желание просто быть для тебя первым. Ты и представить себе не можешь, насколько я завидую Джинёну, что он с тобой настолько давно, что у вас есть общие тайны, общие шутки, жесты одни на двоих, этот ваш проклятый JJProject… Джексон как-то неправильно вдыхает и начинает жутко сипло кашлять. Он никак не может перестать, а Джебом быстро поднимается и идёт на кухню за водой, надеясь, что это не будет расцениваться позорной капитуляцией. Он долго стоит, опершись на раковину, глядя на то, как вода бесконечно переливается через края стакана. Джебом всё продолжает облизывать губы, их жжёт ужасно, и внутри тоже всё жжётся и зудит. Ему вообще в целом дурно и странно. Грудь раздирает ужас от необходимости принять решение, потому что нельзя эту проблему, эту ситуацию, этот вопрос оставлять открытым. Они оба виноваты в этом. А Джексон сделал свой ход. Когда Джебом возвращается, то Джексон уже не кашляет. Он лежит, свернувшись у стены, уткнувшись в подушку. Другой бы решил, что он спит, но Джебом знает, как Джексон дышит, когда засыпает. Стакан отправляется на тумбочку у кровати, а Джебом, судорожно вздохнув, укладывает себя обратно. Он всё медлит, глупо вытянув руки, а потом нерешительно кладёт их поверх напряженной спины Джексона. Придвигается ближе, и тыкается лбом в плечо. Джексон дёргается, видимо, от неожиданности, а потом сразу как-то обмякает, будто поняв всё то, что Джебому следовало бы ему сказать. Вентилятор, их единственное спасение от жары, треплет Джебому чёлку, и от этого хочется чихнуть. Он морщится, трётся носом прямо о спину перед ним и глубоко вдыхает. Кожа пахнет чем-то непривычным и новым. Джебом зачем-то пытается разобрать этот запах, и дышит-дышит-дышит, наконец-то, дышит во весь объем лёгких. — У меня новый гель для душа, — внезапно говорит Джексон едва слышно в подушку, — утащил пробник из отеля в Шанхае, а потом заказал целую коробку. Он...Он напоминает мне о доме. У бабушки всегда пахло свежим чаем и пионами, — он снова коротко вздыхает, — Ты, наверное, не помнишь, но пионы — мои любимые цветы. — Помню, — глухо ему в спину отвечает Джебом. Закрывает глаза и, наконец, дышит полной грудью.