Красные вспышки чёрно-белой камеры

      (на разбитых самолётах проворачиваем стартеры)       Никита уныло хлюпает по осенней слякоти своими пиздец-какими-стильными вэнсами. Ебаный модник в мухосранскоподобной Аркадиевке, где из культурных мест — только обшарпанный культпросвет, в котором он учится на фотографа. Де-юре. На деле — ширяется на переменах, проёбывает пары с задротом Валиком из шестой школы и тупо тонет в этом болоте постсовкового постмодерна. И всем похуй, потому что батя за всё заплатит.        Над железнодорожными путями кружатся вороны, слетевшиеся на запах гнилого. Мёртвого, как они с Валиком, два долбоёба, возвращающиеся домой после очередного алкорейва; как рыба, выбрасывающаяся на грязные пляжи у местной реки (а в Орегоне каком-то и не окуни, а киты пели б перед тем, как сдохнуть, но что в Рашке этой петь); как мечты остаться на разных концах системы координат: было бы лучше и дальше ненавидеть друг друга после той пиздилки в культпросветовской общаге.        — Никит, смотри, тут опять дохлая синица, — полубезразлично, но с тенью некоторого (научного, задрот же) интереса сказал Валик, кивая в сторону рельс. Жаль, что камера осталась где-то на хате, хотя, может, и хватит уже пополнять кучу однообразных фоток трупов новыми экземплярами.       И если бы Никита был поэтом, а фотографии — стихами, то можно было бы сказать, что он скатился и исписался.        — Она сейчас выглядит живее тебя, лолкек, — ядовито шутит он в ответ и непроизвольно поднимает глаза к небу. Обесцвеченное небо шрамом рассекает белый хвост самолёта, которого здесь уже давно нет.        (вперёд — в небо из пивных бутылок, спаленных окурков, развивая скорость где-то сто минут в секунду)       А вчера они под приходом увидели две луны. Точнее, Никита увидел, а Валик ли — непонятно, он просто радостно кивал на Никовы восторги (редкое явление та радость, это наверно прописанные таблетки вместе с кислотой работают лучше). Полгода назад бы скажи ему об этом, так он просто охуел от счастья б — горел это штрих науками, считать расстояния до звёзд и химичить любил. Сейчас под другой химкой химичат они между собой. Скажут, мол, пидоры? Да кто рискнёт связываться с Никиткиным батей и на сына его пиздеть. По крайней мере, ему очень сильно хотелось в это верить, ведь столько натворил — хочет жизнь жить ярко и с азартом, а жизнь-то горела, как сгорают в атмосфере метеориты. В каждой минуте — сотня, сто одиннадцать таких минут, и состарятся они с Валиком раньше, чем позаканчивают свои шараги.        — Так шо, Валик. Хочешь ещё в небо?       — Конечно, ебать, — голос его, похмельного, немного оживился. Дурак, что небо любит, оно пахнет авиакатастрофами и холодом. — А что ты спрашиваешь?        — Я вот думаю, нахуя это небо любить. Ни дядька там не сидит никакой, чтобы принимать души святых панков-великомучеников… Панки, хой, ёбн.        — Ты за тех двух?.. Ну оту «мальвину», подругу… Маши. И её красотку-подружку. Ну, если там и есть пристанище для панков, творивших добро, то мы туда не попадём, Никит.       Они затихли. Никита не зря думал об этой парочке лесбух, ведь к смерти обеих причастен сам. Потому и летит он по жизни на всех парах, как самолёт, устремившийся в горный массив. Потому и делает то, чего раньше и не собирался: накуривается каждый день, сосётся с Валиком, фоткает трупы синиц (экология-то ебаная, даже к птицам небо беспощадно) — обязательно в чб. И живёт будто в чб, пытаясь увидеть цвет.        Похуй уже. Всё похуй — Марк Иосифович скоро и Никиту пришибёт. Сначала, правда, выебет Машку — главное, Валику этого не говорить, его до сих пор коробит с её имени, не отпускает слишком долго, как с хуёвой травы…       — Так шо задумался, Никит? — спросил Валик, и было слышно, как его зубы стучат. Не надо было даже спрашивать, всё равно дебилом назовёт: красная Никова куртка в секунду оказалась у него на плечах.       — Дебил, зачем? — так и случилось.       — А мне нахуя?        Хотя Никите тоже холодно — но летя на разбитом самолёте, он скоро обуглится, что там согреться. Это Валику жить и жить, если не сторчится (а он сторчится) — ему и куртка.        А голова после рейва болела так, будто с неба ебошил железный дождь. Интересно, когда Марк Иосифович прострелит ему голову, намного ли будет больнее?..        (развивая скорость сто минут в секунду)